(Не)последние Рюриковичи

Казимир проснулся и резко сел, глотая воздух. Его сердце учащенно билось, и, хотя сквозь шатра виднелись пятна утреннего солнца, перед его внутренним взором горели яркие образы битвы. Он слышал скрежет клинка о клинок и глухой стук булавы о щит. Чувствовал, как меч впивается в плоть, и видел, как кровь хлещет алыми струями, блестящими, словно шелковые ленты. В Тушино приняли не бог весть как. Пан Мнишек, воевода сандомирский, староста львовский и самборский, а еще ныне отец русской государыни встретил Казимира стоя возле покрытого ковром стола, на который опирался рукой. Едва ступив за тяжелую красную занавесь, что закрывала вход в комнату, молодой шляхтич увидел, что пан Мнишек стоит, чтобы не предлагать гостю сесть. Обтянутые синими чулками со стрелками кривые ноги его с исковерканными коленями сами по себе, без помощи рук, не могли, казалось, держать тяжесть округлого, обнесенного рядом золотых пуговиц брюшка. Был он без шапки – чтобы не снимать шляпу перед посетителем, уголки губ в коротко стриженной бороде под седеющими усами хранили гримасу отчуждения. «Что?» – словно бы говорил он, пропуская без внимания учтивое представление. Обронив затем несколько общих слов, Мнишек с холодной чиновностью добавил: — Добро пожаловать. Чем больше у нас людей, тем лучше. И, тем не менее, уловил, что при всей кажущейся незаинтересованности, пан Ежи, между тем,исподтишка на него посматривает. Узкие иноземного пошиба кружева на обнимающем шею воротнике подпирали голову. Под глазами набрякли темные, нездоровые мешки. Жестом велел слуге налить пришельцу вина. — Пан Станислав Костка, воевода при его милости наияснейшем короле Стефане Батории? Это имя осталась там же, где-то в детском краю, за которым рябили чуприны гайдуков. Дети, стихая после сдержанных замечаний панны, хихикали, исподтишка толкались и дразнили друг друга. Знатные дамы, значение которых возрастало по мере приближения к голове стола, тоже были немногословны, оставляя общий разговор хозяину. Но, если роняли слово, то в полный голос, поглядывая с ласковой усмешкой на соседок, если вздыхали от сердца, озирая череду блюд с разноцветными водками на яркой клетчатой скатерти. Казимир позволил себе расшалиться – до пира батюшка, красный, словно вареный рак, спустил с лестницы мачеху, и, как ни крути, следующим должен быть он, виновен или нет, неважно. Усвоил также, что подводить его к мысли о сочувствии сродни толканию груженной валунами телеги вверх по склону холма. Да и просить Казимир не стал бы, не стал бы унижаться, пусть и засек до смерти. Короткая заминка – потребовалось все же усилие, чтобы удержаться и не лезть в родственные счеты, уже не мальчик, но молодой мужчина загадочно улыбнулся, став удивительно похож на хищника лесов: — Родитель он мой. Обмакнув перо на столе в плоскую серебряную чернильницу с узким горлом, тщательно стряхнул излишек, обтер кончик пера о закраину, сделал вид, что осматривает его. Пан Мнишек вскинул брови и покачал головой, как бы изумляясь стечению обстоятельств. — Род Костка… это род! – глубокомысленно изрек он. — И что же привело Вас сюда, в Тушино? — Как и прочих — легкие деньги, персидский шелк — караванами. Толпы рабов. Золотом выстланные купола, одного золота на куполах и правнукам хватит! — в лихорадке разбегающихся чувств постарался отыграть расчетливость каждого шага и движения. Ничего лишнего. За дубовой дверью, запертой изнутри засовом, в коридорах раздавались невнятные голоса подвыпивших с утра гусаров. После аудиенции Казимир все же оглянулся – на забрало высокой бревенчатой башни. — Ничего, хлопцы… — сказал громко ждущему его отряду, чтоб не оставалось неясностей. — На коронной службе не пропадем! Что приуныли?! Хотя вскоре выяснилось — они не просто тут пропадут, они головы свои сложат. Шляхтичи пришли сюда за богатствами и удовольствиями — этого они требовали от населения. По началу каждый надеялся, что рано или поздно воротится домой, к родному очагу, залижет раны — и с помощью честного Креста и снисходительной, всепрощающей Матки Бозки начнет все сызнова на просторах любой другой страны, столь же бестолковой и несчастной, как Московия. У русских приверженцев Димитра не было этого тыла. Для них всякий сторонник Шуйского — барин или холоп, мужчина или женщина, старик или ребенок — являлся врагом, которого надо уничтожить, чтобы самому не быть уничтоженным. Чтобы не умереть с голоду. Чтобы не быть убитому самому. Чтобы оставить за собой выжженную землю, на которой уже не сможет прорасти даже самый малый росток отмщения. Казак по прозванию Наливайко — тезка мятежного казацкого атамана, пойманного и казненного за несколько лет до этого — отметил свой путь кровавыми оргиями, напугавшими даже видавших виды наемников. Этот Наливайко зарезал собственноручно девяносто трех человек. Не отставали и москали — пленным навязывали на шею камни и бросали в воду, расстреливали их из самопалов, иным перебивали ноги. По примеру других Казимир взял привычку иметь запасную пищаль, на крайний выстрел для себя, если деликатно выразиться. Их противники ничего не стыдились. Рассказывали, что, лишь только вскрыли гроб настоящего Димитра, тотчас начались чудесные исцеления, ну а в Москве они просто валом повалили: в первый день исцелились тринадцать болящих, на другой день — еще двенадцать. Да ведь на каждый роток не накинешь платок, один торговец бил себя в грудь и каялся, что продал государевым людям своего сына, хлопчика семи лет — как раз возраста убитого Димитра. А потом узрел тело сына во гробе. Мертвый был одет в иное платье и вовсю творил чудеса!. А ведь это один подлог: всякие здоровые плуты приходят и притворяются, будто они хворы были и выздоровели, поклонившись мощам. Как рыцарь, он получил всестороннюю воинскую подготовку, а в фехтовании проявил особый талант. По юности противники недооценивали его гибкость, скорость и чувство равновесия. Теперь вкладывал в удары всю силу своей ярости, но разум при этом оставался трезвым. Часто видел, как люди в горячке битвы раскалялись добела, и обычно они погибали. Обретя размеренный ритм, лях прорубался сквозь сечу, словно танцевал смертельный танец, находя все новых и новых партнеров по мере того, как падали старые. Казимир вырывал знамя из земли и водружал его снова в очередном месте, выбранном для танца. Лезвие его сабли рисовало узор из причудливых алых завитков, а удары, приходившиеся на щит, превратили родовой герб всего лишь в пятно. Центр Шуйского бился отчаянно, но края были слабыми, они начали крошиться, а без их поддержки хребет распался под непрерывным натиском панских и казачьих хоругвей. Численное преимущество обернулось избыточной плотью, лишенной соображения и воли. Внезапно Казимир обнаружил, что ему не с кем танцевать, разве что с крестьянами, размахивающим косами и вилами. Оскалив зубы, с пересохшим горлом, шляхтич поскакал к обозу, полный решимости добраться до него прежде грабителей. На краю мелкой, кое-как выдолбленной могилы донцы разденут трупы, снимут грязное, вшивое, в пятнах исподнее и уж, будьте покойны, перещупают швы и подкладки прежде, чем отдать вещи прачке. Ничто не пропадет. Голыми на этот свет пришли, голыми и уйдут. — Ату ее! Хохот, крики, завывания, от которых кожа коней вскипала потом, собаки заходились в неистовом лае, неслись казаки в погоне за добычей. И раньше никого не щадили, в этом они видели единственный способ выйти из своего униженного положения или расквитаться за него — и с царскими войсками, защитниками притесняющей их власти, и вообще со всяким московским человеком. Они не только грабили то, что им годилось, но и уничтожали все подряд ради одной только злобной потехи: бросали в воду и навоз, утаптывали копытами своих лошадей съестные припасы, которые не могли съесть на месте или увезти с собой. Если не удавалось сжечь дом, они непременно старались выломать в нем по крайней мере двери и окна, чтобы сделать его негодным для жилья, жгли домашнюю утварь и всякое имущество. Теперь вот видели за старухой гнались, они хотели только одного: настичь, догнать, схватить!.. Это было смешно: насколько ненавидел Заруцкий поляков, столько же ненавидел и московитов, насколько пренебрегал католической верой, столько же презирал и православие. Поэтому сколько бы ни приобретал своей легендарной храбростью, он терял гораздо больше, когда называл кавалеров Речи Посполитой бабами и щеголял своей бесчувственностью. — Виват победителям, атаман! — подняв своего жеребца на дыбы, Казимир встал между преследователем и беглянкой. Отношения их с Заруцким уже нельзя было испортить. В этом и состоит преимущество общения с негодяем – нечто, в целом, довольно уродливое, но, за неимением лучшего, довольно забавное. Кончик острого носа немного шевельнулся, ловя запах крови и дыма, прежде чем приветствовать ответной «здравицей». — Куда уж до твоей удачи. Если уж воровать, так по-крупному, царевну у русов увести! Иное – нет, иное – скучно. Я ведь прав, а Костка ? — Право, ты мне льстишь! — приходилось выламывать язык, чтобы оставить за собой последнее слово. — Вон она, вон! Гляди, лежит! — взвизгнул ошалелый от погони сотник, указывая на русинку, слетая с седла. — Не уйдешь! Нагнали! Бедняга лежала навзничь, вцепившись в завернувшийся подол своей рубахи, словно хотела одернуть его, да раздумала. По всему выходило так, что ее нагнали, а загнали. Было еще отчего сойти с ума — под ясным светом звезд лежал, ласкал, в тюрьме одной сидели нищий, живущий узаконенным разбоем, шляхтич и дочь русского царя. Прижав руки к груди, наблюдая за возвращающимися сторонниками «дядюшки», Феодосия неровно дышала, уста подрагивали, словно пытаясь что-то произнести. Убранные, но снова уже растрепанные из-под покрывала волосы рассыпались на розовых щеках прозрачными тенями. Однако мгновение уходило за мгновением, а она все еще позволяла любоваться собой. Были это пустые призраки воображения или что другое, наитие свыше, мерзкое хихиканье Сатаны за спиной, но ощутил трепет, будто колючей власяницей обняло: предстала ему натура рыскающая, ненасытная, нечто до самоистязания чувствительное, болезненно самолюбивое. Мерещились бездны. Лучше было и не заглядывать. Он не чуждался женщин, знавал и сильные чувства, но этого…этого он, кажется, и не подозревал в себе : грязное от сажи лицо и тонкое девичье тело… так чутко под рукой вздрагивает. Казалось, дурная темная сила бродит под этой лилейно-белой кожей, таится в диких черных глазах, она была словно риф, который невозможно обойти, его корабль неотвратимо несло к ней, и упивался неотвратимостью надвигающейся гибели. В ней смешались наивная капризность ребенка и тяжкое дыхание страсти земной женщины – и эта сладчайшая смесь путала мысли, туманила рассудок. Он любил поддразнивать ее, забавлялся ее гневом и одновременно старался защитить, пусть даже от самой себя, иногда в Феодосию словно бес вселялся, и она вела себя столь вызывающе, что порой сама пугалась своей дерзости, граничащей с безумием. Опасности, риск? Да ведь это и есть настоящая жизнь! — и такой подход разделяли оба, находя себя и друг друга. Они бы еще долго могли быть вместе, скакать рядом, ночевать под светом луны. Но гордая его порода не вынесла поражения, не нужны были ему крохи, все – или ничего. И нет, не винил девушку во лжи, каждый сейчас спасается как может, просто утвердился в своем обете никогда не ложиться с девицей, к которой не испытываешь доверия. Уязвленное самолюбие и горечь мешали предать забвению память о ней, но, в конце концов, рано или поздно, он освободится от москальки, оценив произошедшее с ним как один из жестоких уроков, которые преподнесла ему жизнь. Нет-нет, надо опомниться, оглянуться, взять себя в руки, иначе останется только презирать себя, что, будто медведь на привязи, кружил у трона русской наследницы. Казимир поперхнулся — смехом, и смех — судорогой — замер на его обветренных, в запекшихся ранками губах. От разговоров не было спасения. Димитр устраивал пиры, но, как ни старался, не мог угодить своим привередливым полякам. Они твердили, что московские кушанья его грубые и простые, медов и лакомств на столе мало. Но больше всего возмутила их не скудно и дурно приготовленная пища, а то, что бродяга, поднимая кубок за здоровье короля Сигизмунда, называл его своим братом. Вот же пся крев, на Господа Бога хулу возводит! А впрочем, как это ни странно, по зрелом размышлении, и не нужно было, чтобы оказался тем, кто правил прежде. На него смотрели не как на цель, а как на средство для ее достижения, а там — хоть трава не расти. Одни и те же замечания, шутки, смешки и самодовольное глубокомыслие изводили Казимира, нигде не находил он себе покоя и слонялся с места на места, чтобы уберечь слух от терзающих его разговоров. Спокойнее было возле игроков в карты, они забывали всё ради счастливо собравшейся на руках масти. Сдержанная, подспудная горячность игроков баюкала больные чувства как дождь за окном, как бессильно воющее в трубе ненастье. И червонная дама здесь значила только даму, пусть и козырной масти. Вдруг ощутил дуновение вздоха у себя за спиной, ток теплого женского тела. Он бессознательно напрягся и рука его приняла записку, от «Матушки, государыни-царевны…» Потребовалось сознательное усилие, чтобы не оглянуться слишком поспешно на камеристку. Грицко отвернулся от карт, а потом не удержался и вскинул в насмешливом удивлении брови: а говорил,мол не везет, дурень! Камеристка, и в самом деле, уходила, волнуясь бедрами, взметая грязь подолом. Без промедления вернувшись к себе в шатер, Казимир глубоко вздохнул, прежде, чем решился развернуть письмо. Следовало понимать, что за своей подписью Феодосия едва бы решилась такое писать. Не известно еще, решилась бы. Кто знает. В третьем лице: она, ей — всё сказанное казалось подернутым легкой дымкой расстояния, которая смягчала углы и грани. Она, ей, её… И нечто всё же другое – «я». Обнаженное, сорвавшее с себя последние одежды «я». «Не верь ядовитым речам! – страдали разбежавшиеся по надушенному листу строчки. — Верь только сердцу! А сердце у твоей ночной подруги в разладе с головой! И не представляла, какая тоска охватит, когда тебя не будет рядом. Наверное, глупая, но нельзя с собою поделать и медленно усыхаю вдали от тебя». Сцепив зубы, засипел, прижмурившись. Зачем же это?! Достаточно было сказать: оставь, забудь ! Бог знает, простил бы он когда-нибудь это «забудь» или помнил бы до конца своих дней, но к чему, к чему теперь… всё так ненужно, бестолково… безысходно. Девичьи слезы не многого стоят. Вода! Чего она добивается в сей раз ? Несмотря на все свое очарование, Феодосия — огонь, который опалит всякого, пожелавшего к нему прикоснуться. Нагнулся, оперевшись лбом о столешницу. Это был легкий, совсем не болезненный стук, не удар,а так, способствующий раздумьям.