(Не)последние Рюриковичи

Феодосия приблизилась к одному из ларей у стены, где разложила гусиные перья и бумагу. Какое-то время она глядела на них и вдруг стремительным движением смела на пол и стала топтать ногами в сафьяновых сапожках, рыча словно дикий зверь. Новый порыв ветра ворвался в окно, стукнул открытой ставней. Волосы царевны упали на искаженное яростью лицо, когда она наконец в изнеможении, тяжело дыша, рухнула на ложе. Вот оно — бессилие, полная немощь! Ежедневно отправляла нянюшку с письмами к шляхтичу, но ответов не получала. Месяц назад видела Его, шла в сопровождении служанок по раскисшим от дождя улочкам, придерживала подол длинной синей юбки. Воображала, что Казимиру приятно наблюдать, как движутся ее сочные яркие губы, как она чуть склоняет голову набок. Ее дивные косы были хорошенько упрятаны, но даже строгий убор от бровей до низко уложенного сзади на шее узла, не придавал ей степенности. Она больше походила на юную девочку, решившую поиграть в наследную государыню. Лях изводил ее, смотрел, словно был призраком, никаких чувств, никакой обиды, неприязни, лишь пустое, холодное «Ваше Высочество». Нет, в ее воспоминаниях оставался все тем же молодцем с игривым нравом и дразнящими улыбками, досточно терпеливым, чтобы отогреть ее застывшую душу и пробудить тело. Она ведь слышала рассказы о том, как полонянки смирялись со своей долей и становились преданными женами. Доля женская – как трава, гнется под ветром невзгод, но растет. Ночами вслушивалась в отдаленный крик совы, горемычной плакальщицы. Что-то напомнил ей этот зов. Что?.. Ах да, тот миг оглушающего счастья, который испытала, когда старалась отвечать на его поцелуи, хотя жесткой щетиной царапал ей чело. Когда стала слепа и глуха, горячая и шальная кинулась в его объятия, и ей показалось, что полностью освободилась от наставлений монахинь, считавших это вызовом, напоминанием о телесности, о ее соблазнах и греховности. Витязь просто-таки источал жизненную энергию, силу пробуждения природы, которая гонит из оттаявшей земли прекрасные весенние цветы, чей запах туманит разум. Вдруг словно заново ощутила успокоение в надежных, крепких руках после кошмара тюремного сидения, тихое помещение, отведенное невенчанным супругам, будто наполнилось юностью, требующей выхода, долетали из сада ароматы обильно цветущего шиповника и левкоев, чуть сыроватой вчерашней золы из пасти очага, благовест колоколов. А ведь был момент, когда она сама хотела смерти шляхтича, надеясь, что его задерет медведь в лесу. Что за душа у нее такая, которая всегда рвалась к этому непонятному парню? Сейчас, вспоминая о том времени, испытывала жгучую тоску. Тихо было в горнице, но не тихо в самом тереме. Откуда-то долетали голоса, шум учений на плацу детинца, рев трубы, возвещавший, что настал полдень. Рюриковна давно отодвинула мыском разбросанные клочки, сидела, опершись подбородком о сжатые кулачки и глядя на свое отражение в изогнутом щите. В голове мелькнула мысль, что она здесь словно в золоченой клетке. Вид из окна, выходившего на стену соседней башни, не давал обзора, и это лишь усилило ощущение Феодосии, что ей не хватает воздуха, что она заперта, упрятана, скрыта. И теперь ей придется привыкать к подобной жизни. «Ненавижу!» – стучало у нее в мозгу. Она не знала, кого ненавидит: Казимира, что доставил ее в Тушино, а ныне молчит, подлец, хоть бы весточку в ответ прислал, правда и она хороша, рано или поздно, открыть бы свою ложь пришлось, ненавидит бор московских, поругавших ее честь, Самозванца, мелкого воришку, шута горохового, которого вынуждена была признать, свою Недолю, посылавшую ей одно испытание за другим, пока не пала на самое дно. Вздрагивая, она поднялась, металась из угла в угол. Девка-прислужница, словно пугливый зверек, отскочила прочь, затаилась за шторкой. Правильно, пусть бежит – вот до чего довел бесовский латинянин царевну, дщерь освятованного Федора! Иногда сердито думала: сходятся они, как волки на случку, слово себе давала потребовать от Казимира ответа, раз любил и миловал ее, как могло все пропасть в единый миг. Однако едва он оказывался рядом, ни о чем уже не думала, желая одного: вдохнуть его мужской запах, припасть к груди. Феодосия замерла на миг за высоким окошком, держась рукой за подоконник и опираясь ногами о резной карниз. Еще только поселившись в тереме, на всякий случай посмотрела, как из него тайно выбраться, если понадобится, – сказалась воинская привычка всегда иметь запасной выход. Тогда же и приглядела этот путь, да только проверить все недосуг было. Сейчас же решила попробовать, чтобы отвлечься, не изводить себя думой о своей беде.Вот и отвлеклась. Стояла на невесть какой высоте, оглядываясь по сторонам. Ночь была звездная, но безлунная, душная. На стене ее вряд ли увидят с заборолов, однако и она мало что различала. Наконец девушка решилась и стала медленно двигаться по карнизу, прижавшись телом к бревенчатой стене и опасаясь смотреть вниз. Однако все оказалось не таким страшным, и скоро добралась до угла, где крест-накрест расходились угловые бревна. Взявшись за них, она легко спустилась на крышу одной из галереек, оплетавших теремные постройки, пошла бесшумно по наклонным тесаным перекрытиям до следующего строения. Здесь предстояло самое трудное – перескочить на крытую дерном кровлю подсобного помещения. Внизу она присела в тени и оглянулась. Знала, что на ночь спускают с цепей крепких дворовых псов, а они еще не привыкли считать хозяйку своей, так что мало ли что… И она впервые подумала: на кой ляд ей все это нужно? Как она объяснит тушинцам, почему дух неприкаянный бродит по собственному дворищу? Но уж если решилась… Выглянув из-за угла, прикинула расстояние до ближайшего частокола. Куда же ей идти ? Куда глаза глядят. А глядели они в первый же узкий проход между заборами. Неспешно двинулась, думая о том, что завтра же устроит взбучку постовым. Конечно, воровское гнездо, но это еще не означает, что можно нести службу спустя рукава, чтобы любой мог как выскочить оттуда, так и проникнуть внутрь. О возвращении пока не думала, но теперь не сомневалась, что это несложно сделать. Двускатные кровли смотрели в разные стороны, угадывались во мраке и резные петушки на их стыках. Навершия ворот замысловатыми тенями выступали во мраке, можно было различить резьбу на столбах, скамеечки по сторонам ворот. Достигнув переулка, она свернула, и в тот же миг едва не столкнулась с рослым воином, в темноте не разберешь с казаком или поляком. Ратник тоже оторопел, увидев ее перед собой, однако сейчас же схватил пятящуюся от него девушку под локоть. — Что ты делаешь здесь, москалька? После всего, что произошло, нервы ее были словно взведенная пружина. Перед ней оказался незнакомец и в темноте он мог сделать с ней все что угодно. Люди просто-напросто искали выгод. Послужат Самозванцу — воротятся к Шуйскому, принесут повинную, получат у него жалованье — и вновь в Тушино. Многие мотались так раз по пять, по шесть. Усиливалось и презрение к Димитрию, который собирал вокруг себя людей неверных и оказывал им равное почтение с теми, кто стоял за него горой. Князь Роман Ружинский теперь мало во что ставил человека, ради которого некогда привел из Польши войско, и, слышали, когда царек осмеливался спорить, не раз крикивал на него: «Молчи-де, не то я тебе голову сорву!» — Пана Казимира знаешь ? Того, что привез меня сюда, к государю Дмитрию Ивановичу… Вот спасителю моему и исповедаюсь, а больше никому. Он вдруг больно сжал ее подбородок, хохотал, оскалившись. — Ох, и горазда ты указывать. Вся в золоте, гляди-ка! Видать, такая краля слишком горда для нас смертных! Ладно, так уж и быть, идем. Я провожу тебя. Шел быстро, почти волоча ее за собой, продолжая посмеиваться. Когда на пути им попадались слуги, грубо отшвыривал их. — Это здесь. Он подвел ее к ступеням крыльца, ведущим к небольшой двери избы, шлепнул ниже спины и захохотал, глядя, как Феодосия стремительно кинулась вверх. Царевна перевела дыхание, лишь когда за нею захлопнулась прочная дверь. Бревенчатые стены были затянуты окрашенными полотнищами, на которых были развешаны трофеи и начищенное до блеска оружие. Ставни на окнах были плотно закрыты, от печи исходил теплый дрожащий свет. У огня стояла огромная липовая лохань для купания, над нею поднимался пар с ароматом хвои и листьев лавра. Но особенно великолепно было стоявшее изголовьем к стене широкое ложе под алым пологом, поддерживаемым четырьмя витыми столбами, покрытыми прекрасной резьбой. Поверх него раскинута медвежья шкура. За пологом возвышался сундук, покрытый ажурным кованым орнаментом. Феодосия сняла обруч и распустила плат, затем села на ложе, прильнув виском к резному столбику.Она не догадывалась, сколько прошло времени. Казимира почему-то все не было. Возможно, и к лучшему. Попеняет на то, что далеко от дозоров ушла, присядет рядом, насмешничать да поддевать станет, но очи его синие жаром дохнут. А ей следовало о будущем многое прикинуть. Однако вскоре она услышала скрип шагов на лестнице. Шаги были медленные, крепкие, нешто сам Святогор былинный идет. Милый пан так не ходил. И вдруг, холодея, различила тень в сенях. Разом мелькнула ужасная мысль, что сыграли с ней злую шутку, приведя в чужой покой. Бросилась было к двери, но отшатнулась, словно обжегшись. Что она скажет Заруцкому, как объяснит, почему оказалась в его опочивальне? Ее охватила паника. И когда шаги зазвучали у самой двери, то, не сознавая, что делает, девушка юркнула, хоронясь, в сундук. Она услышала, как завизжали петли, атаман был в комнате. От страха впилась зубами в запястье. Что будет, если обнаружит ее? Повисла тишина, и Рюриковна, не выдержав, чуть подглядела в шелочку. «Господи, сделай так, чтобы он лег и уснул, и тогда я смогу беззвучно ускользнуть!» Но нет, увы!, расстегнул широкий пояс и отложил в сторону саблю, пистоли, резким движением сдернул кунтуш и рубаху. Она видела его в золотистом отблеске огня, скользящем по его телу. Как завороженная, не могла оторвать взгляда от могучих мышц спины и живота, играющих при каждом движении. И снова завизжали петли. Марина сбросила плащ, длинные темные пряди, отбрасываемые одна за другой, опадали на ее спину. — Ян, коханый мой! — прошептала она, устремилась навстречу и в удивительном для себя порыве, чаще всегда двигалась неторопливо, словно бы нехотя, а свой неистовый темперамент проявляла только, когда заходила речь о владычестве, прижалась, обвила шею Заруцкого. Феодосия пришла в ужас, осознав, что сейчас может произойти. Дыхание ее почти остановилось. Сейчас ей было куда страшнее, чем когда атаман был здесь один. Она почти не понимала, о чем эти двое говорят, и не смела пошевелиться, изменить позу, опасаясь выдать себя шорохом. Виденное отчетливо всплыло в ее сознании. Марина Юрьевна, венчанная на престол государыня, и вор, убивец, клеймо негде ставить… Только теперь она отдала себе отчет, что разбойный казак не должен, не может быть сейчас с ней. У невольной свидетельницы гулко колотилось сердце. На нее вдруг накатила дурнота, где-то внутри поднималась боль, но она не в силах была отвести глаз. Так или иначе, давление его губ, вишневых, наверное, упругих, заметно усилилось, а язык бесстыдно скользнул в рот Мнишек. Он целовал ее жарким исступленным поцелуем, царица медленно, кошачьим движением спустила платье с плеч и перешагнула через него. Наряд так и остался лежать лужицей светлого шелка. Теперь на ней была лишь длинная полотняная сорочка. — А что, скажи на милость, ты не поделил с паном Костка? Вы и дня провести в покое не можете. Ну ухаживал он за нашей принцессой Феодосией, так не преступление, наоборот, долг истинный рыцаря… — Марина плавно подняла руку и коснулась тыльной стороной кисти плеча атамана, провела ладонью по его щеке, запустила пальцы в его волосы, взлохмачивая их. Повисло неловкое молчание, как будто не стала спрашивать, доверяет ли друг собинный ее ее суждениям, так как предчувствовала, что ответ ей не понравится. Жестом, каким поднимают чашу, поднял кинжал с нанизанным на него куском мяса с трапезы и невесело хмыкнул: — Может у вас в Речи Посполитой и такие законы, да только на Руси, если баба за мужиком пошла, так в его власть и отдана, пока один из них не преставится. Ты должна это понимать, Марыся, если надеешься править этим краем. А власть над последней законной наследницей – слишком много для кого бы то ни было. Теперь Феодосии совершенно очевидно было, что ее не так просто привели в эти покои. Черт ловок и изворотлив, и ему не составило труда обойти вопрос о судьбе царевны, вскоре повел речь о взятии Москвы. Из своего укрытия стесненная обстоятельствами, незваная гостья видела, как сандомирка впитывает каждое слово, будто это жидкое золото. Глубокое, неискоренимое честолюбие так ясно отражалось в глазах полячки, можно было только испугаться. Твердо верила, что рождена для великой доли, именно потому свысока относилась к обычному предназначению женщины: стать хорошей женой и доброй матерью. Оказывается, предчувствия ее не обманули! Ей была уготована миссия не только сделаться русской царицей, но и привести к подножию святого Петра огромную массу народа, глубоко укоренившегося в православии. И даже потерпев крах с первым мужем, она не сомневалась, что своими чарами овладеет троном, получит могущество, выше которого только воля Божеская. Заруцкий сжал ей лицо мозолистыми ладонями и поцеловал, выплескивая свой необузданный пыл. Он обладал чувственностью и любил свое тело — не то что богобоязненные, страшащиеся адского пламени русы. Марина в долгу не оставалась, гладила его бока, проводя пальцами по ребрам, поднялась вверх и слегка оттянула тугой сосок. Тот охнул и прижался к ней бедрами. Их разделяла лишь тонкая ткань, что действовало возбуждающе. Это было нечто странное, безусловное вожделение, не любовь, и в то же время нечто большее, чем похоть. — Нет, не сегодня…— Марина внезапно отстранилась. — Тогда в чем дело? Ты захворала? — покинув постель, Ян принялся расхаживать по спальне, словно медведь, изучающий новую, неизвестную доселе ему территорию. — Позвать твоих женщин? Она покачала головой. — Нет, но я тяжела... Его зрачки расширились, и он молча оглядел ее с головы до ног. — Ты уверена? Мишек кивнула. У Феодосии в сундуке невыносимо ныли локти, на которые она опиралась, к тому же от отчаяния она потеряла контроль над собой. Все перед ней плыло, как в тумане. До боли сжала челюсти и подалась назад, невольно задев затылком крышку, она упала ничком. Заруцкий хохотал как умалишенный. Захлебываясь смехом, он рухнул на ложе, исторгая стоны и задыхаясь, повторяя лишь одно: — Вот оно, кровь наша, простая, повыше княжеской будет! Его благородная подруга, крепко закусив губу, молча наблюдала за ним. Ее тяжелый взгляд, спрашивающий «Как же так? Зачем?! Любовь — прихоть для дураков, у кого есть на нее время. У Марины же этого времени нет, значит… А вот беременность — от этого так просто не отмахнешься…» не мог долго выдерживать. Прикрыл глаза и припал лбом к ее ключице. Немного успокоившись, он приподнялся на локтях, нагнулся с кровати, доставая что-то. Показывал Марине бутылочку, говорил, что зельица сего хватит, дабы бояр, точно крыс, всех уморить. Ух, на щепи разлетится престол под булавою казацкой! До самой зореньки миловались охальники, колдунья басурманская и душегубец черный, Феодосии казалось, верно, она уж и сама умерла. Одна, в темноте, тесноте, во рту пересохло, в желудке было пусто. Выбравшись их захорна своего, отвращением оправила мятую одежду и обвела взглядом избу. О случившемся здесь напоминала только вмятина на подушке – видимо, под челом Заруцкого она была, полячка иногда среди ночи оказывалась где-то далеко. Она ведь маленькая, как девочка, и спала свернувшись калачиком, тоже совершенно как дитя. Надеясь обезопасить свое положение, дщерь Рюрикова подкралась к тайнику и, стараясь не шуметь, боязливо тронула зловещий дар, он был обвязан вместе с укрывающим его одеялом, затем отложила в сторону кусок: грубой шерсти, растянула завязки мешочка ии осторожно провела пальцами по бутылочке, открывая ее. Тянет сладко.. хотя кто знает, каков он на вкус, тот яд… какова на вкус смерть? Жаль, кто пробовал, рассказать уже никогда не сподобится. В этом понимании заключалось нечто необъяснимое, нечто, лежащее за пределами разума и воли. Оно щекотала нервы ощущением легкого морозца, завораживало до оцепенения. Подчиняясь внутреннему порыву, не обращая внимания на голос, твердивший ей, что она поступает безрассудно и рискованно, Феодосия нащупала под платьем свою святыню, точеный костяной сосудец, столь малый размерами, что в него могла поместиться всего пара глоточков жидкости. Помнится, родитель одарил изделием тонким, византийским. Давно уж, с тех пор как погасли святилища, а сама опороченная, окровавленная ноги голые от мужиков прикрывала, в нем не было масла, ну хоть для чего-то сгодится. После этого долила из кувшина в бутылочку водицы – сколько убыло, столько прибыло! В то утро ей не удалось найти ясного пана, ратуя за дело Самозванца — чтобы выступить с войной, нужна была видимая причина, некий приличный предлог, не то, чего доброго, прослывешь сущим разбойником — шляхтятское войско отбыло за наживой. Хорошо ли, что Казимира упустила ? Нечто похожее испытываешь, глядя вниз с обрыва. Самоубийственное искушение. Желание чего-то большего, чем может дать тебе жизнь. Жажда самозабвения. Сколько ни отнекивайся, после воли, ступай, куда хочешь, с кем хочешь, блюсти чин свой, родителями завещанный, тлеть во мраке будто мощи в окладе — всё равно что пить воду после хмеля. Безвредно, пресно. Кричи, изгрызи руки, — все равно, уходят годы, отцветает молодость. Сестрица, Ксения, высока, стройна, краше никого на Руси не было! – и что ? Не спасли ни уста алые, ни нрав покладистый. Одной выпало счастье — вырвалась, как шалая птица, из девичьей тюрьмы, так бери, греби свое! Такие же чувства роднили батюшку и матушку? Не ведала, не знала. Она только чувствовала, что связана с Казимиром бесповоротно, быть может, стремиться к чему-то другому всего лишь значило убегать от себя… — Солнышко мое, государыня, проснись! Проснись, яхонтовая! Послышался взволнованный шепот няни, или она в самом деле пришла будить госпожу? Девушка с усилием разлепила веки. Еле-еле забылась после возращения в светлицу, так шумел и гомонил табор. Сполохи факелов, с которыми метался по улицам народ, плясали по стенам, словно отблески адского пламени. Кончилось все тем, что приказала завесить окна черкесскими бурками, завернулась в меха и только тогда кое-как смогла уснуть, а, выходит, зря! То, что новый Дмитрий преисполнен страха, стало ясно давно. При всей своей наглости он вообще-то был трусоват и частенько опускал руки перед неприятностями, предпочитая, чтобы с ними разбирались другие. Особенно он пугался, когда на него начинали кричать. Ружинский, к примеру, с ним вообще не церемонился, и когда задерживалось жалованье, причитавшееся польским жолнежам, так орал на «кесаря» и грозился увести свои отряды, что Димитрий менялся в лице, страшно бледнел, и даже его глаза, и без того светлые, бледнели. Однажды, крепко поссорившись с вельможными панами, он до того дошел, что решил покончить с собой. Причем избрал для этого способ, к которому мог прибегнуть только самый что ни на есть холоп! Убить себя этот Дмитрий задумал, выпив неимоверно много водки. Неудивительно, что потом валялся как мертвый. Но постепенно очухался и только долго, очень долго ходил, особенно осторожно неся голову, а порою даже придерживая ее рукой. Так доблестный воин поддерживает раненую руку, оберегая ее. Но вот, что «дядюшка» уедет из Тушина, переодевшись крестьянином, сбежит от алчной польской братии, а в качестве платы за проход сдаст ее московским боярам, Феодосия представить не могла. Столик подскочил от удара, словно с перепугу. Ожерелья и серьги, разбросанные в беспорядке, покатились на пол.