в этой жизни умирать не ново

Находиться никогда и нигде — странное ощущение. Описать это почти невозможно, как и почувствовать. Ты просто знаешь, что не существуешь, а во всём остальном ты не уверен. Слава очень любил мемы про Лавкрафта. Самого писателя куда больше любил Мирон, а Карелин за милую душу находил мемы из разряда «охохо неописуемые герои делают немыслимые действия» и ржал над слогом писателя, пока Фёдоров ему на серьёзных щщах втолковывал, что это такой стиль, что писатель специально использует такие обороты, чтобы показать запуганность и непонимание рассказчиков, которые столкнулись с неземной хтонью и боятся сделать лишнее действие, которое может их погубить. Слава всегда смеялся от объяснений. Он не успел отскочить, когда машина с огромной скоростью вылетела на тротуар прямо за ним. Последнее, что он увидел, оборачиваясь — ярко-жёлтые фары, которые били электрическим светом прямо в глаза. А после Слава абсолютно перестал понимать, что происходит. Смотреть со стороны на то, как тебя убивают — странно и страшно. Слава отлетел и будто в режиме замедленного действия увидел, как длинное и мягкое тело медленно и податливо падает, перед этим перегнувшись через машину. Он никогда не думал, что момент смерти со стороны будет выглядеть почти также, как это показывается в дурацких боевиках. Мирон не любил боевики. Мирон. Имя, такое знакомое и чужое одновременно, отзывается во всей его сущности. Он должен напомнить. *** — Доброе утро, ребят,— приветствие выходит чуть заёбанным, но уже куда веселее, чем примерно два года назад. Мирон старается не вспоминать точных дат, психотерапевт сказал, что это немного поможет. — Сегодня у меня для вас две новости, бандиты. Притихшие десятиклассники — непривычное и приятное ощущение. Либо сейчас эти ребята начнут выпрашивать отмену контрольной, либо им действительно интересны новости. Фёдоров останавливается у стола и закидывает бежевое пальто на спинку учительского кресла. — Во-первых, нам придётся проходить диагностику. Ну, знаете, ту самую, где профессора дают задания а-ля "дважды два" и говорят, что это уровень подготовки десятых классов, лишь бы повысить рейтинг. Мы с Вами всё-таки застряли не на уровне второго класса, поэтому диагностику точно пройдёте все, по этому поводу не беспокоиться,— класс почти не всполошился, лишь немного вздрогнул на слове «диагностика», а это значит, что Мирону удалось убедить детей,— а теперь едем дальше. Второе... Короче, я сам узнал об этом буквально сегодня, но к нам в класс приходит новый парень. Он переехал из другого города. Ребят, я очень надеюсь на ваше понимание и то, что вы дадите ему спокойно освоиться. Помогайте парню по максимуму, ладно? Он придёт ко второму уроку, пока что возится с документами у директора. Знаю только одно — его зовут Валентин. Надеюсь, мы все сможем его нормально принять, окей, дети? Отрицательные ответы не принимаются. Всё, лирическое отступление окончено, начинаем урок. Класс начинает возбуждённо шуметь, одновременно с этим доставая листочки с эссе, которое им на сегодня задавалось. Девочки перешёптываются через три парты, лезут с вопросами про мальчика нового, парни просто смотрят в глаза Мирону с читающимся на устах вопросом «ну он вообще как? нормальный пацан, ровный?», а всезнающий Мирон Янович и сам ответить на все эти вопросы не в состоянии. О новеньком ему сообщили утром того же дня. Такой резкий перевод никто объяснить не мог, все коллеги жали плечами и многозначительно кивали головой в сторону потолка, мол, сынок богатого папочки. Мирону на это осталось лишь вздыхать, мысленно молить о том, чтобы знакомство детей прошло нормально и с утра жаловаться Диляре за чашкой чая. Весь следующий учебный день прошёл в абсолютно непривычной для него панике. Казалось бы, просто ещё один ученик, просто очередной парень в классе, так чего же волноваться? Но тревога, пробираясь по спине под рубашкой, холодила всё внутри. И не зря. — Мироняныч, Мироняныч, мы новенького к Вам привели знакомиться! Он к нам на истории присоединился, мы решили его с Вами познакомить! Активисты класса гудят и жужжат вокруг вышедшего проветриться в рекриацию на переменка учителя. Мирон судорожно пытается разглядеть в толпе своих детей новенького и вскоре всё-таки находит его взглядом. *** «А вот это я играю с соседской кошкой. Мне там лет четырнадцать, на этой фотке» «Ну и солнечным же ты был детёнышем, Слав» Проводя капитальную весеннюю уборку можно в два счёта наткнуться на вещи, о существовании которых либо забыли, либо и не подозревали. Так Мирон совсем случайно наткнулся на альбом с детскими фотографиями своего парня. Слава сначала отпирался, не хотел показывать, говорил, что он там дурацкий, но в какой-то момент смирился и раскрыл альбом. Там были распечатанные фотки Славы начиная с рождения и заканчивая, наверное, годом пятнадцатым жизни. Провести вечер за разглядыванием детских фотографий своего парня — невероятно семейное и нежное занятие. Сразу столько нового о детстве узнаёшь, о жизни, о родителях и друзьях. «А это я в тринадцать пошёл в школу так. Мама решила, что будет хорошей идеей купить учительнице букет гвоздик, а в магазине немного недосчитались, поэтому в седьмом классе я дарил учительнице шесть гвоздик под её возмущённые взгляды.» «Это лучшая школьная история, которую я от тебя когда либо слышал! Надо почаще этот альбом доставать...» *** Мирону всегда казалось, что со зрением у него не всё в порядке. Куча книг, прочитаных в детстве в переездах, в самолётах, в темноте и на ходу дали о себе знать уже в двадцать лет, когда он впервые за довольно длительный промежуток времени обратился к специалисту из-за того, что перестал видеть надписи на близком расстоянии. После беглого обследования оказалось, что он не видит буквы «ш б» в той самой знаменитой таблице, из-за чего пришлось ему купить очки. С тех пор Фёдоров благополучно ходил в очках, которые никогда его не подводили, так ещё и придавали его образу учителя строгости. Впервые за полтора десятка лет очки его подвели. Потому что не бывает таких сходств. Как говорил ещё не обезумевший в своё время Михалков, «вот так поизучаешь фамильные портреты и поверишь в переселение душ». Перед ним в толпе учеников стоял его Слава. Ну, то есть, не его... Но как две капли воды похожий на те детские фотографии. — Здравствуйте, Мирон Янович! Я Валентин Машнов, ваш новый ученик. оно говорит..? это не привидение? — Добрый день, Валентин. Очень приятно, будем знакомы. рукопожатие. и плоть у этого есть. — Можно просто Валя. оно улыбается также солнечно, как Слава на тех фотографиях. блять, я схожу с ума. И всё-таки что-то новое в этом явлении было. Этот Валя-Валентин был каким-то... немного, самую капельку другим. И внешне, хоть Мирон бы ни за что на свете не смог бы сказать, чем, и внутренне, хоть Мирон бы ни за что на свете не смог бы описать эти отличающиеся вайбы, исходившие от его нового ученика. *** — Диль. — Что, родной? — Мне кажется, я схожу с ума. — Мир, я понимаю, что это какое-то мистическое совпадение. Новый ученик, так похож на того самого человека... Но это же точно не он, мы не можем в это верить. — Я понимаю, просто... Мне страшно. *** На следующий урок литературы Мирон шёл так, будто его прям там и похоронят. Он постарался максимально абстрагироваться от того факта, что его новый ученик был невероятно похож на Славу, но вся его решимость с первых же минут урока полетела в тар-тарары. — Сла... Валя, останься, пожалуйста, на пару минут после урока. Кое-какие бумажные вопросы надо разрешить, плюсом помогу влиться в ход работы по моему предмету. — Хорошо, Мирон Янович. *** Ученики медленно скидывают тетради и книжки с произведениями в портфели, поправляют немного парты по просьбе руководителя, растекаются неторопясь и часто оборачиваясь, будто желая подслушать, что же будет говорить Мирон Янович. Парочка ребят выходят за дверь и там, очевидно, ждут Валентина, чтобы проводить его на следующий урок. Валя, одёрнув немного красную толстовку, закидывает на одно плечо рюкзак и подходит к учительскому столу. Главное, не нервничать. — Ну что, Валь, как впечатления о классе, как учителя? Никаких проблем пока что не возникло, надеюсь? — Нет, Мирон Янович, всё отлично. Ребята классные, помогают ориентироваться по школе и не теряться, а то мой топографический кретинизм в последнее время цветёт и пахнет. Учитель усмехается, ученик улыбается и неаккуратно приподнимает рукав. Улыбка на лице Мирона сменяется удивлением. На внутренней стороне запястья красуются чёрные цифры, выведенные необычным шрифтом. Фёдоров, как человек с татуировками, сразу видит, что это не просто детская шалость чёрной ручкой, а игла мастера. Просто цифра «182», без пояснения выведенная каллиграфически чётким почерком. Неплохо, но зачем такая тату ребёнку? — Извини, Валь, а нескромный вопрос... Тебе родители разрешили забивать тело непонятными внеконтекстными цифрами? Не думай, я отлично отношусь к татуировкам, сам забит немного, но ты вряд ли хорошо подумал, набив себе такую штуку. Валентин улыбается. — Это временная, Мирон Янович. скоро сойдёт. — Нет, Валь, не прикрывайся. Я же вижу, что набито иглой... — Это временная. Что-то в интонации ученика заставило Мирона вздрогнуть. А мини-слава тем временем сощурился, будто пригревшийся кот, зыркнул на тату и закатал рукав, чуть кивнув головой. Почему-то вдруг сразу поверилось, что татуировка действительно временная, пусть Фёдоров всё ещё знал о том, что она настоящая. Чёрти что творится. — До свидания, Мирон Янович. Мне на следующий урок надо. Валя вышел к одноклассникам и весело понёсся на английский, а Мирон так и не понял, что же с ним происходит.