Fiancée (Невеста)

Утром следующего дня около шести голубой пикап припарковался у знакомого крыльца. Грэм выпрыгнул из машины и взглянул на окна второго этажа, туда, где за стенами, на чердаке был омега с его братом. Отец сидел в кресле на крыльце, поглаживая лобастую голову волкодава. Грэм улыбнулся, приветственно махнув рукой. — Как все прошло? — Думаю, хорошо. Грег завтракает. Кольца взял? Грэм кивнул. — Присоединишься? — отец затушил окурок в жестяной банке, служившей пепельницей, и поднялся, отряхивая ладонями невидимую пыль с колен. — С удовольствием, — альфа открыл дверь, пропуская внутрь дома отца. Грег сидел за столом, аппетитно поглощая курочку, отрывая зубами куски мяса от крупной голени и облизывая пальцы. — Хей! — он кивнул брату, расплываясь в улыбке. — Я смотрю, ты доволен, — Грэм улыбнулся, отодвигая стул и присаживаясь рядом. — Да. Олли потрясающий, — расплылся в улыбке младший. — Спасибо тебе. — Я рад. Надеюсь, он еще жив? — мягкая улыбка в ответ. — Да, — Грег облизал пальцы, откладывая косточку. — Он наверху. — Я поднимусь? — Конечно, — Грег откупорил бутылку пива. Грэм поднимался по ступеням на чердак и думал о том, что в этот раз все точно должно получиться. Он не спал полночи, крутился, думал о брате и об омеге, о том, как мальчишка стонет под Грегом. У него каменно стояло, он дрочил, представляя измятые простыни с переплетенными телами, и не мог спустить, раздражаясь. Но это был его долг — позволить брату насладиться мальчишкой, поставить на нем свое клеймо. А ему, Грэму, и после можно будет получить то, что он хочет. Так он платил за невесту, которую Грэм, задыхаясь от ревности, отнял у Грега еще в юности, трахнув, опозорив, доведя в итоге омегу до суицида. Он рассказал о своем поступке младшему брату, причем, в ярчайших подробностях, приправив напоследок: «Я тебя освободил от этой алчной грязной шлюхи» и «Он никогда не любил бы нас так, как папа». Их папа-омега ушел из семьи, когда маленькому Грегу было семь, а ему тринадцать. Вот только ушел недалеко. Отец, не желавший отпускать супруга к другому, перехватил его в ближайшем городке и изуродовал. Ревность действительно ослепляет, коверкает и искривляет возвышенные понятия о любви. В заброшенный домик в лесу отец привез уже слепого и безрукого омегу, которому суждено было стать первой игрушкой кукольного домика с цветастыми занавесками. Дом стали приводить в порядок одновременно с тем, как семья из трех альф и омеги начала его обживать, спрятавшись подальше от общественного порицания. Беспомощный папа-омега, запертый в клетке собственного искалеченного тела, вскоре сошел с ума. Не помогли ни ухаживания, ни секс, ни третья беременность, закончившаяся рождением мертвого ребенка, ни присутствие сыновей, что перенимали от отца заботу о «кукле», что когда-то сама заботилась о них. Папа, пристегнутый ремнями к кровати, проклинал отца, прогонял сыновей, орал сутки напролет о том, что он пленник в стенах этого прилизанного домика, пусть самого домика он в глаза не видел. Посели его хоть на псарне или в подвале — для папы-омеги ничего бы не изменилось. Темнота перед глазами оставалась бесконечной… Он мог лишь верить словам альф — словам, пропитанным маниакальным контролем, патологической любовью и приторной лаской, от которой вязало слух. Легкий наркотический коктейль вполне закономерно заменил обезболивающее, продлевая агонию и порождая анклав внутренних демонов. Безумие к папе пришло после рождения мертвого ребенка одновременно с острым осознанием своего положения заключенного не только в доме, не только на конце медицинской иглы, но и в собственном теле. В теле, которое его теперь делало слабым, зависимым, ущербным. Безумие… Это был лишь вопрос времени, когда оно постучится в двери. Оно постучалось через пять лет, когда повзрослевший Грэм посмотрел на пристегнутое к креслу тело с совершенно иным интересом. А еще через три года папа неосторожно выпал из окна, ударившись головой о крышу веранды и свернув себе шею. Суицид? Определенно. Просто слабое, раскрошенное чужими руками и действиями на мелкие куски сознание наконец нашло выход из лабиринта Минотавра. Папа стал первой «куклой», но тогда никто и не предполагал, что будут и другие. Дверь в комнату оказалась не заперта и, медленно отворив ее, он понял почему. Разбросанные вещи валялись на полу безобразными кучами, белые бусины жемчуга разлетелись по сторонам, одна откатилась прямо к двери и лежала рядом с его ботинком. На измятых, перемазанных кровью, сбитых в ком простынях лежало изломанное, избитое тело омеги. Один глаз полностью заплыл, на скулах налились цветные синяки, в уголке рта запеклась кровь. Юбка, наполовину оторванная от лифа, свисала с кровати, на ней виднелись красные разводы, которые впитались темными пятнами в кружево, лиф платья спущен до талии, единственный рукав застрял у локтя, сковывая руку, на шее отчетливый след от пятерни, соски искусаны до крови, а расцвеченные фиолетовым бока намекали на парочку сломанных ребер. Ноги омеги раскинуты в сторону, бинты на лодыжке пропитались насквозь кровью, промежность также была в следах засохшей крови и спермы, из задницы все еще сочилась розоватая сперма Грега, но мальчишка дышал. Грудная клетка медленно вздымалась, и альфа даже залюбовался этой картиной. Он присел на кровать рядом, и дыхание омеги дрогнуло, сбилось, впалый живот нервно дернулся, раздался тихий стон. — Нет, нет, нет, — рот некрасиво изогнулся, голос буквально звенел от ужаса. — Шшшшшш, — Грэм осторожно коснулся свежих синяков на ребрах. — Ты очень красивый сейчас, Олли. Всхлип. Омега отвернулся, уголки губ скорбно опустились вниз. Чувство того, что его запятнали не просто снаружи, но и прошлись грязными сапогами изнутри, продолжало высмеивать, вытирая свою грязную обувь о его некогда чистую душу. — Олли. Знаешь, что это такое? Альфа повернул лицо омеги к себе и продемонстрировал средних размеров складной нож. Олли почувствовал, как сердце застучало быстрее — вот она, возможность. — Я бы мог это оставить вот тут, — альфа положил лезвие рядом с ладонью мальчишки, наблюдая, как пальцы, подрагивая, нащупывают рукоять и холодный металл, слабо сжимают. — Мог бы дать тебе выбор, — негромко, емко на ухо. — Но не буду. Альфа непринужденно отбирает у мальчишки нож, раскрывая дрожащие пальцы, и убирает с глаз омеги. — Не тебе, Олли, не тебе. Тебе следует уяснить, что твой выбор отныне это наш выбор. Олли почувствовал, как от несправедливости у него защипало глаза соленой влагой, которой, казалось, больше у него в организме не осталось, а боль, фантомная, ненастоящая, вонзилась под лопатку убранным ножом. — Я Оливер… Нет… Нет, — шептал омега разбитыми губами. — Олли, храбрость — это хорошо, но иногда на чаши весов ложатся несоизмеримые вещи, — палец провел по опухшей скуле. — Такому сладкому мальчику не стоит брать на себя бремя выбора. Отдохни немного. Сегодня прекрасный день для продолжения праздника. Я привез кольца, — мужчина улыбнулся, поцеловал истерзанный сосок, который полночи лизал и грыз его брат. Мысль об этом возбуждала, наливая член силой. И вышел, запирая дверь.

***

Грэм сел рядом с братом и положил на стол маленькую бархатную коробочку. — Мне нравится его лицо, Грег, — спокойным тоном начал старший брат, и Грег с опаской взглянул ему в глаза. — Не делай так больше, — альфа забрал из рук брата бутылку пива и сделал щедрый глоток. — Х-хорошо. Он просто… — Я знаю, — перебил его брат, — это была ваша первая ночь, и ты просто не сдержался, — понимающая улыбка. — Но больше ты лицо трогать не будешь, правда ведь? — Конечно, — радостно улыбнулся Грег. — Когда мы оденем ему кольца? — нетерпеливо спросил альфа. Грэм опять глотнул пива и вернул бутылку брату. — Отец, нам потребуется твоя помощь, чтобы мы все успели сегодня. — Пойду схожу за инструментами, — глава семьи встал из-за стола, толкнув свое недопитое пиво Грэму. — Ждите.

***

— Не дергайся уже, омега, — одергивал всякий раз отец Олли, который стонал сквозь зубы, пока альфа проводил очередную процедуру. — До чего же беспокойный, — не выдержал мужчина спустя час возни, снимая колпачок со шприца зубами. — Нет, — только и успел пискнуть мальчишка, прежде чем игла вошла в плечевую мышцу. — Сейчас подействует, малыш, и ты улетишь в сказочную страну, — гадко хихикнул альфа, следя за стрелкой на циферблате часов и отсчитывая положенные пять минут. — Вот теперь поехали, — тонкая, как опасная бритва, улыбка растянула аккуратные губы мужчины, что уже закатывал рукава. Отец стер влажными полотенцами кровь и семя с тела мальчишки, чтобы лучше рассмотреть характер повреждений. Поменял повязку на лодыжке, туго перемотал ребра — два нижних действительно были сломаны, приложил холодный компресс к глазу, обработал все синяки, вправил вывихнутое плечо, осмотрел соски, но их искусанный вид он нашел крайне сексуальным, потому трогать не стал. На оказание помощи ушло около четырех часов, так что к полудню альфы и омега были готовы к продолжению церемонии. Альфы привязали руки и ноги мальчишки к изголовьям кровати и принялись мять яички и член. Омега тихо постанывал, скорее от боли, чем удовольствия, а отец в это время стерилизовал и раскладывал инструменты. Грег облизывал яички, посасывая их, а Грэм нежно целовал мальчишку в губы, поглаживая гиперчувствительный сосок. — Олли, Олли, — шептал альфа в губы омеги, — вкусный наш. Олли, любимый наш. Олли готов был разрыдаться от искренности, с которой альфа наполнял комнату шепотом. Его словно раздирали на куски псы — удовольствие, которому он сопротивлялся, как мог, но безбожно проигрывал, и страх, который медленно выедал его мозг. Он старался избежать прикосновения чужих губ, отворачивался, откидывая голову назад, но все равно попадал в плен теплой ладони, что держала его лицо. В сознании рвалась действительность — он не знал, кого стоит бояться:  Грэм был изменчивым, жестоким и нежным одновременно, а Грег был голодным и жадным, злым. — Тебе нравится, как Грег делает? — шепот и поцелуи и уха. — Нравится, как лижет тебя? Всасывает, обводит языком поджавшуюся плоть, сдавливает, берет в рот и оттягивает? Нравится, Олли? Омега стонал, стыдясь выкручивающих его, как мокрые тряпки, ощущений. Это было ненормально и неправильно, но боль отрезала от него куски острым скальпелем, в то время как удовольствие заплетало сознание морскими узлами. — Пожалуйста, — взмолился омега, — Аааааа! Пожалуйста! — Нашему мальчику нравится, — шепот в ухо. — Наш мальчик хочет кончить. Смотри, Олли, — он коснулся пальцем головки небольшого члена, что налилась малиновым, потер ее. — Кончить, кончить, кончить, — поцелуи в губы и слабое жалкое хныканье в ответ. Омега дернулся, сотрясаемый извращенным удовольствием, протяжно простонал в чужой рот, ощущая уверенный хозяйский язык внутри, и излился, забрызгав себе живот. Грэм собрал пальцами сперму и засунул их несопротивляющемуся мальчишке в рот. — Оближи, — альфа сам стал вытирать пальцы о язык и небо омеги, что не спешил выполнять команду. Но Грэм не обиделся, лишь снисходительно улыбнулся. — Пришло время обменяться кольцами, Олли. Омега словно и не заметил этого замечания. Сейчас был его первый осознанный оргазм, благодарно принятый измученным организмом. Он обласкивал избитое сознание теплыми волнами, смазывал прошлые картины насилия, обманывая. Омега ощутил, как его приподняли сильные руки, и Грег устроился точно под ним, проникая в разработанный с ночи анус. Альфа вошел легко, не встречая сопротивления, хрипло выдыхая, и бережно, под цепким взглядом Грэма, обхватил его поперек груди, словно невзначай проведя пальцами по соскам. Олли уже не испытывал того раздирающего внутренности дискомфорта. Он только тихо застонал, чувствуя, как мужчина под ним пристраивается к его телу, словно что-то ищет, пока не дернулся всем телом, ахнув. Вот оно. Именно теперь, когда Грег устроился так, чтобы упираться головкой в простату, он замер в нетерпении. Раньше им с братом не удавалось зайти так далеко. И вот, вероятно, тот день, которого они ждали. Грэм гладил парня во волосам, по лицу, не забывая нежно касаться его губами. — Тебе понравится, Олли. Очень понравится, — шепот, монотонный, внушающий, обещающий. Грэм привстал на колени, широко расставив ноги в стороны, и, встав ровно напротив лица мальчишки, что постанывал сейчас от стимуляции простаты и аккуратных плавных движений Грега, обхватил его лицо руками, притягивая к себе, проталкивая в рот не успевшего опомниться омеги член. Олли запротестовал, но альфа не обратил никакого внимания, завершая проникновение. Отец взял в руку мягкий член омеги и загнутую иглу. Слегка помассировав пенис, он выбрал место, где будет делать прокол — было решено крайнюю плоть прокалывать вместе с головкой, соединяя их. Одним молниеносным движением игла вошла в плоть, и Олли забился между мужчинами, распятый. Грэм протолкнул себя дальше в рот так, что Олли захлебнулся криком, но слезы щедро покатились из глаз, сопровождаемые глухим вытьем. Грег сомкнул зубы на шее парня, усмиряя бьющееся тело, в то время как отец продевал первое кольцо, проворачивая его в отверстии, наслаждаясь видом. Красиво — кольцо белого цвета выходило из уретры и прихватывало крайнюю плоть сверху. Отец побрызгал место анестетиком и уже немного придушенного контуженного болью мальчишку одобрительно похлопал по бедру. Процедура повторилась второй раз, и желтый ободок металла проник в уретру за иглой и вышел снизу, пришпиливая крайнюю плоть. Олли забился сильнее, не переставая стонать с набитым ртом, взгляд метался в ужасе по стенам комнаты, сознание крошилось, из глаз катились крупные слезы. Понимание хлестало его по щекам, маниакально подхихикивая, вбивая в глупую голову омеги, что отныне он невольник чужих идей. Альфа вышел изо рта парня, когда отец закончил работу, и первым поцеловал продетые в член колечки. Олли кашлял так, что, казалось, выплюнет легкие — горло раздирало от присутствия чужой плоти. — Очень красиво, Олли. Тебе идет, — похвала. Омега скривился и зарыдал в голос. Отчаяние затапливало, оплетало тиной и илом, тянуло на самое дно, туда, куда не поступает солнечный свет. Жалость к себе стремилась найти сострадание, умоляя об этом бьющимся по комнате криком, готовая броситься в объятия к любому, кто откликнется на зов. Грэм целовал его в губы, все время их вылавливая и не позволяя ему отворачиваться, словно успокаивал, утешал. — Хороший наш. Сладкий. Олли. Олли. Красивый мальчик. Наш любимый мальчик, — шептал Грег на ухо омеги, медленно двигаясь внутри и покусывая мочку. Грэм сжал в руке собственный член и пристроился к дырке, глядя брату в глаза. Грег кивнул в ответ на молчаливый вопрос, показывая, что готов, и старший брат надавил на вход в тело Олли. Крупная, багровая от напряжения головка альфы исчезла в анусе, проехавшись по плоти младшего брата. Старший Честер мелко задрожал, блаженно прикрывая глаза. Член к члену, в тугих объятиях горячей плоти. Олли завизжал от боли, дергаясь в наручниках, его душила паника и распирающая, надрывающая сознание и плоть боль. — Нет! Нет! Нет! — Да, да! — выдыхал Грэм, рывками вбивая себя в измученное тело, удерживая колени омеги согнутыми и прижатыми к телу. — Поздравляю, брат. Альфа потянулся к губам Грега. Жесткие губы соприкоснулись, Грег обхватил брата за затылок, притягивая к себе сильнее, вталкивая свой язык в его рот, вынуждая вжаться в тело омеги, которому Грэм закрыл рот ладонью, чтоб не мешал наслаждаться единением. — Поздравляю, брат, — младший Честер выдохнул в губы Грэма. Альфы двигались размеренно, наслаждаясь трением члена о член. В эту минуту мальчишка служил прокладкой, что впитывала эмоции братьев, являлась связующим звеном для этих двоих. Захлебывающегося истерикой омегу уверенно насаживали на два члена, порвав не готовое к подобному насилию тело. — Я сверху, — сказал Грег, присаживаясь на кровати и вынуждая брата поменять положение. Грэм упал на спину, крепко прижав к себе омегу, чувствуя теперь вес Грега сверху, наблюдая его взмокшие волосы, отмеченное удовольствием лицо, скатывающиеся по ним капли пота, пошлую довольную улыбку. Чувствовать член Грега было здорово, как и его губы, а еще радовали темные от похоти глаза, обращенные к к нему, и ладони на своих плечах. Олли стонал и всхлипывал, пока его сознание дробили на куски так же, как и тело. Он прекрасно осознавал свое место сейчас — он даже не третий в этой паре, он… презерватив между двумя соединенными телами. А потом альфы кончили, задрожав и сжав бесправное порабощенное тело в объятиях, позволяя узлам разбухнуть. Олли хрипел, так как кричать уже сил нет было, и отключился, стоило альфам начать легонько двигаться внутри него узлами, потираясь ими, продлевая свое удовольствие. Это было ТОГДА среди слез и криков, боли и отчаяния, в руках животных, навязывающих свою волю. Это происходит и сейчас — в любви и удовольствии, в радости и благодарности с самыми лучшими мужчинами на целом свете.