Fiancée (Невеста)

Полдень. Солнце, пробиваясь сквозь верхушки деревьев, освещало аккуратный дом и прилегающую территорию, словно обласкивая, приглашая домочадцев выйти. На поляне рядом с домом стояла цветочная арка, а сам дом также украшали цветочные гирлянды и кадки с цветами у крыльца. Вот только цветы были искусственными, явно не только что купленными, но аккуратными. Отец стоял у арки в рясе святого отца, держа в руках библию и крестик. На Олли было надето то самое белое кружевное платье, подшитое, возможно, не совсем аккуратно, но полностью соответствующее событию. Платье было с высоким воротом и обтягивало плоскую грудь омеги прозрачным кружевом и гипюром, длинная в пол атласная с кружевом юбка была не по росту, образовывая складку под ногами. Одна рука затянута рукавом до пальцев, как перчаткой, а вторая… второго рукава не было — его так и не пришили на место. Омеге накрасили красным губы и подвели глаза, сделав их более выразительными. Короткие волосы скрывал черный парик с волосами до попы. В дрожащих руках Олли держал букет полевых цветов, в котором преобладали красные маки. Красные прекрасные лепестки с черными серединками словно души присутствующих мужчин — только заглянув внутрь, видишь мрачную суть. Олли казалось, что тонкие гибкие стебельки маков уже оплели его ноги, обвивая икры шершавыми листками, выцеловывая его душу нежными хрупкими лепестками, оставляя на нем свой запах и следы, что подобно кислоте разъедали его плоть, вытирая привычное. Он уже чувствовал себя запятнанным, погибающим. Скверна, что пропитала альф и это место, была заразной. И сейчас, медленно, сменяясь кнутом и пряником попеременно, она уродовала и его. Пока еще незаметно, но он знал, знал наверняка. Из этого дома дорога может быть только в могилу. Ноги были обуты в белые «лодочки» на каблуке, типично свадебные, но немного великоватые. Завершала образ длинная кружевная фата. Ноги не держали, его пошатывало и все плыло перед глазами, нервное напряжение его буквально расплющило, как надувной мяч, осталось лишь подождать, когда лопнет. По щеке омеги катилась уже не первая обреченная горькая слеза, порча наложенный на глаза макияж, уродуя и без того отвратительный, как страшный суд, день. На него даже надели белье — белое, кружевное, и подвязку на ногу. Шею украшала короткая нитка белого жемчуга. Когда Грэм ее застегивал, то сказал, что это украшение их отца-омеги и ему, Олли, очень идет. Сам же парень ощущал эту нить, как ошейник, капкан, который смыкал свои челюсти на его шее. И сейчас, стоя под палящим солнцем, он дрожал, словно от холода, и едва не падал — ноги не держали. Если бы не присутствие Грега сзади, то он бы, наверное не выдержал и половины так называемой церемонии. На Греге был немного старомодного кроя аккуратный костюм, а Грэм облачился по-простому — в рубашку и джинсы. Отец что-то говорил, но до омеги слова почти не долетали, оседая словно в плотном слое ваты. Олли старался не задумываться, сколько омег надевало это платье до него, сколько раз звучали слова отца о клятве молодых, и альфа так же, как сейчас его, поддерживал других — выбранных случаем в жертвы. Ладони Грега были на заднице Олли, сжимая и поглаживая ее через тонкую ткань платья, и желание сдохнуть становилось патологическим и острым, как игла, входящая в основание шеи. Олли старался не думать о количестве исчезнувших в стенах этого дома, о том, куда деваются трупы, и о том, кому изначально принадлежало это платье, прогоняя страшные мысли, как налетевшую на посевы саранчу — бесполезное и неблагодарное дело. Он все равно пропустил момент, когда речь отца окончилась и Грег развернул к себе омегу, поднимая фату. Его лицо в этот момент было благодушным, наверное, даже радостным. Он грубо схватил парня и жадно поцеловал, сразу просовывая в рот язык и вылизывая его изнутри. Олли едва не вырвал, чудом проглотив горько-кислый ком, но ноги подкосились и он повис в руках мужчины. Грег с легкостью подхватил мальчишку на руки, из ослабевших пальцев выпал букет, как подношение гибели. — Поздравляю, брат, — Грэм положил руку на плечо альфы, улыбнувшись. — Я вернусь утром. Развлекись как следует, — широкая искренняя улыбка обращенная к младшему Честеру и поцелуй в щеку омеги, словно гвоздь в темечко. Грег направился в дом. Туфелька соскользнула со стопы невесты, стукнувшись о крыльцо, на порог упал парик с фатой, как дары смерти, неминуемой кончины одного омеги, но на это никто не обратил внимание, потому что в эту самую минуту рождался другой. Грэм стоял возле отца, наблюдая за тем, как за молодыми закрываются двери дома. — Заночуешь в своей квартире? — Да. Пусть Грег насладится невестой. Мы продолжим утром. — Кольца не забудь, — сказал отец, доставая из пачки сигарету. Грэм улыбнулся, забираясь на водительское сидение голубого пикапа и поворачивая ключ зажигания.

***

В абсолютной давящей тишине дома тяжелые шаги альфы звучали как удары молота. Омега потерял вторую туфлю на ступенях лестницы при подъеме наверх, но легче от этого не становилось — внутри все закручивалось узлом, опускалось вниз мерзким склизким комом, облепляя изнутри внутренности, заставляя похолодеть конечности. Он чувствовал себя в руках альфы, как в капкане, где-то задворками сознания понимания, что ничего хорошего ему это радостное событие не сулит. Тело колотила дрожь — то ли от температуры, то ли от страха, но он затаился, подобрался, как мышонок и даже не дышал, инстинктивно пасуя перед сильным самцом, чудовищем, умело носившим человеческий облик. Грег положил его на кровать, разглядывая голодными глазами. Затем отступил к двери и закрыл ее на замок, звук которого взведенным затвором пистолета взорвал застывшую киселем тишину. Осторожно повернулся к омеге, все еще держа руку на дверном полотне из массива. Внутри у Олли все задрожало. Поза, взгляд, атмосфера, разлившийся вокруг запах — все кричало в лицо запуганному мальчишке: «Не уйдешь! » Грег приблизился к кровати, как хищник, оценивающий добычу. Его глаза блестели в искусственно созданном полумраке помещения, а запах стал определенным, смердело возбуждением — навязчивым и липким. Мерзким. Пиджак полетел на пол, альфа расстегивал пуговицы на рубашке, вытягивая ее из брюк, не сводя с мальчишки взгляда. Олли покрылся весь мурашками, сердце забилось в горле, которое свело судорогой. Каждое движение альфы сейчас напоминало ему росчерк пера на бумаге, подписывающего его приговор. Тело от побоев дергало спазмами боли, слабость практически прибила его к кровати, а в мыслях рассудок кричал ему: «Сопротивляйся!», «Бейся на смерть!». Но страх перед болью, уже пережитым насилием навешивал ему на руки и ноги тяжелые кандалы и, подхихикивая, нашептывал, выпучивая безумные глаза: «Будет больно. Оооочень. Ооооочень боооольно. Тебя изобьют, изнасилуют и снова изобьют, окунув в боль с головой». Он дрожал, с усилием пропихивая в легкие ставший горьким, как эта ситуация, воздух. Идея стать одним из экспонатов этого дома, чучелом таксидермистов, пугала не меньше, чем присутствие боли в каждом движении, даже в таком простом, как закрытие век. Мужчина протянул руку и ухватив за здоровую лодыжку, подтянул омегу к себе. Олли отчаянно вцепился руками в свежие простыни, мотнув головой в сторону, словно там было что-то, способное ему помочь. Вокруг же была лишь пустота и следы других омег, что так же, как и он, захлебывались слезами и криками в этом месте. Сейчас, когда он их и не искал вовсе, они лезли ему в глаза, словно проявились на проявленной пленке, сами требуя их увидеть — осознать. Жуткие следы от ногтей, бороздками изъевшие деревянный пол, темные бурые пятна, что навсегда останутся тут немыми свидетелями, впитавшись насмерть в древесину. Его голова заполнилась какофонией из криков — и не только своих. Ужас сковал горло, парализуя. Слезы брызнули из глаз. Он попытался вырвать ногу из сильных пальцев, что стальным обручем сдавили щиколотку, но альфа склонил голову набок, обнажив клыки в предупреждающем жесте. Вторая рука перехватила другую ногу через ткань платья. Медленным движением он спускался по мягкой ткани вниз, аккуратно собирая ее пальцами, не отрывая взгляда от напуганных глаз омеги и его подрагивающей губы. Ладонь скользнула по свежим бинтам, а затем нежно поползла вверх. Олли заметался, ища спасения, защиты, но обе его ноги были зафиксированы альфой, что неторопливо склонялся над ним, взбираясь все выше. Перекошенное похотью и каким-то безумием лицо было слишком близко, и омега ощущал сердце где-то в горле, оно пропускало удары, блуждая в ядовитом дыхании нависающего над ним мужчины. Его начинал колотить озноб, сковывая тело странным оцепенением. Пальцы добрались до подвязки, залезли под нее, и омега сглотнул, подавившись собственным напряжением. Подхватив маленькую кружевную деталь, Грег потянул ее легонько вниз, потихоньку снимая, и отбросил в сторону. Альфа вновь накрыл ногу парня ладонью, резко повел ею вверх, коснувшись кружев на трусах, и накрыл вялый член. Омега словно очнулся в эту секунду. Дернувшись, он пнул мужчину ногой и, пытаясь сбежать, скатился с кровати. Кулак прилетел в лицо, уложив мальчишку на кровать, а потом еще один удар, что пришелся на ухо, закрепить эффект. Мягкие ткани вокруг глаза напухли, наливаясь синим, в ушах звенело. Он оказался дезориентирован. Руки бесцельно дернулись в жесте защиты, и щеку обожгла не менее тяжелая пощечина. Грег оказался над ним, оскалившись, нависнув, задрав юбку до головы. Одним движением альфа содрал белье, все еще фиксируя здоровую ногу, сгибая ее в колене, прижимая к груди. Помещение заполнилось противным треском ткани. Парень вскрикнул от неожиданности, уперся руками в грудь альфы, заорал, когда мужчина сдавил в ладони его достоинство, словно хотел раздавить. Альфа ударил мальчишку по рукам, а потом кулак впечатался в правый бок. Омега охнул, страх выбрался наружу, демонстрируя свое мерзкое гладкое тело на восьми тонких гибких лапах, и выплясывал на его груди, кривляясь в такт хриплому рычанию мужчины, что сдирал с его груди платье, разрывая тонкую ткань гипюра у горла и жемчужную нить. Круглые белые девственные шарики звонко покатились по полу, приводя альфу в еще большее бешенство. — Это папин жемчуг, — шипел Грег в лицо, залепляя одну пощечину за другой. — Папин! Жемчуг! Папин! Олли сопротивлялся уже слабо, не видя на один глаз, что успел заплыть, цепляясь за клочок ткани, что был платьем и смутной преградой на пути чужой воли, как за спасательный круг, словно это бы помогло избежать неизбежного. Альфа вцепился зубами в сосок омеги через ткань с такой силой, словно стремился его откусить, дергая и вгрызаясь в него, как псина. Яйца оказались в захвате ладони, и Грег сжал их что было силы, наблюдая за рыдающим парнем. Удар в солнечное сплетение, щипок за сосок до боли, до дергающегося, играющего, словно инструмент в руках музыканта, тела, и снова удар по лицу, колено уперлось в промежность, а потом он, распаленный похотью, наступил им на пах мальчишки. Олли завизжал, срывая и без того севший голос. Пальцы вцепились в лицо мальчишки, раскрывая рот, причиняя боль, плевок и пощечина. — Подо мной! — рычал Грег. — Подо мной! Твое место подо мной! Говори! Говори! — Да, — плакал омега. — Да, — полустон, полувдох сквозь сдавленное горло. — Под тобой, — звериные глаза альфы впитывают поражение слабого, скалясь. — Под тобой, — хрип. — Подо мной, подо мной… Грубо задранные выше головы ноги, член, входящий в неразработанную дырку, недовольство альфы. — Тугой, сука, — рычание, шлепки по ягодицам, еще удары, только вот Олли не понимал за что? За что его бьют сейчас? Он же даже не сопротивляется уже. Пальцы альфы, что грубо пропихиваются рядом с только что вошедшей в анус головкой, растягивают с силой вход. Грег накрыл лицо омеги своей большой ладонью, вжав того в постель. Его член подрагивал от нетерпения и удовольствия, разрывая неподготовленное тело, готовя его под себя. Девственный, как Грэм и обещал. Наконец девственный. Тесный, горячий и любящий. — Скажи — «Я люблю тебя». Скажи, — рычал альфа, сместив ладонь на глаза парня, ослепляя. — Скажи! Скажи мне, сука! «Люблю тебя!» Ладонь вцепилась в яйца, сдавив до зубового скрежета. — Скажи! Не то раздавлю, — укус за мочку уха. — Л-любл-лю тебя, — боль умеет находить нужные аргументы. — Люблю! — заорал омега, захлебываясь ощущениями, вися на краю своего сознания. — Люблю! Надсадное хрипение, рычание, треск ткани, всхлипы, вскрики и стоны, от одного — болезненные, а от второго — пахабно возбужденные, — разбивали стены комнаты под крышей практически всю ночь. Это было ТОГДА в охваченном ужасом доме. Сейчас же слова «люблю тебя» звучали регулярно.