Закрытая дверь

С каждой неудачей, с каждым провалом, с каждым поражением Габриэль будет всё больше погружаться в пучину безнадежности, в бездну отчаяния, путаясь беспомощной слабой бабочкой в липкой паутине печали. Поначалу сопротивляясь, метаясь между исступленным нежеланием принять очевидный факт и болезненными вспышками ярости. Потом переходя в тоску и депрессию, но никогда в светлую грусть, что неминуемо означало бы согласие с судьбой. Нет, до самого конца, до последнего вздоха, до последнего биения сердца он будет с женой. И умрёт, упав в кусты белых ароматных цветов рядом с её капсулой, сминая нежные лепестки, встревожив лёгких бабочек и обронив фамильное кольцо семьи Грэм де Ванили, оставшееся без пары, как и он, в траву, изумрудную, словно цвет её глаз. Нельзя спасти того, кто не желает быть спасённым. Он уйдёт. Оставляя всё и всех, кому был хоть сколь-нибудь дорог. Словно никто никогда и не был ему нужен, только Эмили, и с её уходом существовала только одна цель, только одна мечта, да и те - недосягаемые, невозможные, нереальные. Маюра использовала отчаяние, но его поначалу было слишком много, а потом оно иссякло, сменившись пустым безразличием, привычкой акуматизировать горожан, но уже так, без всякой надежды на успех. Он уйдёт. Натали останется. Не осознавая себя, не в силах и не желая узнать о времени суток, будет она ходить призраком в огромном доме, потерянной душой, пустой оболочкой, без чувств и без сердца, ибо отдано оно было, но не принято. В простой светлой пижаме, замерзающая, бледная, из красок только красная прядь на черном полотне несобранных волос, будет она неслышно ступать по густым коврам комнат, по холодному мрамору первого этажа, по мягкой траве в подвалах. Будет она сидеть как прежде за компьютером, но теперь не включая его. Будет смотреть невидящим взором на полотно с той, которую он любил до смерти своей. Выпустит бабочек. Всех, до единой. Белым облаком взлетят они, рассеявшись туманом над спящим городом. Вывезет куколок в парк, пусть родятся на воле, пусть свободными будут. Не как она. Временами Натали сможет отрываться от картины и апатично переводить взгляд на стол, где, как волшебству, будет оказываться поднос с едой, но не будет задаваться вопросом, кто и когда принес его ей. Еда к тому времени будет остывшей, да и какая разница. Никакой. Ни аппетита, ни чувства голода. Ничего. Солнце будет проделывать ежедневный путь, тени будут передвигаться по кабинету, но она будет оставаться недвижима, словно статуя Эмили в саду, слово тело Эмили в капсуле, словно портреты Эмили в рамах. Будут возникать как в тумане воспоминания, образы, чувства. Сколько тревоги, заботы и участия было во всём. Каждый момент, каждый взгляд, каждое прикосновение. Вот в такой-то день он нёс её на руках, бережно усадил в кресло, положил тёплую ладонь на её руку. В такой-то день он в беспокойстве опустил руки на её плечи, содрогающиеся в кашле. Тогда-то он бросил великолепную возможность получить талисманы и легко поймал её, падающую у Триумфальной арки. Тогда-то осторожно взял её за плечи, бережно удержал за талию, подхватил на руки и унёс на сентимонстре прочь от битвы. И как позволял он ей касаться своей щеки, держать за руку, обнять со спины. И никому больше он не улыбался, даже родному сыну. Но не было иносказательности в его словах и прикосновениях, не вкладывал он смысла иного. Всё было истолковано неверно. Ассистент, помощница, напарница, соучастница. И друг. Друг. Никогда ещё это слово не казалось ей таким забавным и страшным. Какими нелепыми и смешными теперь посчитала бы она собственные свои слова. Что она готова помочь любой ценой. Что она всегда будет рядом. Что она с самого первого дня знала... Глупая, наивная, сентиментальная. Влюблённая в того, кому не нужна ничья любовь, кроме той, которую не вернуть. И как Дуусу, милая неадекватная Дуусу, прощебетала в мрачной канализации что-то о романтике, когда вернее было бы сказать про безрассудство и безграничную наивность. Париж будет зажигать фонари, этакие лучи света и надежды, путеводители для припозднившихся одиноких граждан в полумраках улиц, но их свет не будет достигать просторных глубин пустого кабинета. Натали выйдет в холл. Бросит взгляд на огромную картину над широкой лестницей. Месье Агрест с сыном. Оба в чёрном. Траур. Скорбь. Неизбывная тоска. И больше не услышит она, как он зовёт её по имени... - Натали…