Досуг благородной леди

      Дикая Охота мчалась по небу.       Немногие могли видеть это великолепное и ужасающее зрелище — немногие даже среди магов. Грозные всадники и прекрасные всадницы, чудовищные кони, лай призрачных псов, что умеют загонять не только зайцев и лис, но и духов и демонов. Гром рогов, грохот копыт, неистовые кличи, вспышки стрел и дротов: всё — порыв, всё — безумие и азарт погони…       Но даже рыцари Неблагого Двора устают от однообразного развлечения. И вот, когда каждый выбрал себе добычу по душе, Охота разделилась и разъехалась в разные стороны — кто-то на север, кто-то на юг, кто-то на восток или на запад. А одна из дам, загнав добычу над сырыми Землями Туманов, ехала неспешно, сложив руки на луку седла. Две ее гончие уже разорвали жертву — душу предателя, хилую и жалкую. Такой не похвалишься перед соратниками, но дама издревле испытывала страсть воздать тем, кто предает доверие — должно быть, с тех почти забытых времен, когда еще была человеком…       Конечно, поймать и притащить демона — почетно, но это славное дело она предпочитала оставить тем, кто более тщеславен. У каждого свой вкус…       Рычание гончих вырвало ее из размышлений. Собаки были натасканы на ее любимую добычу, и острый взор, пронзив облака и сотворенный колдовством смертного мрак, увидел их…       Старый смертный благообразного вида — такой у многих вызывает доверие показным добродушием и мудростью, но от глаз фэйри не скроешь испятнавшие душу знаки лжи. Ему многие верят — он же с охотой пользуется, но даже пальцем не шевельнет ради «доверчивых дураков».       Дама усмехнулась. Учить дураков — не ее дело, но горе хитрецу, полагающему, что наказание не наступит!       Рядом со стариком стояла пожилая женщина. Еще один род предателей — такие, будучи ханжески уверенными в своей добродетельной правоте, никогда не протянут руку тем, кто просит о помощи, но всегда готовы лицемерно пожалеть, сказать правильные и пустые слова, которые ничего не будут стоить. Все равно, что учить ловить рыбу и сеять хлеб того, кто прямо сейчас умирает от голода.       Те, кто всегда проходит мимо и думает, будто то, что они не делают зла, послужит им оправданием.       Ну а третий… мелкий предатель — не глуп, но прочим кажется дураком, чем и доволен. С дурака малый спрос — а что ему еще нужно? Есть дом, есть верный кусок хлеба, есть забава — волшебные зверушки, и нет никаких забот. И уж подавно не нужна ему забота о маленьком сыне тех, с кем клялся в вечной дружбе — есть умный хозяин, он разберется лучше. Поди не пропадет у маглов маленький волшебник, а если и пропадет, то не на его совести.       Прищурясь, дама наблюдала, как старик кладет на крыльцо малыша, опутанного прочной сетью сдерживающих и ограничивающих чар. Невольно кольнула жалость — это смертное существо, имеющее в распоряжении лишь кроху истинного могущества, да и той не сможет воспользоваться из-за низкого коварства да из-за какого-то мелкого паразита, прицепившегося к душе…       И, покуда призрачные гончие обнюхивали людей, запоминая запах их душ, она занесла копье, пронзая воспаленный рубец на лбу младенца острием из лунного серебра. Оружие фэйри, что убивает, ранит или меняет по воле хозяина, не причинило вреда ни телу, ни душе ребенка — но оставило в нем частицу ее силы и немного фэйрской удачи. Пожалуй, этого хватит… дальнейшее — в руках этого ребенка.       А она посмотрит, как тот распорядится ее даром.              Утром, вышедшая выставить на порог бутылки из-под молока для молочника Петунья Дурсль, имела сомнительное удовольствие обнаружить на нём завёрнутого в лёгкое детское одеялко младенца. Из оставленного сверху письма знакомым, вызывающим зубовный скрежет, почерком до почтенного семейства доводилось, что сие есть их племянник, оставшийся в эту ночь сиротой и его надлежит воспитать в строгости. Опустим, что на младенчика не оставили даже документов, не говоря уже о деньгах на его содержание, пропустим и то, что на дворе ноябрь и на улице холодно, а порог вообще-то бетонный. Перейдем к главному. К тому, что заставило дёргаться бровь у всегда вежливой миссис Дурсль и выйти в сад мистера Дурсль — ибо при жене он никогда не употреблял бранные слова.       — Только эти ненормальные могли перепутать девочку с мальчиком!       Но делать было нечего — ребенок уже кашлял, нужно было вызывать врачей и полицию, и оставалось только надеяться, что подкидыш не превратится в лягушку на их глазах. Или хотя бы не сменит пол во время врачебного осмотра — раз уж писали о сыне…       Потом Петунье пришлось натужно врать о сестре, отбившейся от рук, пошедшей по дурной дорожке и наконец угодившей в какую-то ненормальную секту. И о том, что эта сестра родила от такого же ненормального, и о том, что вот эта девочка — копия ее папаши, только глаза от матери — да, она уверена, что это дочь ее сестры. А кто бы еще мог в наше время оставить ребенка ночью на пороге? Только ее безмозглая сестрица, которая в нормальной больнице и не показывалась, а о том, что можно оставить ребенка в доме малютки, наверняка даже не подумала. Ведь проще подкинуть на порог сестре! Почему не позвонила и не попросила помощи? Да Петунье-то откуда знать? Может, стыдно было сестре в глаза смотреть, а может, им в этой секте так мозги загадили, что с нормальными людьми общаться запрещено…       И что теперь делать?       А разве есть какие-то варианты? Пусть ее сестра была та еще… женщина, но ребенок-то ни в чем не виноват! И долг Петунии — проследить, чтобы племянница выросла приличной девушкой. Пока возьмут под опеку, все же не чужие люди, не нищие и приличные.       А как эту девочку звать-то? Ну, фамилия того хлыща — то ли Поттер, то ли Портер, вот только были ли они женаты, Петунья не знает. В любом случае, никаких документов, свидетельствующих, что Лили Эванс стала Поттер или Портер, Петунья не видела. А значит, фамилия ребенка — Эванс. Насчет же имени…       Тут Петунья задумалась. Называть девочку простоватым и мужиковатым «Гарри» совершенно не хотелось. Зато хотелось хоть как-то уколоть бородатого мерзавца, так лихо распорядившегося их жизнями.       — Георгия! — осенило ее наконец. — Джори Эванс, в честь бабушки. И Анна — в честь второй бабушки.       Свеженареченная Георгия Анна Эванс радостно засмеялась.