Ultima Thule

Каракка неслась по Атлантическому океану и, помимо ветра, её поддерживало течение. Позади, за судном, овечьей шкурой пенилась иссиня-изумрудные вода. На носу парусника сидели птицы, которые неожиданно взлетали, как только бушприт наклонялся вниз, слетая с гребня двухметровой волны. Облака не залезали на небо уже второй или третий день, потому на море извечно красовался локон светила и потому весь экипаж корабля купался в поту. Что смешно, наиболее промокли не те, кто держал службу на палубе, а те, кто спал, отдыхал или работал в трюме. Так, кок настолько много варил, жарил и, вообще, жил в бане кухни, что исхудал до костей. Каждый из моряков носил на поясе оружие: то саблю, то ятаган, то длинный меч. "Даже нашей посудине нужна защита", — так отвечал капитан с пышными рыжими усами боцману, чей жадный рот предлагал отказаться от, как он говорил, "дюжины бесполезных железяк". Сейчас же Пётр Голыцин, командир каракки «Красная Платка», сидел на верхней палубе кормы — на юте. Желая казаться ближе к своим подчинённым и более открытым, он снёс каюту капитана. Вместо крыши Пётр повесил алый навес. Однако деревянные стены от каюты позади стола, где расположилась куча писем, документов и грамот, стены слева и справа остались. Иначе бы бумаги сдуло ветром, который как раз в этот миг бился о ют и который разносил запах соли. Как раз-таки из-за этой особенности бывшую Багровую Смерть прозвали Красной Палаткой. В общем-то, судно удивляло не только своим красным навесом, но и экипажом: здесь нельзя было услышать ни унылое английское "Hello", ни строгое немецкое "Wie geht's?", ни бурное испанское "Caliente" — только кириллица звучала на борту. А случилось так из-за Петра Голыцина, точнее из-за его отца. В родной капитану волости всё ещё сохранялся закон о равном разделе, то есть всё имущество, все земли делились между сыновьями в равной доле. Однако старший Голыцин гладил не чёрные кудри Петра, но старшего ребенка. Потому Пётр решился на отчаянный шаг: он отказался от наследства при условии, что получит корабль, экипаж и выход к морю, на что отец согласился. И вот в то время как справа от Петра, на столе, шелестели прочитанные послания, он читал письмо: " Дрожащий Петр Голыцин, Капитан каракки «Красная палатка»..." Титулы и приложения расплестались на половину страницы, однако взгляд Петра скользнул в низину жёлтой бумаги: "Просим Вас от лица волости, двора Голыцинов и Бога ответить на ранее написанную письмо, на которое не был получен ответ..." — Пётр, не дочитав письмо, отложил его в угол стола — Что там? — спросил боцман, пока смотрел через подзорную трубу на горизонт. — Эх, Георг, теперь добавилось «капитан каракки "Красная палатка"» — Хах, а ведь раньше не было понятно, — боцман ухмыльнулся, — а вообще я вас не понимаю, как и команда. — С дикцией у меня всё хорошо. — ответил капитан, разбирая другие документы: разрешение на выгрузку товара в Порт-Ройале, грамоту о владении кораблём и, конечно, разрешение на каперство. — Я о другом. — белые брови боцмана выделялись на его красном и потом лице, — Почему бы нам не согласиться на экспедицию? Нам и деньги, и слава. — А почему бы нам просто не вызвать торнадо? — взгляд капитана оторвался от букв и устремился на боцмана. — Ты сам не знаешь, что такое экспедиция, Георг. Когда везде царит голод и жажда, тогда приходит безумие. Ты сам от этого можешь лишиться не своей работы, но и своей головы. Капитан стал вновь разглядывать письма. — Ах, если бы у меня была голова, то разве у меня были бы шрамы? У меня её давно нет. — парировал боцман. — Твой нрав и юмор здесь неуместен. Да и то, что у тебя головы нету, не значит, что у других её нет. — Пётр протяжно вздохнул. Этот диалог начинался невпервой. Однако дальше, чем пять реплик, разговор обычно не продвигался, а сейчас Георг продолжал настаивать. Он даже оторвался от подзорной трубу и повернулся к капитану, хоть и видел на горизонте нечто постороннее: — Мы ведь давно знакомы. Ещё до твоего остракизма, когда ты стал, как говорит письмо, капитаном каракки, а изгнанию уже два года. — боцман подошёл к столу и оперся на него так, что длинные и пшеничные волосы свисали и скрывали ухмылку. — Ты же раньше был таким отвязным и храбрым, а что теперь? — А ты раньше улыбался меньше. И что теперь, жаловаться тебе? Нет. Люди меняются, Георг. — Эх, — боцман положил руку на плечо капитана. — но знаешь, что в тебе не поменялось? Ты всегда искал правды и говорил её. Помню, как ты пропал на несколько дней, а затем так и сказал отцу, что кутил. Как же был он зол. — Что есть, то есть. — Ах, но сейчас ты от неё бежишь. — боцман тряханул капитана; у Родерика из усов посыпались пару капель чего-то крепкого, — Ты не хочешь в экспедицию не потому что я дурак без головы, не потому что ты думаешь об опасности, не потому что боишься за меня и команду, а потому что думаешь об Эльзе. У капитана раздулись ноздри, а зубы заскприпели. Упавшая с усов капля обратила буквы на листе в кляксу. Пётр взял руку боцмана и опустил её на стол. — Я не бегу от истины. Я им прямо сказал, что мне нужно знать, что с ней. Иначе мне похер на них. Капитан выглядел настолько зло, что и знойное солнце, и медведи, и даже бутыль водки казались чем-то крошечным, милым и заботливым. — Ох, извини, приятель. — сказал боцман. — Что на горизонте? — спросил капитан голосом, полным хладнокровия и одновременно ярости, отчего он казался устрашающим. — Сейчас-сейчас... — Берт мычал и волновался, боялся, он вспомнил, как капитан перегрыз одному бедолаге артерию на горле, вспомнил кровавое лицо, — Эм-м-м... — боцман взглотнул, — Кажется, что корабль. Капитан дал приказ плыть к судну. Паруса колебались то вправо, то влево. Каракка довольно быстро добиралась до корабля: небольшая шхуна без флагов двигалась по течению. Тишь загудела в море: ни крика птицы, ни свиста ветра, ни шага команды — всё застыло в загадочном ожидании. В то время как в глазах боцмана пылал азарт (вероятно, он уже думал о добыче), брови Петра сложились домиком. Капитан казался отчаянно задумчивым, будто бы сотня мечей смотрела на него, поблёскивая. Жалкая шхуна, чей корпус загнил, издавала ужасный запах. Кое-кто прислонил потную рубаху к носу, кое-кого стошнило. Наконец команда, когда Красная Палатка приблизилась к кораблю, перекинула абордажные крюки. Десяток мускулистых рук притянул шхуну к борту каракки так, что судна столкунилась корпусами. Верёвку закрепили на ограждении борта. Неизвестный корабль был меньше и короче Красной Палатки, потому капитан смог разглядеть его палубу: посреди досок затисалось кроваво-белое пятно, ошмётки карих парусов были разбросаны, вместо руля зияла дыра, бутылка бликами слепила моряков. У экипажа Красной Палатки виднелся страх. Дюжина наёмников тоже дрогнули. Боцман оцепенел. Никто не хотел спускаться к дурно пахнующей неизвестности. Петра настиг трепет: с одной стороны, тишина и безлюдность корабля пугала, с другой — желание узнать, что случилось, желание правды звало его вниз. Чувства слехнулись в нём. Как и всегда, желание знать истину выиграло. Ни милосердие, ни жалость, ни крики не могли противостоять любопытству капитана — это помнилось ещё с его детства. Пётр, хлопнув Георга по плечу, громко сказал: "Я пойду первым, я ведь капитан". Пётр полез по штормтрапу, по верёвочной лестнице, вниз, перед этим закрепив меч на поясе. Сверху на него глазели полусотня пугливых, как мыши, глаз. Слева и справа от капитана раскинула свою пасть вода, увядающая в лёгком тумане. Ноги Петра упёрлись в палубу. Он обернулся, осматривая её. Воздух казался несвободным, как в коморке без окон. Кругом не было никого. Изредка судно кашляло скрипом. Пётр шагнул вперёд. И ещё. И ещё. Походка капитана в этот миг отличалась неуверенностью. То кроваво-белое пятно, которое он видел с высоты, сопело. По палубе была разбросана не парусина, а трупы моряков. Вся кровь ушла, по-видимому, в трюм или высохла, из-за чего сверху усопшие казались лишь обрывками ткани. Капитан шёл дальше, пока случайно не сбил бутылку. Она разбилась так громко, что Пётр закрыл глаза, а море зашипело ветром. Капитан вдруг почувствовал, как светило вгрызается в кожу, как её остужает влага и как воздух смердит гнилью. "Полусотня глаз, наверняка, замерли в ожидании, даже не моргая. Георг, наверняка, спускается в ожидании сахара, а быть может, и пряностей. В мыслях боцман, наверняка, думает о том, как продаст груз старичку с порта, как получит деньги и отдаст команде только половину, сетуя на жадность седого скупца." — думал капитан. Однако, когда Пётр открыл глаза, он увидел красные очи сопящего багрово-снежного пятна. Сколько же печали, боли и ненависти было у, с виду, юноши в белой форме. Утопающий в отчаянии, он сидел в позе эмбриона. Юноша встал, расправил плечи. Мешковатая форма молодого моряка развевалась на ногах, на руках, на груди и в то же время еле сдерживала гигантский живот. Его кожа была покрыта сыпью, из-за чего нельзя было разглядеть лица. Юношу трясло. Капитан показал жестом уплывать, как можно быстрее. — Корабль болен, режьте крюки! — заорал Пётр, пока смотрел на юношу. Взгляд последнего блуждал, не мог сконцентрироваться. Сам юноша то расплывался в улыбке, то срывался в оскал, то пускал слезу. Наконец юноша уставился на Петра. Сначала молодой моряк пугливо отвернулся, но затем гнев всё более и более захватывал его, пока худощавые кулаки не сжались до боли. Небритые и острые ногти впивались в ладони, кровь капала на сухие доски. В другом кулаке юноша сжимал статуэтку богини: у той в руках вились змеи, а вместо волос были волны. У статуэтки была обнажена грудь, однако ноги закрывала широкая юбка. Юноша стал ходить туда-сюда, наблюдая за капитаном. Экипаж Красной Палатки перерезал верёвки абордажных крюков. Каракка отплыла на несколько метров от шхуны. Пётр резко развернулся — он слышал, как за ним бежит больной — и прыгнул на штормтрап. Ноги скользнули с тонкой ступени. Руки пытались захватится за верёвки летсницы. Они соскальзывали, и третение жгло пальцы. Пётр ухватился. Капитан взглянул на море и увидел мчащуюся по воде тень — юноша бросился за ним. Больной вцепился в ногу капитана так, что порвал своими острыми ногтями штаны и оставил рваную рану на коже. Пётр заорал. Он пытался стряхнуть молодого моряка, но тот держался слишком крепко. Больной медленно забирался по ноге капитана, словно по канату, пока не ухватился за ножны. Капитан хотел было вынуть меч, но боялся, что не удержится одной рукой, учитывая вес юноши. Один человек из экипажа, блондин, бросил в молодого моряка заточенную саблю. Юноша отцепился от капитана и упал в море. Его белая форма моментом покраснела от крови, но во время падения он не кричал. Только когда тело молодого моряка коснулось соленной воды, он завопил, громко и истошно. Крик проглотила пасть моря. Капитан с болью взобрался на каракку и пал на палубу в отдышке. Боцман подбежал к капитану: — Всё-таки они не такие уж и бесполезные железяки. Пётр ответил: — Именно поэтому я и капитан, Георг. Пётр просто дышал. Голубое небо, от которого болели глаза, казалось отрадой. — С ногой вроде всё в порядке. — обратился Пётр к медику, выпучевщему глаза. Каракка дальше неслась по Атлантическому океану и, конечно, помимо ветра, её поддерживало течение.