Ultima Thule

Пётр сидел за столом своей внутренней каюты, которая в планировке ничем не отличалась от других комнат — на Голыцина так же, как и на других давили трескучие стены. Казалось, только эти дощечки следили за каждым членом экипажа и днём, и ночью. Лишь в каюте капитана проглядывалась их натура: внутри они подгнили. Зная это, глядеть на их насыщенно рыжий цвет, на с виду крепкий корабль было нельзя. Бывший восторг, нет, очарование всей каракки выхолащивалось скупой грустью. Кроме капитана, личные хоромы, где кто-то пил, кто-то истязал себя тревогой, кто-то восхищался монетным золотом, имели три человека: кок, счетовод Абрахам (хоть в его жилах лилась еврейская кровь, считал он себя поистине русским, а на одной из полок у него стоял ветхий православный псалтырь) и Георг. И вся троица состояла в любовном треугольнике. Абрахам упрекал Георга в жадности, Георг злясь ругал стряпню повара, повар жаловался, что Абрахам взял недостаточно припасов, после чего казначей вновь упрекал Георга, но уже в алчности. Прерывался уроборос¹ приткновений вечером, когда четверть дюжины расходилась по своим каютам. Капитан же не желал разрубить этого змея. Напротив, Петру казалось, что ругань — важный элемент жизни приближенных, если та не выливается из берегов. По его мнению, брань помогала справиться со стрессом. И вот сейчас Голыцин, слыша, как Абрахам и кок грызлись, читал "Историю" Геродота. Благодаря принадлежности к аристократии, Пётр получил хорошее образование. И латынь Плутарха, и древнегреческий Гомера он осилил с интересом, какой встречается в открытом рту собаки при запахе мяса. Благо, в Османской Империи остались те самые византийцы, которых убивал Олег и которые подарили Руси слово "парус". Такой выходец из Царьграда обучал тогда ещё мальчика Петрушу языкам. Вследствие этого он читал, сидя за трактатом отца истории, что амазонки прижигали себе правую часть груди ради лучшей стрельбы из лука. Какой же диковинкой казались будущие савроматы. "Как же женщины могут управиться с луком и уничтожить целый корабль?" — дивился Пётр. Задумавшись о силе, о женственности и о красоте, Голыцин осматривал комнату. На полке теплились книги по Античности. Последняя захватила капитана своей монументальностью, сохранившейся в жалких руинах и парочке бледных колонн. "В принципе, ежели амазонки с детства приучивали к оружию, то они могли это сделать" — продолжал думу капитан. Под полкой пылился меч, подаренный мелким графом в Овьедо. Когда Пётр решился отказаться от наследства, он подался в Испанию, где один поданный короны возжелал найти одобрения аристократа. Однако граф не знал, что вся земля и всё наследство, которым владел Пётр, была каракка и полсотни русских мужей. "Ведь и Одиссей смог сделать невозможное, десять лет добираться к своей Пенелопе", — думал Голыцин, пока глаза помокрели и обратились в голубую смоль. Его взгляд обратился к постели. Мятая и жёлтая подушка контрастировала с белым одеялом — слишком часто уж Петру снились кошмары. "Одиссей-то смог это сделать, хоть и засыпал на каждом шагу... Чего стоит только Гелиос. Ох уж слепец Гомер придумал бы нечто другое." — рассуждал Пётр дальше. На нём прорезалась улыбка, но улыбка печальная и уставшая, как у старух-вдов. Глаза посмотрели вновь на стол, на столбик из них, из-под которых торчал пожелтевший лист. Пётр долго глядел на лист и так пристально, что не услышал конец ругани кока и Абрахама. Нечто как будто бы из бронхов приказало Петру застыть, отдаться на миг пустоте. Иначе как "приказало" написать нельзя, потому что даже в собственных мыслях капитан не мог вытошнить хотя бы одно слово, не говоря уже о движении пальцем или подрагивания коленки. Дуновение ветерка из зазора между дверью и полом не чувствовалось. Наконец, рука капитана прикоснулась к листу и вытащили его из тяжести эрудиции, из-под книг. Глаза девушки, написанной углём, смотрели на Петра. Чёрная дымка покрыла кожу красавицы, её острые губы, впалые скулы и пухлый лоб — рисунок путался в глазах капитана. Глаза бегали от одной части лица к иной. И только лишь память о запахе — свежий сенокос и смородина — скреплял расплывчатый, прерывистый и уже померкший силуэт лица воедино. И только когда Пётр вспомнил аромат, рисунок выбрался из угольной дымке и кожа девушки побелела: пухлые губы, острые скулы и широкий лоб манили к себе. Манили так же, как мотылька и берёзу манит солнце, недостижимое и далёкое. Голыцин вздохнул. Шаги за дверью казались далёкими. Глаза снова остеклянели. Рука двинула пальцем. Коленка дрогнула. Красивый и размазанный почерк читал сам себя внизу: "Эльза". Вдруг дверь отворилась — Абрахам ворвался в элегию Петра. — Я знаю, вы человек чести. Чести, коей не осталось в нашем плавучем храме... — счетовод замолк, увидев рисунок. — Ежели вы не заняты... — Я не занят. — капитан вновь похмурел. Вся его романтичность, чувствительность спрятались в раковину холодности, отчего голос Петра звучал твёрдо и брови сложились домиком. — Хорошо. — взглотнул Абрахам. — Я сейчас имел усобицу с коком. — Вы каждый вечер имеете усобицы, — Пётр поставил акцент на словах "каждый вечер" и клал рисунок обратно под груз великих умов, — и ради этого стоило меня беспокоить? — Денно и нощно мы имеем разногласия. Однако ж усобица в другом заключается. — Заключаются брак и преступники. К делу Абрахам. — К делу так к делу. — Абрахам вскинул свои брови, — В общем-то спор заключался в вас. — Эх, — устал пробираться сквозь тернии прелюдий капитан, — я не преступник и не жених. — Отнюдь. Дело в вашей ноге. Ноге, коя стала причиной страхов у команды, да и, говоря без фальши, у меня. — Моя нога — неприступная крепость. — Оставим шутки и перейдём к делу. В общем-то, команда страшится, что, возможно, вы заражены болезнью. Ведь вы были ранены тем отроком. — Это был не отрок, а юноша. — Страшится команда, что вы больны, но скрываете это. Поверьте, мне самому это не отрадно говорить вам, да и более, я не имею сомнений. Ведь вы-то всегда говорите правду, как истинный верующий. Но всё же, дабы не тревожить всех, я должен был убедиться в том, что вы ничего не скрывается. — болтовня счетовода раздражала, как комар на озере, — Повторюсь, что я не имею сомнения, но... — Я не болен. — чётко ответил капитан. — А вы уверены? — не верил ответу Абрахам. — Как вы в Боге. Завтра я заявлю об этом экипажу. — Не буду боле вас беспокоить. Ведь у вас, возможно, много дел, а... — Абрахам. Стой. Ты свободен. Тебя ждут числа. — Да-да, вы правы. Ещё раз извиняюсь за такой врыв. — счетовод закрыл дверь. Пётр расплылся на стуле. "Хорошо, что его увлекли цифры, а не люди." — подумал капитан. Комариный гул сменился трескучим деревом, и еле слышались плесени волны. Пётр вернулся к Геродоту 1. Уроборос — свернувшийся в кольцо змея, кусающая себя за хвост.