Сентябрь

Добравшись домой, Тэйлос первым делом вскипятил чайник и, только сделав себе некое подобие обеда, дал волю воспоминаниям. Он попал на гонки совершенно случайно — размышлял, не попробовать ли отбить хлеб у старины Ринко, этого рыжего прохвоста, что освещал все подобные материалы в их газете. Они частенько соревновались в литературном мастерстве, но всякий раз выходило, что Тэйлосу оставались добротные статьи о спокойствии и некрологи, а Ринко писал о спорте и мужских развлечениях. Иногда редактор — Драйзер Уоткинс — говаривал, что Тэйлосу не хватает азарта, а Ринко — основательности, и овладеть именно этими чертами письма друг друга они и старались, да только не особенно выходило. Так или иначе, причина побывать на гонках у Тэйлоса была, а причина ставить — нет. Но послушав разговоры, влившись в атмосферу возбуждённого ожидания, он всё-таки поймал настроение и тоже решился на ставку. Обойдя всех пилотов, что похвалялись своими паромобилями, пока гонка не началась, Тэйлос как будто бы вычислил будущего победителя. И вот тут-то он и сделал промашку. Захотел сорвать куш. Он уже видел такое — только на скачках. Побродив среди толпы рассуждающих о ставках, он постарался настроить людей поставить на другого пилота. И ему почему-то верили, вскоре ставки оказались почти что один к пятнадцати! Тэйлос чувствовал возбуждение и азарт, ему некогда было думать. …Его фаворит не пришёл первым. Но Тэйлос и проиграл, и не слишком — потому что тот участник, за которого он столь активно агитировал, оказался лидером. Многие похлопывали его по плечу и благодарили, а вот мистер Грэйс, видимо, решил, что таким образом кто-то хочет лишить его честных денег… Или не очень честных денег. Чутьё? Не мог же он не понимать, что Тэйлос всего лишь ошибся, а не точно знал, кто выиграет на самом деле? В окно наконец-то забарабанили капли, и Тэйлос отогнал воспоминания. Ему чудился запах машинного масла и пота, виделись лица мужчин, оживлённо рассуждающих об устройстве паромобилей и выбирающих фаворитов, и само собой в груди разгоралось жаркое пламя азарта. Скачки не приносили ему таких ощущений, хоть он и бывал там, но единство человека с машиной, с порождением человеческой мысли, казалось ему столь очаровательным, что… Если бы Тэйлос только мог себе позволить так разбазаривать время и деньги! Но кто он — всего лишь жалкий писака! Так что не стоило и мечтать когда-либо оказаться в кругу тех, кто рассуждает об инженерных делах столь вольно. Не стоило и предполагать, что когда-нибудь гонки станут и его жизнью тоже. Хотя и тут он больше тяготел к механизмам… …Стук в дверь вырвал его из размышлений. Тэйлос отправился открывать, недоумевая, кого могло принести в такой ливень. На пороге стоял Ринко, с его плаща текло, а всегда непокрытые волосы оказались всклокочены и мокры насквозь. — Входи, тебе нужно согреться, — Тэйлос пропустил коллегу. — Что-то случилось? — Ты ставил на этого парня, Трейси Ситкайма? — спросил Ринко, словно не собираясь зайти. — Ну да, — Тэйлос пожал плечами. — Я проиграл, какое это теперь… — Он выиграл сегодня, — Ринко наконец скинул плащ. — Никто не думал, что он выиграет. Да ты вообще смотрел на его развалюху?! — Мне она не показалась развалюхой… — недоумённо протянул Тэйлос. — А всем показалась, — фыркнул Ринко. — Ты словно видишь что-то иное. — А тот… Марко Флэтчер? — Марко разбился, — Ринко выдохнул сквозь зубы. — Техническая неисправность, тормоза отказали. Да не бойся, не насмерть, — он качнул головой. — Жить будет, а вот гонять — даже и не знаю. — Печально, — поморщился Тэйлос. — Но что такого важного во всём этом, что ты пришёл ко мне в такую погоду? — Ах, ты не помнишь, что говорил?! А людям вот особенно запомнилось: «Он обязательно придёт первым, если не забудет притормозить в повороте». Тэйлос нахмурился. — Хаос забери, что ты имеешь в виду? — Марко не смог притормозить и влетел в ограждение, — Ринко приметил чашку на столе и бесцеремонно схватил её, тут же наливая горячего чая. — Ты словно знал о таком… Ты знал? — Нисколько, — честно ответил Тэйлос, но сердце его неприятно заныло. *** Уже когда Ринко ушёл — растворился во влажном мраке почти не августовской ночи, Тэйлос снова перебрал в памяти события того — не самого приятного для него — вечера. Он действительно говорил что-то этакое, но разве у него была уверенность, разве он действительно что-то знал? Решив, что всё это — не более чем нелепое совпадение, Тэйлос лёг спать, но мерное шуршание дождя ни капли не убаюкивало его. Казалось, в окна скребётся сам страх, нечто мерзкое и таинственное, несущее злость. Может быть, даже Хаос. Возносить молитву Светоносному не имело никакого смысла — Тэйлос понял это ещё в глубоком детстве, хотя каждую неделю исправно посещал храм и стоял там на коленях перед многочисленными ликами божества, вокруг которых на специальных подставках были расставлены свечи. Обилие золота и аромат масла в лампадах, подвешенных к потолку на длиннющих цепях, всегда заставляли Тэйлоса щуриться, отчего блики света разбивались радугами… В общем-то, он тогда больше думал о своём восприятии, а не о словах, которые машинально повторял вслед за священником, стоявшим перед алтарём, где курилась большущая чаша благовоний. Теперь же, лёжа без сна, Тэйлос с тоской подумал, что утратил веру, но ничего не приобрёл, наука в тихий и жуткий час не давала стойкости и не помогала одолеть страх. Напротив, она нашёптывала, что в мире есть много всякого, необъятого ещё научной мыслью, необъяснённого и не ставшего понятным. И с жутью сражаться уже не было сил. Закрывая глаза, Тэйлос отчего-то представлял исхлёстанное дождём кладбище, открывая — видел лишь сумрак ночи. *** Он забылся сном лишь под утро и, когда будильник и шум за окном вынудили его вынырнуть из спутанных видений, испытал только что-то вроде облегчения. Совершенно не отдохнувший, он умылся и отправился в редакцию, не позаботившись о завтраке. Уоткинс уже был на месте, и они довольно быстро решили все вопросы по следующим материалам. Получив свежий выпуск газеты, Тэйлос завернул в кафе, чтобы за чашкой кофе, трубкой и сдобной выпечкой просмотреть его как следует. Не успел он расположиться за столиком у окна, как к нему подсел незнакомый мужчина. Низкий рост, не слишком хороший костюм, битая молью шляпа… Тэйлос с интересом рассматривал его, не понимая, что тому может понадобиться. — Грэйс передаёт тебе привет, — осклабился тот, когда Тэйлос вопросительно взглянул на него поверх газеты. — Моё почтению мистеру Грэйсу, — неприязненно отозвался Тэйлос, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — Выигрыш, — и незнакомец подвинул к нему конверт. — Твоё. И тут же подошла официантка — дородная девица с зычным голосом. Тэйлос знал, что её звали Мартой. — Что это ты тут забыл, Харрис! — прикрикнула она, да так, что на столике звякнули друг о друга соусник и перечница. — Тебе сюда хозяин приходить запретил. Пошёл вон, пока не выволокла за шиворот! — Я ухожу, Марта, — засмеялся тот и действительно поспешно убежал, хлопнув дверью сильнее положенного. Тэйлос глянул мельком на конверт, но всё-таки взял его и сунул в нагрудный карман. Он понятия не имел, что происходит. Марта приняла его заказ и удалилась, а газета больше не развлекала. Тэйлос поглядел на улицу сквозь чуть желтоватое на просвет стекло. После вчерашнего дождя все тротуары были мокры, на мостовой среди камней блестела влага, а свинцово-серое небо обещало, что это вовсе не конец ненастья. Однако сквозь крашеное стекло мир приобретал новые оттенки, превращался в солнечный. Отчасти именно потому Тэйлос и любил эту кофейню. Рассматривая городской пейзаж, прохожих и экипажи, Тэйлос вдруг подумал, что каждый человек является таким вот стеклом. Его восприятие отличается от восприятия остальных, и вот уже у кого-то день становится солнечным, а кому-то кажется настоящей бурей. Он не знал, куда отнести самого себя, но пути его размышлений вывели к упомянутому Джонатаном чутью. Что, если Грэйс всего лишь воспринял слова или действия Тэйлоса через своё собственное стекло? Принял желаемое за действительное? Что же в конверте? Тэйлос был достаточно умён, чтобы не вскрывать тот прямо здесь, на глазах у Марты, стоявшего за стойкой Джонни и нескольких посетителей. Им хватит и того, что — как его там? Харрис? — подсел к нему за столик и что-то сказал. Вместо того он неспешно набил трубку и выкурил, точно его совершенно ничто не тревожило. Когда он выбил остатки табака на салфетку, как раз появился свежий кофе. Пока он пил, снова зарядил дождь, на этот раз серый и мелкий, явно надолго. Тэйлос смотрел на сползающие по стеклу капли и видел в них множественные искажения. Это подстёгивало его фантазию, он гадал, сколько таких капелек на стекле души, сквозь которое каждый человек смотрит на окружающий мир. И конечно, можно ли познать мир именно таким, каков он есть. Не в этом ли будет тогда природа всех закономерностей? Не там ли будут крыться корни всех случайностей? Меланхоличные философские мысли текли словно сами по себе, Тэйлос пригрелся в кофейне и не желал уходить, хоть и пора было возвращаться к себе и садиться за работу. Марта даже принесла счёт на маленьком металлическом подносе, и не было причин задерживаться здесь. Дверь кофейни открылась, впуская очередного беглеца от сырости и промозглого ветра. Тэйлос кивнул ему — это был Уиллард, приказчик из лавки, где он всегда покупал бумагу. — А, доброго дня, — улыбнулся тот. — Вам бы зайти ко мне, мистер Эксвилберг, доставили бумагу и крайне интересные записные книжки. — Зайду, — пообещал Тэйлос, хотя понимал, что сейчас на это попросту нет средств. — Буду ждать, буду ждать, — Уиллард прошёл к стойке и о чём-то зашептался с Джонни. Тэйлосу вдруг стало невыносимо неприятно рассматривать спину Уилларда, затянутую в бархатистый пиджак, взбрызнутый каплями влаги. Приказчик, очевидно, был одет не по погоде и продрог, потому выпрашивал у Джонни ром, что обычно добавляли в выпечку. Бары-то ещё не открылись, и пивнушки пока не дали возможность промочить горло заядлым любителям. Кивнув Марте на прощание и оставив на подносе мелочь — с точностью до цента — Тэйлос вышел под дождь и почти с облегчением почувствовал, как холодные капельки ласково касаются щёк. Ветер заставлял дождь лететь косо, потому никакой цилиндр, никакой зонт не могли спасти от их проникновенных прикосновений. Дома Тэйлос не сразу вспомнил о конверте — прогулка под дождём освежила его, и он тут же устроился за печатной машинкой, чтобы набросать первые несколько абзацев в большую статью, которую ему поручил Уоткинс. Только когда работа застопорилась, конверт, спрятанный прежде во внутренний карман рубашки, начал мешать и шуршать. Тэйлос вытащил его и долго рассматривал плотную бумагу. Конверт был самым простым, таких продавали по дюжине за два цента на почте. Коричневатый оттенок бумаги и отсутствие клея делали их непривлекательными в глазах более богатых покупателей, за что эти конверты и были прозваны «бедняцкими». Тэйлос не сразу решился заглянуть внутрь, ожидая там послания, требований, а то и просто пустых листов, чьё значение придётся истолковать самостоятельно, но оказалось, что там деньги. Сумма была внушительной даже на первый взгляд, и Тэйлос побоялся сразу пересчитывать. «Выигрыш», — назвал это Харрис. Что на самом деле имел в виду Грэйс? *** Следующие несколько дней Тэйлос тщетно пытался найти Грэйса в свободное от работы время. Он даже сунулся в тот самый паб, где обычно принимали ставки, но не понял, через кого можно передать Грэйсу сообщение. В последний момент вспомнив о том, что говорил Джонатан, он решил завернуть и на кладбище. Старик-то всегда был в курсе, кто и у кого является доверенной персоной. Снова накрапывал дождь, и букет, который Тэйлос решил заодно принести на могилу матери, был словно окроплён прозрачными слезами. В этом была печальная красота, и потому сердце щемило неясной грустью. Но в остальном никаких сентиментальных чувств Тэйлос не испытывал, потому быстро прошёл между могилами к печально-безразличному ангелу над Лилианой Торртон и уложил цветы к его ногам. Джонатан уже ждал его на крыльце, щурясь на дождь и пуская дым из трубки. — Что стряслось? — спросил он сразу. — Вряд ли тебе приснилась мать и попросила принести фиалок. — Мне нужно передать сообщение Грэйсу, — Тэйлос вздохнул. — Но ты не знаешь, к кому можно обратиться, — завершил Джонатан. — Обратись ко мне, я старик, а не курьер, но как отправить такое письмецо знаю. Тэйлос удивлённо посмотрел на него, и Джонатан заворчал: — Ладно уж, заходи. Чего мокнуть-то? Что за дела у тебя теперь с Грэйсом, то он тебя ищет, то ты его… Тэйлос не стал ничего уточнять, потому что принял это ворчание всего лишь за нудный стариковский характер. Сбросив плащ на старую вешалку, он послушно сел к столу, стараясь не слишком пялиться на жилище Джонатана. У старика была страсть к вещам, потому по стенам и полкам были разложены и расставлены самые разнообразные предметы. Видимо, Джонатан и сам понимал пагубность своего увлечения, его ненормальность и вычурность, потому страшно не любил, когда кто-то начинал задавать об этом вопросы или же рассматривать что-то слишком пристально. Тэйлос привык сидеть у стола, глядя на собственные руки, но всё равно нет-нет, а поднимал глаза, всякий раз натыкаясь на что-то странное или необычное лишь своим расположением — на посмертную маску из полураскрошившегося гипса, на копилку, зачем-то привинченную к стене, на часы, висевшие вверх ногами, альбомы для марок, сложенные стопкой под стулом, и прочее, и прочее. Джонатан, бурча что-то себе под нос, поставил чайник на огонь и сел напротив него в старинное кресло, которое протестующе заскрипело. — Грэйс ходит на могилу своей маленькой дочери, — сказал он. — Случается это каждую неделю. Он проводит у камня не больше пары минут, при этом лицо его похоже на вот эту маску, да. На ту, что ты так рассматриваешь. Тэйлос одёрнул себя и посмотрел на Джонатана. — И ты сможешь передать ему, что я хочу с ним встретиться? В такой же утренний час, на том же месте. Он должен понять. — Да уж он-то поймёт, — Джонатан дотянулся до полки и снял с неё пару изящных фарфоровых чашек. — Кэсендийские, мои любимые. Представив цену этого фарфора, Тэйлос едва сдержал изумление, но Джонатан как раз отвлёкся, наливая чай. — Так я могу рассчитывать?.. — Я скажу ему. Над чашкой вился пар, и Тэйлос чуть улыбнулся, почему-то подумав о детстве. Он осторожно взял фарфоровое изящество в руки, пальцы обдало приятным жаром. — Буду признателен, — сказал он и отпил глоток. — Лучше уж будь осторожен, это не тот человек, с которым стоит вести дела тебе, Тэй, — Джонатан намеренно сократил его имя, возможно, желая задеть, но сейчас, когда чай напомнил о беззаботных днях, Тэйлос совсем не обратил на это внимания. — Я и не хочу вести с ним дела, — пояснил он спокойно. — Но вот он упорно пытается показать мне, что какие-то общие дела у нас всё-таки есть. — Не хочу и слышать, — Джонатан выудил из вазочки застарелое печенье. — Принеси мне сдобы в следующий раз, что-то давно никто не угощал меня булкой… *** Тэйлос лишь дома понял, что теперь ему придётся таскаться на кладбище ежедневно, чтобы узнать, как отреагирует на приглашение Грэйс и что скажет в ответ. Посмеявшись над хитрым Джонатаном, наладившим себе поставки сдобы, он довольно долго пребывал в хорошем настроении, пока взгляд снова не наткнулся на бедняцкий конверт, в котором были совсем не бедняцкие деньги. Велик был искус оставить их себе, не выясняя, о чём там думал Грэйс, но Тэйлос не верил этому человеку и не хотел, чтобы всё обернулось проблемами. Он твёрдо намеревался вернуть всю сумму. За дни поисков Грэйса он выяснил, что о том мало кто знает хоть что-то конкретное. Никто не ошибся бы, встреть его на улице, но не смог бы рассказать ни о доме, ни о семье. Узнать, что у Грэйса была маленькая дочь, было неожиданностью. Значит, была и мать этого ребёнка. Но ведь Грэйс — холостяк? Никто никогда не упоминал о его супруге. Тэйлос слышал о махинациях, которые проворачивал Грэйс, знал, что многие зовут его нечестным и даже подлецом за глаза, но это не мешает им улыбаться и лебезить. Фигура Грэйса словно возвышалась над городом, наполненная слухами и пересудами, но за нею будто бы и не существовало реального человека. Легко было предположить, что это сказка, несуществующий фантом, которому приписана вина за все неприятности. Если бы только Тэйлос не видел его собственными глазами, если бы не услышал от Джонатана, что у него была дочь. Может быть, Тэйлос не был азартным журналистом, как Ринко, а скорее, походил на писателя, боявшегося начать настоящую книгу, но именно сейчас, глядя на коричневую бумагу конверта, скрывавшего в себе немалые деньги, он почувствовал желание найти наконец ответы на вопросы, окружавшие Грэйса, точно стая мошкары гуляющего в парке в летний вечер. И потому он отложил очередную заметку и собрался в архив. Конечно, придётся выдумать причину, чтобы ему позволили порыться на полках самостоятельно, но Светоносный вроде бы должен был покровительствовать познающим, а рациональный разум советовал захватить с собой гостинец для архивариуса.