Глава 1
20 ноября 2020 г., 22:26
РИМ, ИТАЛИЯ
Августовская жара искривлялась и переливалась над булыжниками Рима, словно мираж, запечатывая запахи города в сам кирпич и камень, из которых были сложены его стены, его здания, его могучие палаццо, дворы, переулки и улицы: отдающая зловонием человеческая плоть, животные, навоз, еда. Этим летом весь Рим источал смрад, и Ватикан справлялся не лучше: несмотря на всё своё великолепие и пышность, он пах гнилью, как и всё остальное. Кардинала Соло не отталкивала вонь, напротив, высоко подняв голову и устремив глаза вперёд, он шёл по улице к Апостольскому дворцу сквозь толпу, собравшуюся и затаившую дыхание, чтобы засвидетельствовать восхождение нового Папы, и кто бы мог их за это винить? Иннокентий VIII был мёртв, и теперь вся Коллегия дралась за его корону, труп и облачение, будто бешеные псы. На самом деле Соло вообще не было бы в анклаве, если бы не вызов, и, конечно же, он обязан присутствовать: его голос будет иметь такой же вес, как и голос любого другого, как бы его это ни раздражало. «Власть никогда не была моим предназначением», — подумал он, пересекая улицу и поднимаясь по ступенькам. Он остановился, чтобы подать милостыню слепой просительнице из толпы, благословил её, а затем продолжил свой путь. Соло был единственным сыном некоего Джованни Соло, наследником состояния торговца, создавшего одну из лучших итальянских семей в Риме: леди Лия д'Органа была урождённой француженкой, знаменитой красавицей, и всё ещё оставалась женщиной фантастического политического чутья, большой любительницей искусства, в чьих покоях можно было найти немалое количество маэстро, получавших щедрое вознаграждение за своё мастерство, но Соло-младший нашёл своё призвание в другом. Наихудшее призвание, кричал отец, высокое призвание, мягко говорила мать, и вот юный Беньямино Соло отправился изучать Господа и церковь и посвятил себя им настолько безраздельно, что в семнадцать лет был замечен влиятельным человеком, который и рекомендовал его, и... что ж. Не к добру размышлять обо всём этом сейчас, подумал он с дрожью, входя в прохладное тёмное здание из мрамора. Он был кардиналом и довольно состоятельным, снабжавшим монастыри и скиты серебром и золотом своей семьи, и поэтому анклаву придётся услышать его голос. — А, Соло, — сказал Орсини, улыбаясь ему, когда тот вошёл в Сикстинскую капеллу, и, наконец, за ним заперли двери. — Теперь-то мы можем начать, а? — Я уже начал сомневаться, появится ли наш юный друг, — сказал кардинал Колонна, который из-за опоздания Соло выглядел ещё более мрачным, чем Орсини. — Ignosce me [1], — решительно сказал Соло — почему эти люди настойчиво говорили по-итальянски, а не на латыни, как предписывалось по такому священному событию? Для него это было просто ещё одним признаком развращённости города: кардиналы, не говорящие на латыни? Не приведи Господь! — Et vidi in gradibus caeca mulier, et tenuerunt eam, ut eleemosynam acciperet [2]. — Воистину молодой друг: ему было тридцать лет, а де Медичи — целых шестнадцать, и он буквально тонул в своём рубиновом облачении и шапочке. — Si causa morae veniam peto [3]. — Ох, ну ради слепой женщины мы извиним вашу задержку, — сказал Колонна. Он с некоторым отвращением оглядел с ног до головы фигуру Соло, отметив чёрную сутану, подбитую алым, выделявшуюся на фоне комнаты, полной мужчин в красных одеяниях. — Indutus deberes pro occasionem [4]. От кардинала Савелли раздался тихий смешок. Соло выпрямился во весь рост и оглядел Колонну с выражением, от которого старик шагнул назад, возможно, несознательно. — Ego sum mitte in vestimentum fuerit Cardinalis. Tu mi amicus es in aede vestes mammonae [5]. — На нём было его кардинальское кольцо, как и положено, — какая бесполезная растрата, мерцающая рубиново-красным на его пальце. Скольких бедняков прокормит это кольцо? Кардиналы, находившиеся поблизости, выглядели весьма встревоженно, но времени продолжать эту тему больше не было, так как конклав официально начался, а там и Соло, и все остальные останутся до тех пор, пока не примут решение, кто будет Папой.⚜⚜⚜
Глубоко в самом сердце виллы в Остии поблизости от порывистого средиземноморского ветерка леди Рената ди Палатине, опершись локтями на резную каменную балюстраду, с закрытыми глазами вдыхала морской воздух. Здесь было удивительно тепло, и дедушка настоял, чтобы она жила подальше от Рима, пока он не вызовет её, называя этот город вредным для детей, — вот почему она находилась здесь последние девять лет, ожидая (она знала) смерти престарелого Папы, когда кто-нибудь другой займёт кафедру Святого Петра и таким образом приткнёт свою благочестивую задницу на бархатные подушки. А пока развлекая себя книгами, поэзией, латынью, искусством и музыкой, она получала всё, чего желала, и дедушкины сундуки были полны золота, которое, казалось, никогда не кончится, однако она была далеко не избалованной — нет — её любимым развлечением было облачиться в грубую крестьянскую одежду, измазать лицо грязью и сажей и отправиться бродить по улицам Остии, подслушивая разговоры торговцев и играя в карты с праздной молодёжью на площади. Ей доставало ловкости для того, чтобы жульничать, и несмотря на свою набожность и свои девятнадцать лет не являлась нежной молодой леди: она считала, что нет ничего лучше, чем остаться в Остии навсегда. Лошадь заржала, и она услышала мужской голос, доносившийся от входа в виллу, поэтому она подобрала юбки и направилась выяснять, в чём дело. Она прошла сквозь прохладные коридоры дома, шелка её платья подметали мраморные полы, и вышла на улицу на яркий дневной свет, где во дворе какой-то человек резко переговаривался с её управляющим, при этом на его сапогах и камзоле было столько дорожной пыли, словно он очень спешил. — Леди ди Палатине, — взглянул он на неё и низко поклонился. — Я привёз великолепные вести из Рима. — Да? То есть они выбрали понтифика? — Заинтересованная, она шагнула вперёд: зачем они послали гонца в такую даль? — Да, синьорина. Известия от вашего дедушки. — Мужчина протянул ей письмо, и она развернула его неестественно дрожащими руками. — Они избрали его, и он объявил себя Папой Сизиннием VI. Папа Римский! Мой дед — Папа Римский! Рената упала на колени, прижимая письмо к груди, и глубоко вздохнула, сломала печать и прочитала его содержание. Моя драгоценнейшая внучка! Просим тебя как можно скорее поспешить в Рим, в который ведут все дороги. Мы с радостью примем тебя в Апостольском дворце, и тогда наша работа начнётся по-настоящему, ибо ты теперь самая нежно любимая принцесса всего христианского мира. Приди же! Он подписался Сизиннием VI, почерком, который она так хорошо знала по письмам, которые он ей посылал. Рената прижала его к лицу, представляя себе, что если вдохнуть, то можно почувствовать запах ладана или дыхания Господа, но ощутила только запах от бумаги и немного от сургуча, которым его запечатывали. — Отправляюсь сейчас же, — сказала она, вставая на ноги. — Вот вам, сэр, дукат за труды, и ступайте с Богом. Самая нежно любимая принцесса всего христианского мира. На мгновение ей удалось унять своё колотящееся сердце, затем развернулась на каблуках и приказала служанкам паковать все её наряды и готовиться к отъезду в Рим.⚜⚜⚜
Кардинал Соло спускался по ступеням Сикстинской капеллы под бурлящие возгласы и аплодисменты толпы на площади — все дружно указывали на облако белого дыма, поднимавшееся над крышей церкви. Пусть они ликуют и радуются, но без него: ди Палатине заполучил папство, скорее всего симонией или угрозами, и он стал бельмом на глазу Папы, потому что только его голос был против. В то мгновение, когда озвучивали цифры, он ощутил знакомое положение изгоя, когда его старшие коллеги в малиновом бросали на него знающие взгляды, и это же чувство он особенно остро испытывал в Коллегии, вдали от собственного дома и церкви, где ему больше всего нравилось служить мессу и проводить Причастие для знатных римлян в своей епархии. Уехать сразу же, как только ди Палатине всем представили, короновали и выбрали ему имя, было наилучшим вариантом: улицы всё ещё были наполнены людьми, и он мог просочиться незамеченным. Он шёл по улицам, рассеянно кивая на раздавшиеся с большой дороги приветствия «Ваше Высокопреосвященство», пока его ноги не нашли хорошо знакомый путь домой, к палаццо Органа. Не слишком удачное название, но вполне подходящее: когда-то этот дом принадлежал его деду и до сих пор оставался одной из лучших резиденций в Риме. Его леди-мать превратила дом в место искусства, света и воздуха, и у него были свои собственные отдельные апартаменты, примыкающие к церкви, где он останавливался, когда был не в Коллегии. Вечер уже клонился к закату, когда он вошёл в ворота и, кивнув слугам в знак приветствия, снял плащ и перекинул его через руку. — Передайте моей матери, что я вернулся, — сказал он, возвращаясь к своему отроческому языку: за пределами Святого престола латынь не нужна. — Да, Ваше Высокопреосвященство. Это правда? — Отважилась спросить горничная, сделавшая ему реверанс в холле, — Что ди Палатине — новый Папа? — Теперь он Сизинний Шестой, — устало сказал Соло, — но да, Каделла, теперь он Папа. Моя мать будет очень недовольна услышать это. — Услышать что? — Спросил голос сверху, будто самого Архангела Гавриила. Соло молча кивнул, когда его мать спустилась по лестнице с царственным видом в тёмно-синем, с волосами, уложенными в косы с вплетённой серебряной шляпкой. Леди д'Органа Соло была женщиной невысокой, но в её облике чувствовалось столько воли, которой хватило бы, чтобы сдвинуть горы, и Соло знал, что этот взгляд сейчас его испепелит. — Чем же я буду недовольна, Ваше Высокопреосвященство? — Тем, что ди Палатине завоевал папство. Соло позволил себе лёгкий вздох и увидел, что такие же эмоции проявились на лице его матери. Дом Палатине являлся их старым врагом на протяжении десятилетий, ещё до того, как дядя Соло, Лука, погиб в битве с армиями Палатине: победа худшего из них в борьбе за престол Святого Петра была поистине тяжелейшим ударом из возможных. Соло старался думать о себе, как о ком-то отдельном, обособленном от семьи Соло, поскольку принял обет и удалился на пути Господа, а не Человека, но иногда это становилось испытанием, особенно перед лицом матери. — Итак, — сказала леди д'Органа Соло и потёрла виски. — Понимаю. Тогда я буду молиться за весь христианский мир, раз Господь решил наказать нас всех за грехи таким представителем на земле. — Это ещё предстоит узнать, — сказал Соло. — Он уже наметил несколько планов по реформированию различных служб и прекращению расточительств Церкви. — Слова — это ветер, — сказала леди д'Органа. — Правдивы только дела. Но ты должен рано вставать к заутрене, так что я больше не буду тебя задерживать, сын мой. Иди.⚜⚜⚜
У него могла бы быть самая большая, самая мягкая, самая роскошная шёлковая постель в Риме, если бы пожелал, в пространстве из света и воздуха на самом прекрасном полу в доме с коврами. Вместо этого кардинал Соло занимал маленькую комнату рядом со своей большой церковью, в душных покоях, предназначавшихся при постройке для мальчиков из церковного хора, с кроватью из соломы и шерсти на холодном каменном полу, с мерцающими свечами по краям маленького стола, где его чётки и распятие покоились день и ночь рядом с маленькой резной иконой Святого Иуды. Он разделся до полотняной рубахи и опустился на колени на твёрдый камень: пятьдесят Аве Марий, ещё двадцать молитв святому Иуде и десять Самому Господу, вопрошая почему, почему он позволил такому человеку, как ди Палатине, стать своим представителем на земле? Как, Господи? Как Ты можешь говорить его устами? Как он может быть достойным? Ответ не пришёл ни из Рая, ни от молнии, ни от небесного посланника. Он стоял на коленях и терзался в течение нескольких часов, практически впадая в транс в прохладной темноте, боль в коленях притупилась почти до нуля, затем зазвонили колокола, и он резко выпрямился, — спину сильно ломило — звонили к заутрене, и он должен был быть в церкви. Он поднялся, окоченевший и с болью в теле, надел сутану, алое цукетто и обувь. Наступило утро, и начиналась работа: мальчики из церковного хора уже зажгли свечи наверху, но предстояло ещё многое сделать — вести людей, как пастух своих овец, у него были обязанности… Все эти мысли, однако, он тотчас же осадил, как только вошёл в церковь и увидел среди своей обычной благочестивой паствы, приходившей по вторникам на заутреню (их было немного), идущих по центральному проходу между скамьями людей: две женщины, хорошо одетые для дороги, и обе выглядели уставшими. — Посмотри, кардинал здесь: это место подойдёт не меньше любого другого, Роза, — рассуждала одна из них, и когда Соло подошёл ближе, он увидел лицо говорившей. Молодая женщина лет восемнадцати-девятнадцати, в расцвете молодости и здоровья: острый прямой носик, широкий выразительный рот, над круглыми карими глазами — брови, словно крылья у чайки. Когда она сняла капюшон, чтобы заговорить с ним, он увидел скромный чепчик и тёмную косу, обвитую вокруг её головы и завязанную голубыми лентами; выбившиеся с дороги пряди свободно спадали на виски. Как непохожа она была на всех остальных знатных дам в этом городе! Её одежда была богатой и опрятной, но одежда её спутницы была удобной и практичной. Значит, молодая знатная девушка путешествует со служанкой. — Кардинал, я знаю, что сейчас время заутрени, но я должна исповедаться, — говорила она ему почти извиняющимся тоном, и он заставил себя услышать её. — Без этого я не могу войти к Святому Престолу: я хочу, чтобы моя душа была свободна от бремени. — Исповедь, — сказал он невыразительно, — да, я могу провести для вас Исповедь, дитя моё. Брат даль Прато? Проживавший здесь уже несколько недель брат сразу же подошёл к нему. — Да, Ваше Высокопреосвященство? — У него было бледное восковое лицо, и его несчастные выпученные светлые глаза не украшала тонзура рыжеватых волос: Соло не любил его, не любил уже много лет, и считал его слишком маслянистым и заискивающим для брата, но его мысли были далеки от даль Прато, пока он смотрел сверху вниз на женщину. — Ты проведёшь заутреню. Пройдём, дитя. — Её служанка сделала реверанс и осталась ждать, а девушка, не оглядываясь, пошла за Соло. Она последовала за ним в исповедальню, подальше от главной части церкви, где их никто не мог услышать, и расположилась в одной из половин кабинки. Соло забрался в помещение, закрыл дверцы и откинулся назад, чувствуя себя слишком большим для этой комнатки, в это время на другой стороне, пошелестев шелками, девушка закрыла свои дверцы. Тонкий аромат туберозы доносился сквозь решетчатую перегородку между ними, и Соло сжал губы: «Что, бога ради, привело сюда в полночь знатную женщину, с дороги, ещё и облачённую в благовония?» — In nomine patris et filii et spiritus sancti [6], — сказала она. — Моя последняя Исповедь была ровно неделю назад, отец… Он слишком поздно сообразил, что она спрашивает его имя. — Соло, — подсказал он. — Прости меня, дитя. Продолжай. — Я… Я согрешила, — начала она дрожащим голосом. Соло сцепил ладони между коленями, стараясь сосредоточиться на её словах, а не на своих блуждающих мыслях. — Очень сильно, отец Соло. Я… Я сжульничала в карты на улицах Остии — пять раз. О, а ещё я играла в карты на деньги, — полагаю, что это грех — десять раз. Однажды я кинула в лошадь камнем. — Чем же лошадь заслужила такое несчастье? — Спросил Соло, выходя из транса. — О, ничем особенным, отец, только на ней ехал человек, который пытался ограбить рынок, и когда я бросила в него камень, то случайно попала в лошадь. — Она выглядела очень расстроенной из-за этого, на грани слёз. Соло сжал губы в тонкую линию. — Продолжай, дитя, — сказал он, стараясь говорить очень степенно. Она шмыгнула носом. — Я была резка со служанками, когда мы уезжали из Остии, и... наверное, на мне грех гордыни, потому что, когда мы уезжали, я так боялась, что ничего из моей одежды не подойдёт для дедушки, и поэтому заставила их забрать все-все мои вещи. И я… я… отец, страх перед долгом — грех? Соло обдумал это. — В том случае, если долг послан тебе Богом, и если ты позволишь страху совратить тебя с пути божьего. За перегородкой послышался долгий выдох. — Что ж, мой дедушка — теперь представитель Бога, и он же возложил на меня сей долг, так что, должно быть, это означает, что Бог велел ему послать за мной в Рим, однако я даже не догадываюсь для чего. Он говорит, что сейчас я самая нежно любимая принцесса всего христианского мира. Если бы в грудь Соло вонзили копьё, то оно бы поразило его меньше. Дедушка молодой леди... дедушка! Как могла кровь ди Палатине течь в жилах этого образа красоты и юности, этой чистой молодой души, которая плакала при мысли о том, что могла навредить лошади, и требовала Исповеди на заутрене, чтобы её душа не тяготилась грехом грубости с прислугой? Невозможно. — Я и не знал, что сегодня утром был удостоен награды, — выдавил он наконец. — Я даже не подозревал, что занимаю ангелов незнаемых, как писал Павел. Она едва слышно засмеялась по другую сторону перегородки, и Соло загорелся желанием каким угодно способом рассмешить её снова. — Я точно не ангел, Ваше Высокопреосвященство. Неужели мой дед никому не сказал, что я приеду? — Коллегию кардиналов он определённо не уведомил, — сказал Соло. — Может быть, он хочет удивить всех нас и представить вас на пиру. — О, мои грехи, — вспомнила она. — Я страшусь, Ваше Высокопреосвященство, намерений моего деда относительно меня. Я не была в Риме с десяти лет, и всё здесь, кажется, сильно... изменилось. — Несомненно, глазами ребёнка большой город выглядит совсем иначе, нежели глазами женщины, — сказал Соло. — Я сам в детстве считал Рим великим и святым, но когда стал мужем, то... — То оставил младенческое? — Она закончила с ноткой веселья в голосе. — Леди, знающая изречения Святого Павла, — заметил он заинтригованно. — Увы, я больше не могу смотреть на Рим per speculum in ænigmate [7], —тихо сказала она. — Кардинал Соло, моя Исповедь окончена. — Действительно. Ego te absolvo [8], — сказал он, осеняя себя крестным знамением. — Идите с Богом, леди. — Приятно знать, что у меня появился друг в стенах города, — сказала она. — Могу я приходить сюда для Исповедей, Ваше Высокопреосвященство? — Вы внучка Папы Римского, леди. Вы ходите, куда захотите, и выбираете себе духовника, как вам заблагорассудится, — сказал он с осторожностью, едва осмеливаясь дышать. — Ах, мой духовник! Значит, мне так заблагорассудилось. Доброго дня, кардинал Соло. — Он услышал, как она сделала лёгкий шаг и распахнула дверь, затем — шорох её дорожных одежд, и когда её шаги стихли, он согнулся, уткнувшись локтями в колени, и закрыл лицо ладонями. Некоторые грехи всегда казались ему настолько далёкими от его разума, словно он им совершенно неподвластен: нечто недосягаемое, невозможное. И в этом его погибель — в гордыне за то, что считал, что не способен поддаться на такие грехи как похоть. И теперь, по своему собственному желанию, он обречён сидеть с ней на Исповеди каждый раз, когда ей вздумается, вдыхая аромат её туберозного парфюма, и если это ещё недостаточно плохо, то она была из Палатине, врагом его семьи. Он вышел из исповедальни, и по привычке заглянул во вторую половину (люди имели обыкновение беспечно забывать вещи внутри), и увидел, что она оставила на полу кабинки голубую ленту для волос. Соло опустился на колени и поднял её, отрешённо провёл мозолистым пальцем по мягкой и гладкой ленте: какой же маленькой и изысканной она смотрелась на его ладони! Без всякой задней мысли он сунул её в рукав и покинул исповедальню, пробрался мимо небольшой паствы, ловившей каждое слово даль Прато, вышел из церкви и направился в палаццо Органа.⚜⚜⚜
— С чего ты решил, что меня расстроит такая весть? — Спросила леди д'Органа Соло, оглядываясь вокруг в сильном возбуждении. — Мой собственный сын — исповедник внучки Папы Римского — большей удачи и не вообразить. Ты можешь услышать секреты, заговоры, слухи о политических стратегиях: мы можем низложить этого человека за взятки и коррупцию! Папа уже знает о тебе? — Даже не могу предположить, матушка, — сказал кардинал Соло, стоя в центре комнаты. — Она была в дороге к Святому престолу и Апостольскому дворцу. — Она близка со своим дедом, как тебе показалось? — Спросила леди д'Органа. — Похожа ли на человека, которому он всё рассказывает, делится своими секретами? — Не особенно, — ответил Соло, — скорее у меня сложилось впечатление, что она не видела его с десяти лет, и что она... — Он замолчал: раскрывать тайну Исповеди было грехом, но умалчивать было бесполезно, особенно когда его мать ждала. — Она страшится своего долга и не знает, с какой целью её вызвали из Остии. — Вот как! Не слишком-то любящий дедушка, наш Папа Сизинний, — сказала леди д'Органа. — Это может быть полезно; со временем ты узнаешь ещё больше. — Я даже не знаю, как зовут эту девушку, — сказал Соло. — О, это самое лёгкое, сын мой, она — Рената ди Палатине, и ей, должно быть, уже восемнадцать или девятнадцать лет; её дед, несомненно, железно охранял её добродетель. — Леди д'Органа выглянула из окна, над городом забрезжил рассвет. — Он всегда умел разыгрывать свои карты, ди Палатине. Не сомневаюсь, она выйдет замуж за какого-нибудь короля или принца. — Действительно. Она показалась очень скромной и мягкой. Я боюсь... — Соло прикусил язык: он боялся, что Рим развратит её, как развратил всё, что, казалось, происходило в его пределах, но он не мог сказать такого своей матери. — Я боюсь, что городская жизнь станет шоком, — вместо этого произнёс он. — Вполне возможно, — леди д'Органа повернулась к нему лицом. — Боюсь, что время, когда я просила тебя побыть моими глазами, ещё не окончено. Сходи сегодня в Коллегию и посмотри, говорил ли он о ней вообще. Он сдержанно поклонился. — Да, матушка, — сказал он и, не произнеся больше ни слова, вышел. 1 Простите меня 2 Я видел на лестнице слепую женщину и задержался (с ней), чтобы подать милостыню. 3 Я прошу прощения, если задержался 4 Вы должны быть одеты соответственно случаю 5 Я в кардинальской одежде. Но ты, мой друг, в облачении Маммона (богатств) 6 Во имя Отца и Сына и Святого Духа 7 Как бы сквозь тусклое стекло 8 Отпускаю грехи твои
