Snow Without Winter | Снег без зимы

В стенах Апостольского дворца Рената ди Палатине сидела в медной ванне, на дне которой были расстелены тонкие льняные простыни, и мыла распущенные волосы: дедушка распорядился, чтобы ей устроили приём в Царской зале, а это значит, что ей ничего не остаётся, кроме как вымыть и уложить свои волосы по последней городской моде и нарядиться в своё самое красивое платье. Оно висело на ширме, и она смотрела на него, пока новая горничная тёрла ей спину: парчовая ткань, сотканная из блестящих золотых нитей, ослепительно белая, тончайшая шёлковая камиза, выглядывающая сквозь разрезы в рукавах, туфли, ленты для волос. — Ты уверена, что моя голова должна оставаться непокрытой? — Спросила она горничную. Она очень скучала по Розе, но тут уж ничего не поделаешь: ей были положены только новые горничные, модные, разбирающиеся во вкусах Рима. — Да, синьорина. Мода такая. Может быть, сетку с золотом и жемчугом? — Предложила Бамбина, ополаскивая спину. — Вы будете выглядеть как ангел с картины. — Ты уже второй человек за сегодня, который сравнивает меня с ангелом, — сказала Рената, наклоняясь вперёд и выдыхая пар. — Никак не пойму почему. — Впечатления от новинки в виде ванны, которая наполнялась из крана в стене, а вода в нём подогревалась стоявшей позади печкой, померкли, как только она начала покрываться потом. — Да? А кто был первым? — Спросила Бамбина. — Кардинал, которому я сегодня утром исповедовалась, — сказала Рената, закрывая глаза. — О, я так устала с дороги, и рассказала ему, кто я, а он сказал, что он словно Павел, занимающий ангелов незнаемых. — Она мимолётно улыбнулась при этом воспоминании. — Который из кардиналов, миледи? — Не могу вспомнить его имя. Я была очень уставшей, — Рената зевнула. — Но у него был странный вид. Волосы не подстрижены по моде, которую я наблюдаю у мужчин на улицах: короткие у глаз и длинные сзади, примерно одной длины по всей голове и с лёгкими волнами. И лицо его было такое странное: я думала, что он опечален, или, может быть, угрюм, или даже сердит, но говорил он очень доброжелательно и превосходно провёл Исповедь. — В этом городе вам понадобится исповедник, — сказала Бамбина и помогла ей подняться из ванны, ополоснув волосы розовой водой.

⚜⚜⚜

Кардинал Соло стоял, как угольное пятно в багровом помещении, где все члены Коллегии расступились, выстроившись вдоль стен Царской залы, и преклонил колени вместе с остальными, когда Папа Сизинний VI вошёл в своих белых одеждах, отделанных золотом, их всех благословил и сел на трон Святого Петра, опустив свои обутые в белое ноги на табуретку. Он почувствовал укол отвращения, когда взглянул на старика с маской благожелательности на своём морщинистом, иссохшем лице. По крайней мере, по воле Божьей, им не придётся долго ждать смерти этого человека. По крайней мере, он смог соблюсти приличия и обратиться к собравшимся кардиналам на латыни. — Кардиналы Коллегии! Мы благодарим вас за то, что вы пришли, ибо мы должны представить наше самое нежно любимое дитя всему Риму и всему миру. — Он поднял руки, и главные двери открылись, кардиналы, стоявшие ближе всех к дверям, повернулись и зашептались, как шум прибрежной волны. Соло тоже развернулся, заранее зная, что именно увидит, и при этом оказался совершенно не подготовлен к представшему перед его глазами зрелищу. — Леди Рената ди Палатине, нашей плоти и крови, наша внучка, наконец-то прибыла в наше лоно. Она была облачена в золотое и белое, сияя, как пламя свечи среди алых одежд. У Соло пересохло во рту, он не мог оторвать от неё глаз, когда она медленно и величественно ступала по проходу между разинувшими рты кардиналами. Её волосы — волосы — не были покрыты, если не считать сетки из золотой нити, усыпанной жемчугом, струились по спине рекой из тёмных блестящих волн и кос, завитков и локонов, перехваченных золотыми нитями, лентами, жемчужинами. Соло охватило ужасное желание пробежаться руками по этому изобилию, и, судя по некоторым лицам, он был не одинок в своих чувствах к этой леди, потому что мужчины были мужчинами ещё до того, как стали кардиналами. Его мысли были едкими и злобными, наточенными и острыми, как нож: они не имели права, они совсем не знали её. В то же время чувство вины обрушилось на него, так как он и сам едва ли её знал и не имел никакого отношения к её прошлому, кроме той Исповеди. Что на него нашло? Рената ди Палатине подошла к трону и, стоя спиной к Соло и другим кардиналам, присела в глубоком и грациозном реверансе, произнося слова на безупречной латыни: — Ego gratias ago tibi, Sancte Pater, pro grata. — Благодарю вас, Святой Отец, за гостеприимство. — Мы безмерно рады, что ты рядом с нами, дитя, — сказал Сизинний Шестой и протянул ей для поцелуя руку с большим перстнем. Что она и сделала, затем он поднял её на ноги, улыбаясь и представляя её Коллегии под громкие аплодисменты, но Соло не слышал ничего из-за стука своего сердца.

⚜⚜⚜

Её накрыло морем красного, как кровью, и Соло не мог подобраться. Прошло уже больше часа, и, по-видимому, каждый кардинал должен быть представлен молодой леди, стоявшей под руку со своим святым дедом и мило улыбавшейся каждой красной шапочке, попадавшейся ей на пути. От одной мысли об этом его тошнило. Он пошарил за рукавом, и пальцы его нащупали полузабытый с утра лоскуток шёлка — вот! Хвала Господу, способ поговорить с ней, предлог. Он протиснулся через других кардиналов, сохраняя на лице бесстрастную маску, и оказался лицом к лицу с Ренатой ди Палатине и Папой Римским, который глядел на него своими ядовитыми глазами, едва прикрываясь добродушной личиной. Леди Рената, увидев его, совсем не выглядела расстроенной и подняла лицо, как будто собиралась что-то сказать... однако Соло заметил, как рука старика сдавила её плечо чуть выше локтя, и она остановилась, её лицо снова приняло спокойное выражение. — Кардинал, — поприветствовала она его. Он не мог начать говорить вперёд Папы Римского. — Ах, Рената, моя дорогая, это кардинал Беньямино Соло. Он набожная и суровая душа, и только его голос ушёл за Орсини. Мы удивлены, что он вообще осмеливается показывать своё лицо, — и старый рот расплылся в злобной улыбке. Скорее всего эти слова должны были сбить её с толку, но она лишь смотрела с сомнением. Соло тут же понял, как будто Бог прокричал это ему в уши, что Сизинний не должен узнать, что они уже встречались, поэтому он только произнёс: — Это очень любезно со стороны Вашего Святейшества вообще учесть мой голос: такое подавляющее большинство, вы могли бы просто пропустить его. Для меня большая честь наконец-то встретиться с вами, леди ди Палатине. Она сразу же сообразила и бросила на дедушку мимолётный взгляд. — И для меня, кардинал. Не могли бы вы мне сказать, кого бы вы порекомендовали в качестве исповедника здесь, в Риме? Видите ли, я не хотела бы рассказывать о своих грехах кому попало. — О, — сказал Папа, — как мудро; для этого тебе нужен родной брат Фумус, Рената. Он достаточно надёжный. — Сперва я должна встретиться с ним, Святой Отец, и решить, нравится ли он мне, — сказала Рената с невинностью ребёнка. — Как же я могу исповедаться человеку, с которым мне не по себе? И так много мужчин здесь мне незнакомы. Однако сегодня утром я исповедалась одному очень доброму человеку, где-то... о, я не знаю точно где, но он был таким понимающим. — Исповедалась? Ты... — Папа покраснел, как одеяние кардинала. Его рука крепко сжала её, он грубо притянул её к себе: глаза девушки расширились, а тело оцепенело, когда он выплюнул ей в ухо, так тихо, что только она и Соло могли расслышать. Соло неосознанно подался к ней вперёд и остановился: это был наместник Христа, он не мог... — Рената, ты не можешь исповедоваться в грехах кому попало в этом городе. Ты назовёшь нам имя этого человека, и после того, как мы найдём его, ты покаешься через епитимью в... Она выглядела такой испуганной и расстроенной, что Соло ничего не мог с собой поделать. — Ваше Святейшество, — быстро проговорил он, делая шаг вперёд, — боюсь, что леди немного подшутила насчёт меня. Я — тот человек. — Вы? — Переспросил Папа таким тоном, как будто не мог выбрать между растерянностью и гневом. Он посмотрел на Соло своими холодными, суровыми глазами, как будто проверял самую его душу, как будто снимал слои кожи, плоти, костей. Соло стоял твёрдо и не отступал, и так же внезапно, как весенний снег, эти глаза снова потеплели, приветливо и по-отечески, словно появилось какое-то решение. — А, понимаю! Я понимаю. Рената, моя дорогая, ты должна была нам сказать. Мы знаем, что кардинал Беньямино Соло — человек духовный с большим благочестием. Твои Исповеди будут в полной безопасности. Что это у кардинала в руке, Соло? Соло разжал пальцы и посмотрел вниз: лента из её волос. — Сегодня на заутрене леди кое-что оставила в исповедальне, Ваше Святейшество, — пришлось ему произнести. — Будет правильным вернуть это ей. — Ах! — Рената протянула руку и с улыбкой взяла ленту, не заметив того, что мелькнуло на лице деда, и глядя так, словно он и не прикоснулся к ней. — Охотно принимаю назад. Мне не следует быть такой беспечной. Прошу прощения, кардинал Соло. — И я охотно возвращаю, — сказал он, слегка поклонившись. — Задержитесь ненадолго, — сказал Сизинний Соло. — Я в поисках новых счетоводов заместо этих старых дурней, не способных отличить пять от шести, а вы всегда хорошо разбирались в цифрах, мой мальчик. Соло почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Быть так близко к семейству Палатине, к девушке, к которой его так ужасно тянуло? Должно быть, это наказание от Всевышнего за то, что он не покаялся, как положено, за утренние грехи: грехи похоти, грехи гордыни. — Я... Святой Отец… — О, вы должны! — Воскликнула леди Рената, лучезарно улыбаясь ему: вдруг стало совершенно неважно, что у Папы, вероятно, есть тысяча более квалифицированных счетоводов, или что он не проживал в своих коллегиальных покоях в течение многих лет, или что его мать будет в ярости. Всё остальное померкло, и единственное, что он видел, — это яркая улыбка Ренаты ди Палатине. Он пробормотал в ответ несколько слов согласия и поцеловал папский перстень, а затем удалился под грузом собственного неверия и потрясения.

⚜⚜⚜

Рената никогда в жизни не проводила время так чудесно. Великие мужи кланялись ей, целовали её руку, и дедушка был счастлив, счастлив видеть её и рад приветствовать её: она, должно быть, ему угодила, даже несмотря на то, как он рассердился, узнав, что она исповедалась незнакомцу. Бедный кардинал Соло выглядел так, словно вот-вот проглотит собственный язык, а потом спас её с помощью нескольких удачных слов, смягчивших гнев дедушки. Интересно, почему он ещё не занимает покоев здесь, во дворце — ведь это более чем благочестиво даже для такого набожного человека, как он? Как только дедушка вывел её из Царской залы, двери папских покоев закрылись, и он отпустил её руку. — Ты вела себя подобающе, — сухо заметил он, направляясь к центру комнаты. Рената остановилась в растерянности: следует ли ей следовать за ним? — Благодарю вас, Святой Отец, — сказала она. — Но нам не нравится эта история с кардиналом Соло, — сурово сказал он, и дрожь пробежала по ней: что же она сделала не так? — Тебе не следовало останавливаться по дороге для Исповеди. — Я хотела приехать в город с необременённой душой, — неуверенно сказала она. — Если я согрешила, то прошу у вас прощения. Скептический смешок. — Согрешила! Нет, глупое дитя. Ах, ты так не привыкла к политике, к интригам церкви! Нет-нет. Ты должна понять, что грехи внучки Папы Римского можно продать за дукаты, слухи и всё остальное будет вплетено в сеть, чтобы заманить нас в ловушку, низвергнуть с нашего трона и сделать тебя никем в глазах народа. Рената ужаснулась: — Но тайна Исповеди не может быть нарушена: Сам Господь наказал исповеднику хранить строжайшую секретность… — Как будто это кого-то останавливает от погони за властью. Чем скорее ты это поймёшь, тем лучше: любой, кто не является нашим союзником, либо должен перейти на нашу сторону, либо его придётся обыгрывать на каждом ходу нашей игры. — Дедушка раздражённо посмотрел на неё, она, смутившись, опустила голову, стараясь сдержать слезы: неужели все мужи в этом городе видят в ней только фигуру на большой игральной доске? Неужели она, действительно, настолько глупа и бестолкова? — Значит, у меня не может быть исповедника? — А, Соло? Да, он может быть твоим исповедником, но будь на страже. Вот твоя первая интрига, маленькая Рената: его мать, леди Лия д'Органа Соло, — наш враг, и уже довольно давно. Надо полагать, что он будет докладывать ей обо всём, что здесь сегодня сказал и увидел. Что ты на это скажешь, а? Рената застыла с открытым от изумления ртом: кардинал — враг, при этом он был так любезен и обращался с ней с таким добродушием и внимательностью, даже не зная, кто она такая? Невозможно... но дедушка говорит, что он враг или сын одного из них, так что, должно быть, это правда. — Я скажу... что на Исповеди я должна быть на страже? Дедушка кивнул, но удовлетворённым не выглядел. — И говори ему неправду, как можно убедительнее, но такую, чтобы не смущала тебя, но, возможно, скомпрометирует того, кто предаст её гласности. Она была потрясена. — Но это же ложь! Я не могу лгать на Исповеди, Святой Отец, это грех... — Он посмотрел на неё с глубочайшим разочарованием, её это ранило в самое сердце: он послал за ней, чтобы она выполняла свой долг перед Богом, а сейчас робеет? — То есть, — поправилась она, сражённая, — что если таков мой долг, то я... попробую, Святой Отец. На его морщинистом лице проявилась улыбка, и она сразу же воспряла: теперь он доволен, он должен быть доволен, она выполнит свой долг. — Прекрасно, маленькая Рената. Прекрасно. Теперь, ты должна пойти и отдохнуть. Мы знаем, что путешествие было длинным, очень длинным, и тебе необходимо примерить новые платья и красивые штучки: старые никуда не годятся, не годятся.

⚜⚜⚜

— Я не знаю, почему ты в таком расстройстве, — сказала леди д'Органа Соло, восседая в своей приёмной, пока её сын в волнении мерил шагами комнату. — Это не самая плохая возможность не спускать глаз с Сизинния. Прекрати мельтешить перед глазами, сын мой: от тебя останутся ямы в мраморе дюймов на шесть в глубину. — Я не могу пойти на это, — коротко сказал он, крепко сжав кулаки. — Я не могу торговать секретами молодой женщины ради наживы, матушка, даже ради всего золота мира. Глаза леди д'Органы сверкнули. — Ясно. Всё-таки нашу семью ждёт крах: мужская линия прервётся на тебе, и мы потеряем всё, что нам дорого, всё — ради твоих идеалов благочестия. Я никогда бы не отпустила Луку на Соляную войну после того, как ты принял священный сан: если бы я только знала, что наша семья погибнет в позоре и нищете, я бы взяла другого мужа и родила ещё сыновей. Её слова остро ранили его. — Дядя Лука пал от армий Палатине, от рук людей Палатине. Я оставил мир интриг и политики, когда вступил на путь служения Господу. Ничто не вернёт Луку из мёртвых, матушка. И не должно нам низвергать Папу Римского и изгонять его дочь из Рима в рубище и пепле. — Ты всегда был драматичным мальчиком, — вздохнула его мать. — Я не хочу изгонять девочку из города, Беньямино, она не сделала ничего дурного. Я всего лишь хочу быть на два шага впереди ди Палатине. Если он позволил тебе стать её исповедником, а затем попросил остаться во дворце, то он хочет держать тебя поблизости по своим собственным причинам. Скорее всего, её попросят лгать на Исповеди. Поэтому ты ничего не будешь рассказывать мне о её признаниях, ты… а! ты будешь докладывать только Папе Римскому и притворишься, будто отдалился от меня. — Я не стану докладывать Папе её Исповеди! — Возмутился Соло. — Господи помилуй, матушка! Ей же грозит тяжелейшая кара, если я только намекну ему на её грехи! — Ах, — сказала Леди д'Органа после паузы, рассматривая лицо своего изумлённого сына. — Понимаю. Тебе на неё не всё равно. Это всё осложняет. — Она невинное дитя, и я скорее сгорю на костре, чем увижу, что её обидели, — сказал он. — Если бы ты с ней познакомилась, то поняла бы меня. — А если её невинность — только лишь прекрасная фреска, что тогда, сын мой? Она — Палатине: их обучают с первых младенческих слов говорить то, что другим понравится услышать, играть! И она тоже последняя, если не считать тех двоюродных братьев Папы из Венеции, она его кровь, и он будет пользоваться ею, как смертельным оружием. Ты должен быть начеку, чтобы его не использовали против тебя. — Почему она должна быть использована против меня? — Спросил Соло. — Ты мужчина, — бесстрастно сказала леди д'Органа. — Ты мужчина, принявший сан; она хорошенькая девушка девятнадцати лет, и, нравится вам это или нет, от вас обоих зависит будущее ваших семей; Папа будет искушать тебя ею, и если ты преступишь обеты, он полностью тебя уничтожит. — Вы забываете одну вещь, матушка: я не могу обеспечить эту семью наследниками. — Лицо Соло горело от стыда: он должен был быть сильнее своих искушений по отношению к девушке, однако она уже глубоко поселилась в его разуме. — Поэтому его самым страшным сном будет, если я сложу кардинальский сан, женюсь и заведу детей: семья Соло будет процветать, а Палатине падут. — Когда я говорю «уничтожит тебя», — резко сказала она, — я имею в виду, что он хочет убить тебя, сын мой. Заявить, что кардинал Коллегии, враг его семьи, обесчестил его плоть и кровь, внучку, принцессу всего христианского мира? Ты будешь признан виновным во всех преступлениях, которые он на тебя повесит. Поэтому будь на страже от Ренаты, если не ради себя самого, то хотя бы ради меня.

⚜⚜⚜

В своей крошечной, убогой комнате, раздевшись догола и с хлыстом в руках, Соло бичевал себя по спине, бормоча молитвы онемевшими, бледными губами. Mea culpa, mea maxima culpa. Его вина, только его вина: он избрал свой путь ещё тогда, когда его мать думала, что у неё ещё будут дети, но никто так и не появился, и теперь он стал бесплодной ветвью на своём семейном древе, и оно увянет и умрёт. Плеть впилась ему в кожу, и он закрыл глаза, сдерживая крик. Боль была даром Божьим, напоминанием о страданиях Христа: он не будет кричать, он будет молчать, как Христос. Он должен покаяться: о леди Ренате нельзя думать так, как обычный мужчина может помыслить об обычной женщине, и он не позволит себе таких мыслей вновь. Ещё один удар, и плеть рассекла кожу, ручеёк крови побежал по его спине. Соло прикусил губу и застонал, его грудь вздымалась, он опустил свою руку: он насчитал две дюжины плетей, оставалось ещё семь. — Благодарю Господа, — шептал он себе, — что я силён, — и он снова занёс хлыст и сделал последние семь ударов; когда он закончил, кровь окрасила каменный пол. Цвет кардинала красный, цвет кардинала красный, я проливаю свою кровь за Святую Церковь, я проливаю свою кровь. Он с трудом поднялся на ноги, ощущая вкус крови: должно быть, он не заметил, как разбил губу. Господи, дай мне сил очиститься, дай мне сил снова вернуться к целомудрию. Дай мне сил побороть похоть, ведущую моё сердце. Его спина горела огнём, он осенил себя крестным знаменем перед своим распятием с влажными от слёз глазами, затем повернулся за уксусом: промыть порезы, перевязать их и уснуть. Да, уснуть; и пусть во сне не будет снов, только тьма.