Snow Without Winter | Снег без зимы

Все знатные римляне собрались в базилике Святого Петра, чтобы стать свидетелями на свадебной мессе. Союз двух прекрасных старинных домов, и как раз вовремя, шептали некоторые, улыбаясь, потому что невеста с каждым днём казалась всё больше. Она стояла на коленях в своём платье из золотого шёлка у алтаря, склонив голову и сложив руки вместе. К тому же, что может быть прекраснее роскошной свадьбы, чтобы наполнить сердца радостью после войны? Вошёл жених, опираясь на трость, выпрямился во весь рост настолько, насколько ему позволяла его хромота. Он был одет только в мрачное чёрное, за исключением богатого плаща из синего бархата, накинутого на плечо, и нескольких золотых украшений. Он неуклюже стоял у алтаря со своей коленопреклонённой невестой, но не мог встать на колени сам из-за боли, которая всё ещё беспокоила его. На скамейках его мать и отец держали друг друга за руки и смотрели со слезами на глазах, пока читалась проповедь, пелись гимны и проводилось Причастие — через два часа всё было завершено, Рената ди Палатине и Беньямино Соло поженились перед Богом. Они поднялись плечом к плечу и повернулись, рука Ренаты покоилась на руке мужа, а если он и дрогнул, и её рука сжала его запястье, то никто этого даже не заметил.

⚜⚜⚜

В покоях, отведённых для них в палаццо Органа, Реи расшнуровала обувь и с облегчением сбросила на пол — днём её ноги начали опухать и сильно разболелись. Сейчас ей уже не удавалось так просто дотянуться до них и хотелось, чтобы Беньямино вошёл к ней. Он убежал в свою смежную комнату, что-то бормоча о смене одежды, и отказался от её предложения о помощи, которое задело его… но он был мужчиной, а у мужчин есть некоторая гордость, даже у тех мужчин, которые только неделю назад снова начали ходить. Как будто её мысли были услышаны, дверь между их комнатами открылась, и Беньямино, прихрамывая, вошёл, тяжело опираясь на трость. Та была очень изящной, вырезанной из цельного дуба и украшенной латунью, и издавала стук при ходьбе. — Жена, — тихо сказал он и посмотрел не на неё, а в пол. Реи прекратила раздеваться и уставилась на него. Он сбрил бороду, но на подбородке и губе виднелась тёмная щетина, и он оставил волосы в виде мягких локонов ниже плеч, отказав всем в короткой стрижке до уровня глаз, по современной моде, назвав это тщеславием. Он долго упорствовал, пока парикмахер не прекратил попытки. Она подозревала в глубине души, что, возможно, он не мог выносить присутствие лезвия слишком близко к голове, лезвие, которое не держал в собственной руке. — Муж, — ответила она, наполовину сняв платье. — Ты поможешь мне с завязками? — Помогу, — сказал он и пересёк комнату своей неестественной походкой, сел на табурет рядом с ней, согнув более здоровую ногу и выпрямив другую, и осторожно потянулся к шнуркам. Реи наблюдала за его глазами, пока он трудился над своей задачей, но, казалось, ни в его глазах, ни в его движениях не было желания — он только лишь раздевал её, ничего больше. Откинув платье в сторону, она осталась в одной камизе, опускаясь, чтобы сесть на кровать. — У меня ужасно распухли лодыжки, — сказала она, слегка поморщившись. — Стояние на коленях никак не помогло. — Да уж, — согласился он, — и я с трудом отстоял. — Соло сел у её ног и похлопал себя по бедру, прислонив трость к спинке кровати. — Тогда иди сюда, давай мне свои ноги, и я помогу облегчить твою боль. — Я должна облегчить твою... ох, — сказала она, в блаженстве лёжа на спине, когда его сильные, осторожные руки подхватили её за лодыжки и начали массировать. Она перекатилась на бок, пытаясь сделать полный вдох, и застонала: так приятно, когда за тобой так ухаживают, и через несколько минут вся боль прошла. — Ты пойдёшь в постель? — Спросила Реи, осмелев. Его руки дрогнули, и, когда он заговорил, голос зазвучал так бесцветно, что она подняла голову, чтобы посмотреть на него. — Я… Я не думаю, что это было бы... — Что не так? — Спросила она, приподнимаясь. — Мы женаты. — Я нездоров телом, — запинаясь, сказал он, уперевшись взглядом в стену, а не на неё. — Я тоже, — сказала Рената, придавая своему голосу весёлый тон. — Посмотри на меня: у меня живот размером с валун, а ноги отекли, как перезрелые фрукты. — Я хочу сказать, что... — Соло резко оборвал себя и сглотнул, закрыв глаза. — Я хромой, я не смог пройти как мужчина, когда принял твою руку — что это за мужчина, который едва стоит, чтобы взять свою невесту? Она выпрямилась во весь рост. — Ты выдержал такие испытания, чтобы стоять сегодня! Лекарь сказал, что и не думал, что ты сможешь стоять раньше, чем через неделю. Неужели ты думаешь, что я не захотела бы разделить с тобой постель из-за этого? — Её осенила мысль. — Это… это из-за меня? Ты не хочешь меня теперь, когда я беременна? Неужели я... неужели я так тебе неприятна? — Что? Нет! — Возразил он, встретившись с ней глазами, широко раскрытыми от удивления. — Ни в малейшей степени. Как раз наоборот, молю, верь мне, когда я говорю, что моё наивеличайшее желание это... снять с тебя всё, с такой, какая ты сейчас есть, чтобы рассмотреть все... все приятные перемены, которые отразились на тебе в связи с беременностью нашими детьми, Реи, но я не могу. — Почему? — Спросила она, скорее озадаченная, чем обиженная. Беньямино закрыл глаза и глубоко вдохнул, яркий румянец залил его щёки. — Я не в состоянии… пока. Я не здоров… в теле, понимаешь, кое-что из моей мужественности ушло, и я не знаю, когда оно вернётся. Кроме того, я не могу нормально ни лежать, ни стоять в тех положениях, которые бы доставили нам обоим хоть какое-то удовольствие в постели. — О, — сказала она, отводя взгляд. Так бесспорно будет правильно, насколько она знала, он вообще не мог перенести вес ни на колени, ни на бёдра, ни согнуть правую ногу более чем на несколько градусов. Теперь она увидела, как его лицо осунулось и побледнело из-за боли во время свадебной мессы и такого долгого стояния на ногах. — Я не злюсь на тебя. Приляжешь хотя бы рядом со мной? Ни о каком удовольствии, если ты не можешь... — Нет, — сказал он, снова униженно отводя взгляд. — Я не могу выполнять свои обязанности как муж. Прости меня. Спокойной ночи. — Он неуклюже встал, схватил свою трость и медленно, с усилием направился к двери. Реи посмотрела ему вслед со слезами на глазах и легла в свою кровать в одиночестве.

⚜⚜⚜

Прошёл месяц, с апреля по конец мая, и Реи начала бояться неизбежного: роды приходились на конец июля, а Лия уже заказала сотню детских вещей у портных и ремесленников, плотников и ткачей. Рената не знала, что нужно делать с таким количеством маленьких платьев, шапочек, одеялок и покрывал. Конечно, её дети в жизни не смогут поносить каждую вещь, но Лия настаивала, что будет рада, если их будет с избытком. Палаццо Органа стал служить своего рода домом не только для д'Органы и Соло, но и для других их друзей, которые работали над благополучием Рима. Лия часто принимала гостей и кардиналов Коллегии и даже нового Папу (Оргольо, по выбору Реи, назывался Папой Григорием X — он был продажен, как и любой человек, но, по крайней мере, он старался быть добрым и прислушивался к советам), а капитан Соло зачастил из палаццо Органа в Венецию, где он нашел готовый рынок для всех его заграничных сокровищ. Роза и Финн тоже поженились. Небольшая церемония обручения, и всё бы хорошо, но они покинули Рим и переехали в Венецию поближе к другу дожу. Реи сохраняла все письма, которые они ей присылали, и отвечала так часто, как только могла. А ещё она писала Бамбине, которую тоже таинственным образом перевезли из Флоренции в Венецию, и они переписывались о самых разных вещах. Всё это время Беньямино по-прежнему отказывался приходить в её спальню. Реи считала везением, если он по утрам заглядывал и приветствовал сухим поцелуем в руку. Большую часть своих дней он проводил в уединении, и никто не мог объяснить ей, в чём дело, потому что сама она не могла понять. Даже слуги начали переглядываться друг с другом, жалея бедную леди: замужем больше месяца, а брак так и не консуммирован? Однажды мать поймала его на лестнице и потребовала объяснить, почему он покинул спальню жены на таких повышенных тонах, что многие слуги услышали, шокировано сжали губы и поспешили прочь. — Она любит тебя больше всех на свете, сын мой, она перевернула небо и землю ради тебя, и ты не собираешься вести себя с ней как к настоящей женой! В чём дело? — Я не жду, что вы поймёте, матушка, — холодно сказал он, сжимая свою трость до побелевших костяшек пальцев, — поскольку вы не калека. Поэтому я просто прошу оставить меня в покое. — Что Лия и сделала, оставшись в полном замешательстве, а Реи продолжала спать одна по ночам, чувствуя себя ещё более одинокой, чем когда-либо, когда дети от души пинались внутри и будили по семь раз за ночь по срочной нужде найти ночной горшок.

⚜⚜⚜

Наконец, в середине июня, она больше не могла этого выносить, до родов оставался всего месяц, и, судя по тому, что говорили разные леди и служанки, близнецы могут родиться раньше, а роды будут большим испытанием. Возможно, после этого она никогда больше не захочет, чтобы к ней прикасался мужчина, даже любимый муж, говорили они все мудрым и знающим тоном. Реи отчаянно хотела заполучить его каким-угодно образом, любым способом. Реи взяла последнее письмо от Бамбины и перечитала строки, как она делала несколько дней подряд с тех пор, как пришло письмо. «Есть такие вещи, дорогая Реи, которые можно совершать не для своего удовольствия, а для удовольствия мужчины, если он не возражает: эти вещи делают руками и ртом…» Последовали инструкции, подробные и чёткие, которые она перечитывала снова и снова, принимая их близко к сердцу, затем встала, и несмотря на опасения, собралась с духом. «Я должна по-настоящему заполучить своего мужа, любым доступным мне способом». Она завернулась в халат и направилась к двери, соединявшей их покои. Без стука она бесшумно вошла и замерла на пороге при виде того, что предстало перед её глазами. Её муж, её любимый Беньямино, лежал ничком на холодном полу перед алтарём и распятием, его спина сотрясалась от беззвучных рыданий, его трость лежала рядом с ним, а он молился на латыни, так тихо, что она едва слышала слова. — Бен, — сказала Рената, отчего он вскочил, как ужаленный. Его руки были достаточно крепки, чтобы поднять своё тело самостоятельно. Он поднялся на руках, а затем неуклюже откатился в сторону. — Боже мой. Что ты делаешь? — Она старалась, чтобы в её голосе не звучало тона обвинений, а только ласка, и он прерывисто вздохнул, затем схватил свою трость и выпрямился, чтобы встать. — Молюсь, — сказал он, — о прощении. — И что ты такого натворил, что нуждается в прощении? — Рената присела на край кровати, положив руку на живот. Он посмотрел на неё, потом на её лицо, он выглядел таким несчастным, что ей захотелось подойти к нему, прижать его к себе. — Мне… Неделю назад мне приснился сон, — сказал он, как будто каждое слово отдавало уксусом. — Мне снилась ты. И когда я проснулся, то излился… и с тех пор мне ещё снились такие сны, так что я знаю, что больше не немощен, но… я всё ещё не могу выполнять свои обязанности по отношению к тебе, не без сильной боли. Не могу стоять и держать тебя, не могу встать на колени и взять тебя, я ничего не могу сделать. Это… Я должен видеть в этом наказание от Бога за мои грехи блуда, теперь я не могу наслаждаться радостями брачного ложа со своей женой. Я не прощён. — Иди сюда, — сказала Реи и похлопала по кровати. Он прихромал к ней и сел, трость прислонил к кровати, более здоровую ногу оставил полусогнутой, а менее здоровую выпрямил. Он наклонил голову и стыдливо избегал смотреть на неё. — Мой бедный Беньямино, — прошептала она и протянула руку, чтобы погладить его по волосам. — Не за твою немощь и не за твои раны, но за твой дух я жалею тебя. Не скажешь ли ты мне, чего ты на самом деле боишься? У него перехватило дыхание. — Я... я боюсь, — признался он, бросив на неё быстрый взгляд, — что я... я никогда больше не смогу доставить тебе удовольствие. — У тебя есть руки, — напомнила она ему. — И рот. Или ты забыл? Он резко покачал головой. — Такое не... в браке такое не допускается... — Что не допускается, — парировала она, соскальзывая с кровати и садясь у его ног, — вот это? — Её руки поднялись от его колен к бёдрам, и она почувствовала, как напряглись твёрдые мышцы под его кожей, под его одеждой. — Ты... ты не должна быть на полу, — заикаясь, пробормотал Беньямино, вцепившись в покрывало обеими руками. — Ты... Реи… — Я останусь там, где мне заблагорассудится, и мне приятно сидеть здесь, — сказала Рената, почувствовав себя очень смелой и дерзкой, расстегнула его брюки, вытащила рубашку и стянула их вниз. — И мне приятно это делать. — Реи, — выдохнул он, содрогаясь, когда её рука нашла его плоть, уже наполовину поднявшуюся и готовую, несмотря на его протесты. — Реи, это... это грех... — Что именно? Проливать семя туда, где не может быть зачат ребёнок? — Она посмотрела на него с улыбкой. — С такими рассуждениями ты никак бы не смог выполнять свои супружеские обязанности со мной, потому что женщина никак не сможет понести ребенка, когда она уже на восьмом месяце, и всё же я не слышала, чтобы священник говорил, что такое соитие было бы грешным. Ты можешь излиться куда угодно, это же выглядит одинаково в глазах Бога, правда же? — Господи, помилуй, — сказал он хриплым голосом, когда она провела рукой ниже и нежно обхватила его за основание. — Если бы женщины были священниками… Реи… — Тише, сейчас, — тихо сказала она и поцеловала его шрамы на талии. Беньямино подавил слабый крик и задрожал под её губами: ей хотелось любить его, любить так сильно, чтобы он на миг забыл о боли. — Тише, позволь мне... позволь мне сделать с тобою то, что ты однажды сделал со мною. — Его плоть набухла среди жёстких волосков, красная, как и его лицо. Она нежно сомкнула губы на самом кончике. — Реи, — задыхался он, потянувшись к её волосам, — Реи, Реи, о, о, нет, нет... — Но он притянул её ближе, руки так сильно дрожали, что она подумала, что он лишится чувств. На вкус он был как чистая кожа с лёгким намёком на что-то солёное, как море. Она взяла его глубже, а рукой обхватила всё остальное, то, что взять не смогла. Его бёдра дрожали с отчаянными, но слабыми толчками, как будто он боялся причинить ей боль. Она возбуждала его, посасываниями и движениями рукой, и крики Беньямино перешли в стоны, лёгкие и прерывистые. Когда он излился на её язык, горячий, солёный и необычный, она ахнула и всё проглотила. Её губы были влажными от смеси её собственной слюны и его спермы. Он продолжал цепляться за её волосы, дыхание перемежалось судорожными рыданиями. Она не останавливалась, решив доставить как можно больше удовольствия, и только когда он начал становиться мягким, Реи отстранилась назад, вытирая рот тыльной стороной ладони и глядя на мужа снизу вверх. Он плакал в тишине. Слёзы текли по его щекам, капая с подбородка. Он даже не мог взглянуть на неё, выпутал пальцы из её волос и спрятал лицо в ладонях, плечи тряслись. — Тише, — выдохнула она, прижимаясь ближе и укладывая голову ему на колено. — Тише, любовь моя, всё в порядке, мы найдём способ. Ты увидишь. Ш-ш-ш. — Она нежно погладила его по бедру, прижавшись щекой к его тёплой коже. — Родной, разве ты не знаешь, что тебе нечего стыдиться? Разве Бог уже не простил тебя и не вернул ко мне? — Моя жена, — всхлипнул он, вытирая мокрые глаза. — О, моя жена, моя милая Реи... — И его руки потянулись к ней, притянули её к себе. Она встала, ухватившись за его плечи, когда он обнял её за живот, уткнувшись лицом в её развевающуюся камизу. Несколько минут ушли на ласковые слова, его слёзы прекратились, а он только крепче прижал её к себе, его горячее дыхание проникало сквозь ткань камизы. — Я успокоила тебя? — Прошептала она ему в волосы, нежно поглаживая их. — О, да, и даже больше, — сказал он, поворачиваясь лицом, чтобы посмотреть на неё опухшими глазами. — Ложись здесь. Позволь мне увидеть мою жену. Ложись, я хочу посмотреть на тебя. Реи с радостью подчинилась, легла рядом с ним на кровать и с некоторой робостью сбросила камизу на пол. Он тоже снял с себя оставшуюся одежду, затем забрался на кровать, лёг на более здоровую сторону и впился в неё глазами, страстными и золотисто-карими, как летний мёд. Она чувствовала себя слишком голой, слишком большой и неуклюжей. В последний месяц её груди раздулись сильнее, а живот был похож на тяжёлую дыню, кожа натянулась и покраснела, яркие красные полосы украсили её бока. Реи попыталась прикрыть их руками. — Вот твоя жена, — пробормотала она, отводя взгляд, — громадная корова. — Отнюдь, — сказал он, взяв её руки в свои. — Нет, она красавица и всегда будет такой. Ты поцеловала мои шрамы, теперь я должен поцеловать твои. — С величайшей осторожностью он спустился к её боку и прижался к нему ртом, успокаивая нежную, тонкую кожу языком и губами. Рената вздрогнула от такого внимания и затрепетала ещё больше, когда он прошёлся своими руками вверх по округлости её живота и обхватил грудь. Она вспомнила, что, когда он впервые трогал её грудь, то она легко поместилась в его больших ладонях, а теперь просачивалась между его пальцами, соски стали крупными, розовыми и пухлыми. Бледная кожа с голубыми венками стала напоминать прекрасный мрамор. — О, — сказал он с благоговением в голосе и снова приподнялся, наклоняясь, чтобы поцеловать её в шею. — Они чувствительные? — Были, в самом начале, — выдавила она, покраснев. Она почувствовала, что стала очень мокрой, а он, будто зная об этом, водил рукой между её бёдер. — Теперь они только… ну, кожа на ощупь очень тонкая, и я надеюсь, что они не станут ещё больше. Беньямино рассмеялся, тихо и нежно уткнувшись ей в шею. — Нет, твоё испытание почти подошло к концу, моя милая Реи. — Его руки вторглись ниже, а губы прижались с поцелуями к её груди. Она тихо замерла от вызванных ощущений. — Моя милая жена… носит наших детей, вся такая налитая, сочная, нежная... — Его пальцы проникли между её ног, и она громко застонала, ей так хотелось, чтобы он оказался там. — А тут, будто фрукт, мягкий, спелый и горячий... — Бен, — прошептала она, смаргивая слёзы счастья, когда его пальцы погрузились внутрь с осторожным толчком, сначала один, а затем два. — Я скучала по тебе. О, как скучала... — Никогда, — сказал он уверенно, его рука ускорилась. — Никогда, я никогда больше не закроюсь от тебя, клянусь в этом, Реи, родная, моя милая principessa, моя невеста, моё блаженство, моё... Рената почувствовала, как достигла своего пика, позволяя себе понежиться в волнах сладкого тепла, омывавшего её с головы до ног, дававшего наслаждение телу и душе, счастливые слёзы побежали по её щекам. И она смутно осознала, что Беньямино крепко обнял её, одна рука, такая тёплая, покоилась рядом с ней, а другая лежала на её животе. Через некоторое время она открыла влажные глаза и посмотрела на него: полузакрытые глаза, руки, покрытые старыми ранами и ожогами, на его бёдрах глубокие, искривленные шрамы, намекавшие на ещё не до конца излеченные мышцы, которые, возможно, не заживут никогда. Она увидела серебряные нити в его тёмных волосах, умиротворяющее ласковое выражение его лица, говорившее о том, что он почти уснул, и разгладившиеся морщинки, которые появлялись при боли. — Мы найдём способ любить, — прошептала она, поглаживая его по щеке и упираясь головой в его подбородок. В ответ он глубоко вздохнул и притянул её ближе, его рука обнимала её крепко и уютно. — Мы всегда находили и всегда найдём. — Она насухо вытерла щёки. — Слава Господу, — пробормотал он в полусне, — за упрямую жену. — И за любящего мужа, — сказала она в ответ, на что он издал низкий смешок. Так они и заснули вместе, свернувшись вокруг друг друга. Звёзды на небе кружились вокруг растущей луны, и весь Рим спал вместе с ними.

1497

Вилла в Остии стояла уже более двухсот лет. Он принадлежал старому Папе, ужасному, и все подозрительно обходили её какое-то время после войны, делая оберегающий жест, чтобы отвести дурной глаз. Никто не хотел приближаться к ней, пока леди Рената и её муж синьор Соло, который, по слухам, однажды должен будет стать дукой д'Органой, не приехали, чтобы поселиться навсегда, за исключением тех случаев, когда они посещали Рим, останавливаясь в старом дворце на Холме Палатине, тот тоже принадлежал её семье на протяжении поколений. Это случалось нечасто и только тогда по важным событиям, которые требовали их внимания, к городу они интерес не проявляли. Леди Рената была странной женщиной, особенно когда дело касалось коз в саду. Все слуги почесали в затылках, когда она объявила, что прекрасный старый величественный сад с живыми изгородями, цветами и фонтанами должен быть переделан в загон для коз, но сыр, по общему признанию, получался отменным, и молоко тоже, так что они больше не жаловались. Что касается Соло, то его можно было найти рано утром любого дня в огороде, когда он, опираясь на трость, ухаживал за бобовыми, помидорами или маленьким виноградником, который они высадили, когда родились дети, а самих детей можно было найти бегающими в садах, визжащими от восторга, что у всех слуг вызывало улыбку.

Маленьких Джованни и Джулию любили все, кто их встречал: gemelli [близнецы, ит.], такие похожие и такие разные. Во-первых, они были мальчиком и девочкой. Джулия научилась ходить первой, но Джованни первым произнёс своё первое слово (это был «papa»). Кроме того, Джулии достались густые чёрные волосы от отца, но тёплые глаза матери и родинка на левой щеке в дополнение к другим родинкам, разбросанным по её лицу. Джованни же пошёл в мать по цветам и унаследовал уши своего отца, которые торчали из его маленькой головы, как два больших полумесяца, и весьма часто и крепко были целованы матерью. Его глаза уже приобрели тот необычный полуприкрытый вид, как у отца, и стали такими же чёрными. Они придавали его образу важности, не свойственной его возрасту. Обоих детей обожали слуги, и управляющий, и повар, и горничные, а больше всего — их родители.

⚜⚜⚜

— Mama! — Крикнул Джованни жарким августовским днём, когда солнце накалило кирпичи во дворе до мерцания, и подбежал на уверенных ногах ко входу виллы. — Mama, экипаж! — Экипаж! — Рената вышла, снова завязывая головной убор, она присматривала за козами и не услышала. Одной рукой прикрывая глаза, она смотрела на дорогу, ведущую вверх. — Джио, иди и приведи свою сестру, я думаю, это твои nonna и nonno или друзья из Рима. — Друзья из Рима! — Радостно воскликнул он и побежал со всех ног на другую сторону сада, где Papa и его сестра вели напряженную беседу около цветов. — Джу-Джу! Papa! — Минутку терпения, Джио — твоя сестра рассказывает историю, — сказал его отец, глядя на него сурово, но с лаской. Джованни переминался с ноги на ногу, засунув пальцы в рот, чтобы не перебивать и не проявить грубость. — А потом, а потом я, я, я, ну, я залезла на дерево, — говорила Джулия, — и увидела птицу! Птицу! Papa, ты знал, что птицы могут летать, а люди не могут? Papa, почему люди не могут летать? Если бы люди могли летать, стали бы мы летать по деревьям, как птицы? Я хочу домашнюю птичку. Нет, я хочу летать. — Бог предопределил, что у нас есть ноги, — очень серьёзно сказал Papa, — а у птиц — крылья. Итак, Джио, что случилось? — Nonna и nonno едут! Может быть, и просто друзья, сказала mama. Там экипаж. Papa, можно мне постоять с тобой, когда подъедет экипаж? Он улыбнулся сыну, неуклюже поднимаясь на ноги и опираясь на палку. — Тебе бы хотелось? Ты должен вежливо поклониться, когда наши друзья выйдут, потому что ты маленький воспитанный мужчина, помни, и Джулия должна сделать реверанс. — Потому что я маленькая леди, — чопорно сказала Джулия. — Именно, — сказал Papa, заправляя прядь её волос. — Пойдёмте, поприветствуем наших гостей.

⚜⚜⚜

Рената отряхнула пыль с юбок и только успела заставить детей стоять спокойно, когда подъехал экипаж, и из неё вышел — из всех возможных людей! — Паво ди Дамероне, дож Венеции, а под руку с ним — Бамбина, которая была одета в роскошные шелка и улыбалась ему. Она выглядела так же молодо, как и четыре года назад, в то время как он немного постарел: несколько седых волос проглядывали в его пышной тёмной бороде и несколько глубоких морщинок, складывавшихся от смеха, вокруг глаз. Вот и все признаки минувшего времени. — Милорд дож! — Сказала Рената и сделала реверанс, дети последовали её примеру. Беньямино вежливо склонил голову, когда Паво шагнул вперёд и, улыбаясь, поцеловал его в обе щеки. — Чем мы обязаны такому удовольствию? — Разве человек не может заглянуть на минутку, чтобы повидаться со своими старыми друзьями? — Спросил ди Дамероне, целуя руку Ренаты. Он посмотрел вниз на детей и присел, чтобы поприветствовать. — Привет, Джио, привет, Джу-Джу. Вы хорошо себя вели? — Да, дядя Паво! — Воскликнула Джулия. — Иногда, — признался Джованни, честный до безобразия, и Паво рассмеялся. — По правде говоря, — сказала Биби, целуя Реи в щёку, — мы приехали просить твоего мужа об одолжении, но мы не задержимся надолго. Как ты поживаешь, моя дорогая Реи? — Очень хорошо, благодарю вас. Дети растут с каждым днём, как и цветы, и я вижу море из окон. — Реи улыбнулась. — Чего мне ещё желать? — Что ж, давайте все войдём внутрь, — сказал Соло, указывая на дверь, — и узнаем, о чём наш друг дож и его прекрасная жена пришли просить нас. Упомянутый дож ещё не закончил. Он, как фокусник, вытащил из-под плаща двух искусно вырезанных деревянных лошадок и протянул их детям, которые завизжали от восторга и крепко прижали их к себе. — Вот, — сказал он, взъерошив им волосы, — теперь вам есть чем развлечься, пока разговаривают смертельно скучные старики. — Идите и поиграйте в саду, — сказала Реи, махая близнецам, и они убежали, смеясь и крича.

⚜⚜⚜

Внутри дом не изменился со времени детства Ренаты, за исключением большего количества книг на полках и нескольких тканых ковров, которые никогда не разрешили бы положить на пол во времена старого Папы. Они сохраняли тепло и придавали дому уютный вид, вид загородного дома, а не музея в его холодной мраморной стерильности. Соло поудобнее устроился в кресле, вытянув ногу перед собой, взял бокал разбавленного водой вина у служанки. Паво ди Дамероне тоже взял себе бокал. — Итак, — сказал Соло, — о чём ты пришёл просить нас, мой старый друг? — Ах, — сказал Паво, барабаня пальцами по столу. — Я обнаружил, что мне нужен хороший советник в Венеции. Колонии вдоль побережья не очень-то спокойные, и мне нужен кто-то, кому я могу доверять, поэтому я решил спросить тебя, Беньямино. — У вас будет прекрасный дом в Венеции, — быстро сказала Бамбина, посмотрев на мужа и снова на Реи. — И детям предоставят всё, что им может понадобиться — я знаю, что ты их очень любишь, Реи. Но они дети из знати, и им следует, по крайней мере, дать шанс пожить некоторое время в городе. Реи посмотрела на Беньямино, а Беньямино посмотрел на Реи: между ними родилось понимание, безмолвное общение, рождённое близостью. — Мы подумаем и дадим вам наш ответ завтра, — сказал Соло. — Ваша просьба — большая честь для нас. — Это твоя мать предложила тебя в качестве советника, — сказал ди Дамероне. — Вы знаете, что она переехала в Венецию, чтобы быть ближе к капитану Соло? Он зовёт Венецианскую лагуну своим портом приписки и очень хорошо справляется, особенно с нашей Джанной в качестве первого помощника на «Фалько». Я полагаю, что леди Лия скучает по вам и, возможно, за её желаниями, чтобы вы приехали, стоят более эгоистичные причины: её внуки растут, а она стара. — Роза писала об этом в своём последнем письме, — тихо сказала Реи. — Она с Пинно видела их в Риме в прошлом году, когда они взяли свою маленькую Мэй в гости. Говорит, что была удивлена тем, как сильно она постарела всего за короткое время. — Мы, конечно, учтём это, — сказал Соло. — Вы проделали долгий путь и должны остаться на ночь. Белла, приготовишь комнату для дожа и догарессы? Служанка сделала реверанс и поспешила прочь, а Реи встала. — Мы ужинаем в шесть, а дети ложатся спать в семь. На ужин есть баранина и риболлита, так что не опаздывайте.

⚜⚜⚜

После ужина, когда детей убаюкали, а гостей отправили спать, Реи и Беньямино отправились в свою спальню. Он закрыл двери и подошёл к кровати, его трость мягко постукивала по полу. Она уже узнавала это выражение его глаз, когда он с трудом сидел, это положение его плеч — он не хотел говорить, он хотел отсрочить неизбежный разговор, который должен был произойти, думать о чём-нибудь другом вообще. — Бен, — тихо сказала она, расшнуровывая платье. — Ложись. Я приду к тебе через минуту. Он снял рабочую обувь и потянулся, тихий звук боли вырвался у него, когда он выпрямил ноги. Реи нахмурилась. Его бедро, должно быть, снова затекло — ей придется найти согревающую мазь, чтобы втереть в его ногу. Конечно, он мог бы сделать это сам, но она была не против ухаживать за ним, и он не возражал, чтобы она делала это за него. Она сняла камизу и повесила её в сторонке, затем подошла к кровати и заметила, как его глаза, как всегда, скользнули по её телу. Её живот всё ещё свисал тонкой мягкой складочкой кожи, оставшейся от вынашивания близнецов. Побледневшие серебристые отметины, похожие на ветвившиеся молнии, тянулись по её бокам. Однако ему и в голову не приходило, что её тело не было красивым, оно было даром Божьим. — Иди сюда, — сказал он низким голосом. Она подошла, взобралась на него и оседлала его талию, целуя его лицо, пока продолжала возиться с его одеждой. Очень быстро на нём ничего не осталось, его одежда валялась на полу, и она провела руками по его груди, по коричневатым и розовым шрамам. Его руки, уверенные и твёрдые, обхватили её за мягкие бёдра. Затем он потёрся о них, вынуждая её вздохнуть, разгорячившись рядом с ней. — Моя милая Реи, — прошептал он дрожащими губами и полностью вошёл в неё, тяжело дыша, когда она наклонилась, обхватила его лицо руками и тихо застонала в его длинные чёрные волосы. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как они обнаружили, что эта позиция позволяет ему в полной мере выполнять свои супружеские обязанности. Так много времени прошло, и вот наконец-то он стал выдерживать хоть какой-то вес на своих бёдрах. По крайней мере, этого хватало для них, хвала Господу. Она пошевелилась, и он зашипел от разлившейся в ногах боли. Реи немного приподняла зад, позволяя ему двигаться под ней так, как он хотел. — Я... ах, прости за это, — выдохнула она ему в ухо, и он покачал головой, как бы говоря, что это не имеет значения, нежно прижимаясь губами к её груди. — Я... я... — Он на мгновение задержал дыхание, пытаясь взять себя в руки, затем громко застонал ей в шею, сжимая её бёдра до синяков. Его движения стали мягче, неуклюжее, сбились с ритма — он изливался, растворялся в ней. — О, Реи... Она отдышалась ему в щёку и осторожно скатилась с него. Он снова выглядел молодым, счастливым и безмятежным. Он переместил свои руки с её тела к себе на живот и грудь. Реи легла рядом с ним, плавно водила пальцами по его плечу и обратно, пока его дыхание не замедлилось и не выровнялось. Когда он пришел в себя и с кряхтением сел, взял свою трость и проковылял к окну, широко его распахнул и стал смотреть на землю, пока закат окрашивал её в ярко-оранжевые и розовые цвета. — Венеция, — сухо сказал он после долгого молчания, поворачиваясь, чтобы посмотреть на неё. — Что думаешь? — Ну, — сказала она, соскальзывая с кровати, набрасывая халат и вставая рядом, — я думаю, что это очень далеко, дети будут очарованы таким красивым местом. И всё же надо учитывать, что, оказавшись среди знати, мы почти наверняка выведем их в свет: брачные предложения, помолвки и всё такое. Кто бы не хотел заключить брак с ребёнком дуки д'Органы и последней ди Палатине? В конце концов, маленький Джио однажды станет дукой и должен понимать свой долг. Мы ничем ему не помогаем, оставаясь здесь, пока он растёт. — Я тоже так думал, — сказал он, глядя на неё. — Я слышу какую-то горечь в твоём голосе? — Это всего лишь... — Она вздохнула. — Когда я здесь, я никто: ни ди Палатине, ни благородная леди. Я просто женщина, мать, жена. Забочусь о своих козах и учусь играть на клавесине, читаю и показываю детям, как плавать в океане. Если я поеду в Венецию, я стану леди ди Палатине, и все люди будут видеть во мне только его. — Реи, — тихо сказал он и притянул её в объятия одной рукой, зарывшись носом в её волосы. — Ах, моя Реи. Да, я знаю. Я... я чувствую, что здесь мы под защитой. Ты ограждена от позора своего деда, а я — от своих обязанностей дуки д'Органы и от моих собственных деяний прошлого. Дети — от жизни, полной хаоса и интриг, и, когда они подрастут, от грехов. — Но они могли бы избежать участи стать добычей более могущественных людей, если правильно их воспитать, — сказала Рената, поднимая голову, чтобы посмотреть на мужа. — И у них будет подруга в лице Мэй. Ей сейчас три года, и она будет расти вместе с ними там. — Да, — согласился он, — они не станут добычей, если их вооружить. В конце концов, они дети своей матери, такие же умные. — Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, прежде чем его лицо снова стало серьёзным. — Признаюсь, мне не хочется, потому что поехать в Венецию означало бы, в некотором смысле, признать… что моя мать не бессмертна. И мы оба знаем, я не хотел бы смотреть ей в лицо. Смогу ли я вообще когда-то, не думаю. Дети не понимают, что их родители умрут... Но я... — Отбрось младенческое, — сказала Реи, убирая прядь тёмных волос назад за большое ухо. — Что бы мы ни выбрали, мой дорогой Беньямино, Паво и Биби поймут. — Мне придётся принять решение, — пробормотал Беньямино. — Возможно, мне самому следует обратиться к советнику. — У тебя есть советник — я, — сказала Реи, улыбаясь. — Но, чтобы ты не принял решение, не имея всей картины, я должна сказать тебе… Два последних цикла так и не пришли. Он замер, таращась на неё. — Не… не пришли? Дрожащее возбуждение разгорелось, как огонь, в её животе. — Не пришли. Я встречусь с повитухой, как только договорюсь, и я собиралась сказать тебе на следующей неделе, потому что как раз было бы три пропущенных цикла, но... — Боже мой, — сказал Беньямино и рухнул на пол на своё здоровое колено, заставив Реи вскрикнуть от восторга и ужаса, когда он обхватил её за талию и поцеловал в живот. — Боже мой, ещё один? Неужели на нас такое благословение? — Я надеюсь на Бога и на всех ангелов, что только один. Не представляю, что бы мы сделали с ещё одной парой близнецов, но да, ты вполне можешь утверждать, что мы благословлены. — Тогда я скажу, — произнёс он, поднимая лицо, чтобы посмотреть на неё, его глаза широко распахнулись и блестели от слёз. — Я повторю сто раз: моя милая Реи, каждый день я благодарю Бога за то, что мы благословлены. — Воистину, — тихо сказала Реи, наклоняясь, чтобы поцеловать его в голову и поднять на ноги. — А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь...* — Тебе не нужно говорить мне, которое из них больше, — сказал Беньямино Соло, — потому что я уже прекрасно знаю. — Он обнял Ренату, когда солнце садилось жарким летним вечером, а лучи золотого света пронизывали каждое облако — ореол славы небесного Рая. *А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. 1-е послание Коринфянам 13:13 — 1Кор 13:13: