Snow Without Winter | Снег без зимы

Джанна в нетерпении села рядом с Розой в шатре, когда Каделла отложила перо и присоединилась к ним. — Ты должна мне рассказать обо всём, что произошло с тех пор, как ты покинула Рим. С трудом верится, что тебе это удалось. — О, — сказала Роза, покраснев, — э-э-э, кто-нибудь видел Пинно? Он — тот, кто вытащил меня целой и невредимой, и я перед ним в большом долгу. Каделла подняла бровь. — Он бегает с венецианцами, помогая убирать поле боя, скоро будет. — Да, расскажи нам! — Настаивала Джанна. — Пинно подождёт! — Хорошо, расскажу вам. — Роза наклонилась вперёд. — Я сбежала через потайные ходы и забралась как можно дальше — со мной жестоко обращались ватиканские дознаватели, и мне не хотелось снова приближаться к Риму ни на шаг без крайней необходимости. Что ж, я проделала обратный путь до Остии и тамошней гавани, тогда я подумала, что могу сделать что-нибудь полезное, и попросила торговца взять меня с собой туда, куда он направлялся. И он пустил меня на борт в обмен на работу прачкой, мне действительно повезло. Итак, мы добрались в путешествии до третьего порта, он был в Лиссабоне, и как вы думаете, кого я встретила? — Капитана Соло? — Спросила Джанна. — Его самого, я услышала, как кто-то говорит по-итальянски среди португальского, пытаясь сторговаться на более выгодную сделку за шелка с Востока, которые он привёз. Я нагнала его и сразу сказала, что он должен выслушать меня. Я рассказала ему всё, что знала о войне. Что ж, он выслушал, и более того, обошёл порт и сказал всем, кто мог бы послушать, что они должны присоединиться, а если они не придут, то он проследит, чтобы те никогда больше не получали его товары. О, я никогда не видела, чтобы флот собирался так быстро. Потом, конечно, плыть сюда пришлось почти месяц, но это путешествие было приятным. Он сказал, что я, должно быть, кто-то вроде старпома, потому что я хорошо разбираюсь в мореходстве, числах и починке сломанных вещей, и задал тысячу вопросов о своей жене, войне и сыне. — Её лицо вытянулось. — Мне жаль слышать, что кардинал умер. Он был в таком отчаянии, когда я уходила, и ему было так больно… Я не могу считать его смерть милосердием, но, ох, Джанна, дух бедняги был сломлен. — Это мне удалось понять, — сказала Джанна. — Тем временем, пока ты резвилась по морю, я стала командовать флотом, Каделла научилась писать и читать, а Рената забеременела — это действительно год чудес. Каделла, сидя на своём месте, покраснела. — Нет никакого чуда в зачатии ребёнка, — серьёзно сказала она. — И я намерена стать самым лучшим писцом... Полог шатра открылся. Все три женщины обернулись и увидели в проходе Паво ди Дамероне и Пинно на фоне костров, горящих в лагере. Оба мужчины были грязными и перепачканными кровью, на их лицах проступила усталость, но взгляд Пинно устремился прямо на Розу. — Говорят, что ты приехала с капитаном, — тихо сказал он, тяжело вздымая грудь. Пот на его лбу блестел, как серебро, и, судя по взгляду этих тёплых тёмных глаз, во всём мире, словно не было никого другого, кроме Розы. — Да, приехала, — сказала Роза, широко раскрыв глаза и приоткрыв губы. Каделла и Джанна обменялись взглядами и отступили так тихо, как только могли. — Приехала. Я... Я привела флот, видишь ли. Или я просто помогла, на самом деле, капитан Соло прив… — Ты привела их, — ошеломлённо повторил Пинно. Он сделал шаг. — Я думал, что никогда больше не увижу тебя, Хоа. Я молился за тебя... — Пинно, — сказала она, голос застрял у неё в горле. Она встала, и Паво опустил взгляд. — Я обещала тебе поцелуй, давным-давно, я тебе должна с... с излишком. — Ты... — И он одним невероятным рывком преодолел расстояние между ними, обхватив её за голову своей большой ладонью и прижавшись губами к её губам, оба — вымазанные в грязи от битвы, в испачканной одежде и шёлке и волосах. Она вздохнула ему в рот, а он будто забыл, что в палатке были ещё трое. Пинно прижал её к столу с картой Италии и поднял, чтобы усадить на него. Все фигурки с грохотом покатились по дереву. Паво быстро поманил сильно покрасневших Джанну и Каделлу. — Пойдём, — тихо сказал он, выводя их наружу. — Оставим их, однажды он оказал мне хорошую услугу, так что теперь я должен оказать и ему. — Если всё так будет продолжаться, я не смогу угнаться за количеством зачатых детей, — сказала Каделла, глядя вниз на траву. — На самом деле, я чувствую себя обделённой. Кажется, что целуют всех, кроме меня. — О? — Сказал Паво, сверкая глазами. — А ты, добрая Джанна, ты тоже чувствуешь себя обделённой? Она отмахнулась от него, ухмыляясь. — Я чувствую только усталость, милорд ди Дамероне. — Что ж, — сказал он и наклонился, целуя Каделлу в щёку. — Вот, тебя поцеловали. — Позор, — сказала Каделла, покраснев до корней своих светлых волос. — Я должна написать Биби, и что вы тогда будете делать? — Увы! Я и забыл, что теперь у тебя есть такая сила! — Паво сделал вид, что пришёл в ужас. — Умоляю тебя, прекрасная Каделла, не пиши, я сделаю всё, что ты попросишь. Джанна громко рассмеялась — странное занятие в конце битвы, но она всё равно хохотала. — Отведите нас к постелям и дайте нам поспать, и мы будем считать, что ваш долг выплачен полностью, — поддразнила она. — Конечно, конечно. Я отведу вас в палаццо Бьянка, — сказал ди Дамероне. — Пойдёмте, леди. Ночь быстро приближается, а завтра у нас много дел.

⚜⚜⚜

Вечер уже раскидывал свои тёмно-синие тени по дымчатому небу к тому времени, когда леди д'Органа, капитан Соло и Рената добрались до гробов, где лежали их павшие мертвецы. Костры ярко горели и отбрасывали чёрные тени на изрытую землю. Пахло порохом и железом, холодной смертью и вонью войны. Реи подумала, что, возможно, была бы рада вернуться в свою комнату в палаццо Бьянка, вымыться и поспать... И всё же ей предстояло ещё одно последнее прощание. Скоро, ибо наступит утро, все мёртвые победители будут сожжены — пепел к пеплу и прах к праху. По правую сторону от Реи была его мать, по левую — отец. Они подошли к носилкам, где лежал Соло. Он мог бы спать при таком тёплом золотистом свете. Кто-то начисто обмыл его лицо. Джованни издал горловой звук, как будто был смертельно ранен, и, пошатываясь, двинулся вперёд, опустился на колени у гроба и посмотрел вниз, на неподвижное лицо своего сына. — Мой мальчик, — просипел он хриплым голосом. Он больше не походил на величайшего морского капитана, он выглядел всего лишь стариком, измученным и состарившимся от горя. И отчего-то Рената знала, что, когда он смотрел на носилки, то смотрел вовсе не на большого взрослого мужчину, залитого кровью, с длинными локонами тёмных, посеребрённых волос и покрытым шрамами лицом. Нет, скорее он смотрел на маленького мальчика лет шести, с большими ушами и самой милой улыбкой во всём мире. У неё перехватило дыхание от рыданий, она сдерживалась изо всех сил. Она должна позволить им увидеть его, пока не настанет её очередь, когда он сможет принадлежать ей. Леди д'Органа посмотрела на него сверху вниз. Её лицо было влажным, но словно из камня. — Говорите, он погиб, сражаясь с людьми Папы Римского? — Да, — прошептала Рената. — Видите раны на нём, и, кроме того, Пинно сказал мне, что он сильно пострадал от рук Папы. — Да, — сказала д'Органа. — Да, я вижу. — Она опустилась на колени рядом с мужем и протянула руку, поглаживая лоб Беньямино, его высокие и впалые щёки. — Он всегда думал, что безразличен мне, — прошептала она срывающимся голосом. — Он думал, что я хочу, чтобы другие дети заняли его место; он постоянно сомневался в себе, он думал... он думал... — Я знаю, что он думал, — хрипло сказал Джованни. — Он был неправ по всем пунктам. Ты помнишь, когда он… учился ходить и врезался головой в столешницу? Лия рассмеялась сквозь слёзы. — Как тут забыть? Ты был уверен, что он убьётся, и держал его на руках не меньше часа после этого. Помнишь, как ты был уверен, что его первым словом будет «папа», и после всех усилий и подзуживаний он сказал... — Лодка, — произнёс Джованни вместе с ней, и они оба подавили смех, затем Лия положила голову на плечо мужа и заплакала, когда тот обнял её. Рената немного отстранилась, по её щекам потекли слёзы: так вот как выглядит настоящая семья, какой должна быть любовь, вот мать и отец, оплакивающие своего ребёнка. «Плакал ли мой отец по мне, когда меня забрали?» Как же трудно это выносить. Как несправедливо: он умер, не зная, что его семья так близко и что они любили его. — Как я дожил до того, чтобы увидеть, как мой сын состарится и умрёт? — Хрипло рыдал Джованни, обнимая руками жену. — Я бы предпочёл умереть вместо него на Тибре. — Тише-тише, — прошептала леди д'Органа, тоже плача. — О, мой родной, мой милый. — Лия наклонилась и поцеловала сына в лоб, а Джованни воспользовался моментом, чтобы молча склонить голову, положив руку на грудь Беньямино, затем они встали и отошли. — Ты должна попрощаться сейчас, — сказал Джованни беззлобно, его глаза покраснели, но голос был грубым. — Мы отойдём в сторону, чтобы ты могла побеседовать с ним; говорят, души умерших наблюдают и остаются, пока не будут похоронены, да? Рената почувствовала, как по спине пробежал холодок, и подошла ближе к настилу, опускаясь на колени, словно в молитве. — Я благодарю тебя, — сказала она, глядя на мужчину снизу вверх. Теперь она рассмотрела черты Беньямино на этом лице: приятный рот, изящную челюсть, выдающийся нос, очерченный светом костра. — Я… Я поговорю с ним, как если б он меня слышал. Не беспокойтесь. Я смогу найти дорогу обратно в палаццо Бьянка сама. — Мы вернёмся в шатёр, предстоит много дел, — ласково сказала леди д'Органа, взяв её за руку и сжав в своей. — Давай, иди, отдохнёшь, когда закончишь, дорогое дитя. — Джованни Соло поцеловал её в щёку, и они в последний раз взглянули на своего сына, прежде чем вместе уйти. Леди опиралась на руку мужа. Рената обернулась и посмотрела в лицо Соло. Он выглядел даже молодо, таким, каким она впервые его увидела в церкви на Исповеди. Как давно это было! Свет сгладил некоторые впадинки и морщинки на его лице. В смерти он был так спокоен, так мягок, как во сне. Она протянула руку и нежно провела пальцами по выбившейся пряди волос. Они запеклись от крови и были ломкими, сухими; больше не было мягкой тёмной гривы, которую она помнила. — Ты отрастил длинные волосы, — сказала она вслух, глядя на него сверху вниз. — Ты всегда следил, чтобы они не достигали твоего воротника, а теперь ты похож на какого-то древнего пророка, вроде Моисея или Авраама. Если бы тебя похоронили должным образом, в церкви, я бы подстригла их, чтобы ты выглядел как можно лучше, и сохранила бы локон, чтобы носить его всегда при себе, но у меня нет времени, мой дорогой Беньямино, и у тебя… вы все должны быть сожжены дотла, когда взойдёт солнце. От этой мысли у неё перехватило дыхание, лицо вспыхнуло от горя. Эти его мягкие тёмные волосы, его милая улыбка, которой она так дорожила, хоть она и была подарена ей лишь однажды, его тёмные глаза, которые умели быть такими жёсткими и в то же время такими нежными, его сильные руки — все будет сожжено, и она никогда больше его не увидит. — У тебя даже не будет статуи, — продолжала она, потянувшись к его руке. Огонь согрел его, она почти поверила, что он всё ещё жив. — Какой позор. У тебя должно быть самое прекрасное надгробие во всём Риме, с сотней отслуженных каждый день за твою душу месс... Но, возможно, так даже лучше, под прекрасным небом. — Она вытерла глаза другой рукой. — Они собираются сжечь всех мёртвых вместе у реки, ты будешь среди друзей и увидишь Тибр, и твой пепел развеется ветром, водой и морем. Ты отправишься в далёкие страны, как твой отец, понимаешь? Так что всё будет не так уж плохо. И наступит лето, и ты услышишь разных птиц. Они проснутся с пением, а солнце будет жарко светить на полях. А осенью... Осенью у тебя будет двое детей, если Бог будет милостив. — Рената прижала его вялую тяжёлую руку к своему животу, слёзы застилали ей глаза. Дети как будто узнали руку своего отца, сначала один из них резко толкнул, затем другой, и переместились от одного бока к другому. — Видишь? — Прошептала она, другой рукой дотрагиваясь до его неподвижного лица. — Они сильные, как их отец… А если бы ты был здесь, то сказал бы «как их мать», и тогда я бы покраснела, как раньше. И ты… ты снова назвал бы меня своей милой Реи, и... Я знаю, я знаю, что ты солгал, сказав той ночью, что не любил меня. Теперь я знаю, что это была ложь. Я знаю, что ты сказал это, чтобы отпугнуть меня и спасти. — Она едва могла говорить из-за слёз. — Я всё прощаю, я прощаю тебя, скажи ты хоть тысячу раз, что ты ненавидишь меня, я бы не возражала, только будь со мной, живой и невредимый, потому что я люблю тебя. — Реи склонила голову и громко завыла, прижимая его руку к своему животу. Огни замерцали, яркие и тёплые, как жизнь. — О, Господь и Святая Дева, я молю тебя о чуде, верни его мне. Я молю, услышьте мой голос на Небесах. Молю об этом каждым святым и своей собственной душой, пожалуйста, верните его. Минуты ползли дальше. Он не шевелился. Сегодня чудес не будет, её дорогой кардинал ушёл навсегда, и Рената наконец подняла голову. Она наклонилась и поцеловала его прохладные губы так нежно, как только могла, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, когда её слёзы упали на его неподвижное лицо. — Я увижу тебя снова на Небесах, — прошептала она и снова положила его руку себе на грудь, аккуратно сложив одну поверх другой. Смутно она вспомнила, как когда-то думала, что он выглядел бы красивее в доспехах и дублете вместо кардинальской сутаны, и закрыла глаза от ужасной иронии всего этого. Было бы лучше, если бы она увидела его живым в церковном облачении, чем мёртвым в сюрко? — С Богом, мой Беньямино. — Она стояла, пошатываясь, глядя на него сверху вниз. Она должна запомнить его лицо, даже в день своей смерти. Больше слёз хлынуло по щекам, и она отвернулась от танцующего пламени, глядя в темноту, когда его неподвижное лицо навсегда запечатлелось в её памяти. — А теперь я пойду на отдых, — устало сказала она и пошла прочь от костров, вниз по холму, в сумерки.

⚜⚜⚜

Я умер. Я вот-вот умру. Я умираю. В этом странном месте между жизнью и смертью не было ничего. Он мог чувствовать, слышать запах дыма и крови, но это было как будто издалека, где по-настоящему ничто не могло его затронуть. Он продолжал дрейфовать между местами, от сознания ко сну, здесь и там. Каждый вдох был борьбой, каждое мгновение, как свинец, давило на его тело. Он не испытывал страха, только смирение с неизбежным. Я умру. Я собираюсь умереть. У него остались смутные воспоминания о том, как его поднимали, как двигали, о голосах, которые, как ему казалось, были знакомыми, о голосах, которые не были знакомыми. Была боль, далёкая и оцепенелая, он забыл, почему ему больно. Дайте мне поспать. Ему показалось, что он слышал, как его отец и мать говорили нежные слова — какой добрый сон от посланных ему ангелов, когда он умирал. Его отца не видели много лет, вероятно, он потерялся в море, а его мать никогда не встретит его дома, не после того письма, которое он написал ей. Покаялся, я покаялся. Те невинные евреи, мои грехи, мои тёмные и грязные дела. Что-то коснулось его лба, нежный голос говорил, но он не мог вспомнить, чей это был голос. Только то, что это был кто-то дорогой его сердцу. Он почувствовал движение в своей ладони, лёгкое и тёплое, и голос, который он любил, сказал, что «они сильные, как их отец». Большее он не был в силах понять, пока голос продолжал, затем он услышал плач, а потом слова о прощении и слова любви. Прощение и любовь — это, должно быть, ошибка. Он не заслуживал ни того, ни другого — ни он, ни сломленный человек, который согрешил против всех, кого знал. Даже распятого вора... И у него закружилась голова, в нос ударил едкий запах дыма. Это ад? Ко мне не могут проявить милосердие, но блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Был ли я милосердным? Там был свет, как будто вдалеке, он был тёплым, золотистым и манящим, и ему показалось, что он увидел ангела. Я сплю. У меня видение. Это всё мне чудится, никто не смог бы простить меня. Я вот-вот умру, умираю, мёртв. Нечто снова коснулось его ладони, нечто мягкое и тёплое коснулось его рта, и капли упали на его лицо. — Я увижу тебя снова на Небесах, — сказал ласковый голос, и его руки шевельнулись. Он не мог собраться с силами, чтобы заговорить. — С Богом, мой Беньямино. «Да», — подумал он, погружаясь в темноту, — «да, это моё имя. Реи так меня называла». Реи. Память возвращалась мелькающими образами, прогоняя удушающую черноту, а вместе с ней и боль: Рената в красном, лошадь, грязь, мечи, дым и битва. Она носит моих детей. Теперь она носит моих детей. Конечно, то приятное движение по его руке — никакое это не видение… его дети, живые, пинающиеся во чреве матери. Мои дети. Мои дети, моя милая Реи… Внезапно его охватил ужас, страх на пороге смерти, которого не было раньше: он умрёт и никогда больше не увидит ни своих детей, ни Реи. Я не могу умереть. Я не могу умереть! Он сделал попытку вдохнуть своими слабыми лёгкими и не смог. Снова и снова он пытался, пока острая, яркая агония не пронзила его тело, но воздух он вдохнул. Да! Да! Очнись, очнись: боль означает, что ты жив! Соло заставил себя открыть глаза. Веки казались железными, свинцовыми, как жернова. Небо над головой было тёмно-синим, высыпали звёзды, по левую сторону горел огонь, согревая его. Где Реи? — Реи, — попытался крикнуть он, но его голос исчез, растворившись от слабости и затруднённого дыхания. Вместо этого из его горла вырвался печальный, слабый хриплый вздох, и он заставил себя перекатиться на бок. Она уходила прочь, в темноту. Он смог разглядеть её тёмно-красное платье, закоптившееся дымом. Она была пятном живой крови среди этой ночи. И он сделал ещё один вдох, застонав от боли. Она должна услышать его, должна. — Реи! — Ему показалось, что он закричал, но это был всего лишь шёпот, слабый, как ветер. Как он ни старался, он не мог вдохнуть, что-то затрещало в его лёгких, когда он попытался, что-то давило, разрывало, мучило его в груди. Он протянул руку — на ногтях запеклась кровь. Он вытянулся, скатился и упал с настила, но ноги его не слушались. Он не мог подняться. Потянувшись вниз другой рукой, зачерпнул пригоршню земли, подтягивая себя вперёд, разрывая пальцами почву дюйм за дюймом. Теперь другая рука, ещё один дюйм. Реи. Реи. Моя Реи. У него кружилась голова, он трудно дышал. Видел яркие искры в своём видении, и красное платье исчезало в ночи — жизнь покидала его. Нет, я не должен умирать, не сейчас… Ещё один комок земли, он сдвинулся ещё на несколько дюймов. Боль была настолько сильной, что он подумал, что стоит отдохнуть, хотя бы на мгновение, здесь, на земле. Только мгновение, а потом я продолжу. Только... только на мгновение. Что-то тёплое растекалось у него под грудью, будто нежное объятие. Он уткнулся щекой в грязь, наблюдая, как алое пятно исчезает на глазах, и только тогда наконец закрыл глаза, не обращая внимания на крики, которые окружили его. Он вообще не мог дышать. Это было больно, так больно, но теперь всё растворялось. «Я выполнил свою клятву. Я увидел её в последний раз перед концом, я воздал по заслугам». Тьма опустилась на него: он ничего не осознавал, ничего не видел, ничего не чувствовал, ничего не слышал.

⚜⚜⚜

— Он жив! Он жив! Крик усиливался, разгораясь, как лесной пожар, люди забегали, чтобы посмотреть собственными глазами — кто-то нашел мертвеца, который отполз от своих похоронных носилок, лежащего без чувств в грязи, под ним лужа его же крови. Крик передавался от человека к человеку: «Он жив! Это Соло, это он был генерал-капитаном, кто-нибудь, позовите лекаря!» Его подняли, одежду сняли, и сразу же пришёл лекарь, чтобы послушать его дыхание и осмотреть. Всего лишь при смерти, но не умер, по милости Божией, а его раны промыли и зашил. Как только его мать услышала, то побежала к шатру, где он лежал, со всех ног. Джованни Соло, который бежал как сумасшедший со своей женой на зов из шатра, стоически стоял рядом, держа леди д'Органу за руку, пока лекарь бормотал о пробитых лёгких и что тот воткнул трубочку в бок его сына. Послышался тонкий, высокий свист воздуха, теперь тот мог дышать. И когда мужчина зашивал последнюю рану на бедре, полог шатра открылся, и Рената ди Палатине, в том же красном платье, в котором она и была весь день, запинаясь, вошла с лицом белым, как молоко. Услышав новости, она ринулась обратно в лагерь. — Когда будет можно, я бы хотела, чтобы его перевели в комнаты, в которых я живу, — сказала она суровым, как сталь, голосом без каких-либо церемоний. — Я хочу, чтобы он был рядом со мной, я сама буду ухаживать за ним. — Ты должна поспать, Рената, — мягко сказала леди д'Органа, — ты бе… — Если вы ещё раз скажете, что я беременна, то я закричу и буду кричать, пока не охрипну! — Огрызнулась Рената и повернулась. — Я беременна! Его детьми! Я уже дважды теряла его и больше не хочу. Он останется со мной в палаццо Бьянка! Джованни положил руку на плечо жены. — Позволь ей позаботится о нём, — тихо прошептал он. — Лия. Мы все можем остаться там, если захочешь. Я буду спать на полу в зале на тюфяке, если придётся. — Ладно, — сказала д'Органа, смягчаясь. — Он получил ранение в лёгкое, трубочку нужно оставить, чтобы он мог дышать, пока рана не заживёт. — Ноги тоже сильно повреждены: сухожилия в ушибах и порваны, мышцы с глубокими порезами. Потребуется время на выздоровление. Он сможет снова ходить, но не скоро, не в ближайшие недели две или даже дольше. — Лекарь отложил иголку с ниткой. — Когда он проснётся, ему давать только воду и бульон, а также хлеб и молоко. А теперь я должен откланяться и позаботиться об остальных, прощайте. Когда он ушёл, Рената осмотрела тело, лежавшее на столе, и у неё перехватило дыхание. Он выглядел измождённее, чем она помнила: новые шрамы, ожоги, скрученные рубцы из сморщившейся розовой плоти, которые украсили его от плеч до лодыжек, синяки, старые и новые, разлившиеся фиолетовым, зелёным, малиновым и жёлтым на его алебастровой коже. — Я рада, — услышала она свой голос, — что он снёс дедушке голову, что избавил меня от необходимости делать это самой, потому что, если бы я увидела вот это, я бы убила его. — Без сомнения, ты бы так и поступила, — дружелюбно сказал капитан Соло. — Что ж, давай уложим его в постель, и тогда, слава Богу, мы все сможем наконец немного поспать.

⚜⚜⚜

Они положили его в её кровать в палаццо Бьянка. Рената переоделась перед сном и села рядом с ним, дождавшись, пока все уйдут и оставят их наедине. После того, как все ушли, она легла и плакала от благодарности, пока не выбилась из сил. Благодарности за то, что он был жив, что он был с ней, хоть на какое-то время. «Он может умереть ночью, и всё же я буду благодарна Богу. Мы проведём ещё больше времени вместе». Она села, чтобы снять халат, и снова легла рядом с ним, по правую сторону, чтобы не потревожить трубочку, торчавшую из его левого бока. — Беньямино, — прошептала она, положив руку на его голое плечо. — Я здесь, тебе стоит только пошевелиться, и я проснусь. — Она придвинулась ближе, прижимаясь всем телом и животом, который уютно устроился между ними, а её глаза начали закрываться. Она была молода и очень утомлена, а кровать такая мягкая. — Мой Бен... — Сказала она и заснула, прижавшись щекой к его руке.

⚜⚜⚜

Жажда. Всепоглощающая, отчаянная потребность в воде заполнила каждую частичку бодрствующего разума Соло, которая не была отвлечена глубокой болью в ногах, боку и груди. Я хочу пить, кто-нибудь, дайте мне воды. Воды. — Пожалуйста, — прохрипел он, поворачивая голову: это движение вызвало еще большую боль, пронзившую его тело, и он закашлялся, издав сухой, надрывный звук, — воды. — Беньямино? — Выдохнул голос, и перед его слабыми глазами проплыло лицо. Ко рту поднесли чашу, к которой он жадно припал, глотая воду сухим языком и губами, похожими на пыльную землю, потрескавшуюся и горячую. — Медленнее, ты должен пить медленно, иначе тебя стошнит. Он моргнул и сглотнул, пытаясь заставить свое горло снова работать. Лицо Ренаты, встревоженное и обеспокоенное, смотрело сверху на него. На ней было прекрасное зелёное платье с золотой отделкой, которое он никогда раньше не видел на ней, а на животе был повязан льняной фартук. — Реи, — выдохнул он. — Нет, даже не пытайся сесть, — сказала она, мягко толкая его обратно, когда он попытался подняться. — Тебе ещё нельзя ходить, так сказали лекари. Тебя ранили в ноги и в другие части тела. У тебя пробито лёгкое, так сказали, и поэтому туда вставили полую трубочку из тростника — не трогай её, тебе будет больно. У него закружилась голова при виде этой маленькой штуковины, торчащей из его рёбер. Он отвёл взгляд. — Я не умер, — тихо сказал он, оглядывая комнату. Прекрасные покои для леди с высокими окнами, через которые свет проникал внутрь. — Нет, — ответила Рената, — пока нет. Ты проспал два дня. — Два дня! — Сказал он, пытаясь снова приподняться на локтях. Она опять толкнула его назад. — Что... с войной… — Война выиграна, — сказала она, похлопав его по плечу. — Твой отец позаботился об этом. — Мой отец, — сказал Соло, собираясь с мыслями. — Мне показалось, что я слышал, как он говорил, но… Я думал, это был какой-то сон. Ты хочешь сказать… он здесь? Живой? — Да, он здесь уже три дня и помогает твоей матери. Сейчас так много всего происходит, и я отменила все крупные собрания, потому что хотела быть с тобой. — Кончик её острого маленького носа порозовел, и сердце Соло возликовало — она хотела быть с ним. После всего, что произошло, какое чудо. — Кроме того, я в деликатном положении, и все продолжают вторить, что я должна отдыхать. — Я... — Его взгляд упал на её живот, и то, что он при первом взгляде принял за высокую талию и складки ткани, без сомнений, являлось беременным животом. — Ты… ты беременна. — Значит, это было взаправду, не какое-то отдалённое воспоминание, то нежное касание его ладони. Он протянул к ней дрожащую руку. — Я... могу я… — Да, — поспешно сказала она и села рядом с ним, позволив ему положить руку ей на платье. — Они проснулись, минуту назад начали пинаться. Подожди немного... Он ждал. Он бы ждал тысячу лет, чтобы почувствовать это снова, а потом — вот! Толчок по его пальцам, а секунду спустя — по ладони. Соло почувствовал, как его глаза защипало. — Близнецы? — Сказал он хриплым голосом. — Да. Это уже неоспоримо, иначе я бы не была такой огромной. — Рената быстро взглянула на него, затем снова опустила глаза. — Ты не... ты рад этому? — Рад этому? — Сказал он, задыхаясь. — Я рад этому больше всего в моей жизни, помоги мне Господь, если бы я мог стоять, я бы упал на колени и заплакал от радости. Неужели ты думала, что я рассержусь? — Я не знаю, — сказала Рената, стыдливо потупив взгляд. — Я думала… Сначала я подумала, что, возможно, когда я узнала... О, с моей стороны это были глупые мысли. Когда мы расстались, ты сказал, что не любишь меня, но теперь я знаю, что это была ложь, чтобы заставить меня уйти, разбить моё сердце, чтобы я не пыталась остаться с тобой. Так? — Её глаза, нерешительные и неуверенные, встретились с его глазами, и он едва мог дышать. — То была ложь, — сказал он твёрдо и тихо. — Все те слова были ложью. Ты должна знать... ты должна была знать, что я любил тебя тогда, и я люблю тебя сейчас, и я буду любить тебя до самой смерти, наступит ли она завтра или через пятьдесят лет, и я бы... Я бы никогда больше не расстался с тобой. — Реи начала всерьёз плакать, заложило нос, и она прижала фартук к лицу, когда зарыдала. Он продолжал. — Ты видела мою душу, милая Реи, во всей неприглядности, я уродливый и сломленный человек, мои руки нечисты, они совершали чудовищные поступки, но, Боже, помоги мне… если бы ты возжелала меня, если бы ты полюбила меня таким, какой я есть, я бы… Я стал бы твоим рабом, твоим слугой до конца своих дней. Я... Я больше не кардинал, но для меня было бы честью, если бы ты позволила мне быть твоим советником до конца моих дней, в каком бы доме ты ни выбрала жить. Даже сквозь слёзы на лице Ренаты проявилась улыбка. — Слуга, раб, советник! Я думаю, что соглашусь на мужа. Мне кажется, это должным образом включает всех троих, не так ли? На секунду он замешкался в непонимании. Затем он осознал. — Муж, — повторил он, потрясённый до глубины души: не подтрунивает ли она над ним? — Ты… ты действительно хочешь, чтобы я стал твоим мужем? — Хочу, — сказала она, вытирая глаза, — я желала этого с того дня, как заставила тебя громко смеяться в Апостольском дворе; с того дня, как я впервые увидела тебя увязшим в собственном жалком покаянии. Однако у меня есть несколько просьб, которые, я прошу пообещать перед Богом, что ты выполнишь, прежде чем примешь моё предложение. — Назови их, — сказал он. Он даровал бы ей всё, что она пожелает, абсолютно всё, даже если бы пришлось подняться на Луну и сорвать для неё все звёзды. Она прочистила горло. — Во-первых, что ты дашь мне выигрывать по две партии в шахматы в месяц, во-вторых, что ты будешь посещать мою постель как минимум... ну, я точно не уверена, как это заведено у обычных мужей и жён, но я думаю, что раз в неделю должно быть достаточно. В-третьих, чтобы наши дети были любимы, а мы никогда не обращались с ними с жестокостью и гневом. Устраивает? Соло закрыл глаза. Слёзы, мокрые и горячие, хлынули из-под век. — Да, — хрипло сказал он. — Клянусь всеми святыми, Реи, если бы я был здоров телом, я бы уже заключил тебя в объятия и поцеловал. — Ты скоро поправишься, — сказала она, протягивая руку, чтобы погладить его по лицу, он подался навстречу к её прикосновению, с дрожью делая вдох. Она была такой тёплой, такой мягкой. — А когда ты поправишься, мы можем сразу пожениться, если хочешь. Он едва ли мог осмелиться мечтать о таком. — Где мы будем жить? Она пожала плечами. — О, где угодно. Кажется, Папа оставил мне все свои поместья и виллы, но мне хватит и одной. Однако он не оставил мне ни капли денег — старый козёл написал в своём завещании, что все его деньги унаследует мой муж, кем бы он ни был. — Итак, если бы я женился на тебе... — Соло моргнул, осознав весь смысл её слов. — Да, все деньги Папы Римского стали бы твоими по праву, — сказала Рената, улыбаясь. Маленькие ножки снова толкнули его ладонь или, возможно, это была голова, этот твёрдый бугорок прошёлся от его пальцев к запястью, и он улыбнулся, почувствовав это. — Как видишь, я думаю, у нас будет достаточно денег, чтобы жить. Я могла бы продать остальные поместья какому-нибудь святому ордену. Возможно, вашим старым доминиканским братьям не помешал бы новый благодетель, поскольку старый ди Фумосо мёртв. Кроме того, твоя мать почти полностью вернула из казны то, что принадлежало ей, и я слышала, что завтра Коллегия избирает нового Папу Римского. — Интересно, кто это будет? — Слабо сказал он. — Меня это нисколько не волнует, — сказала она ему. — Ты хочешь ещё воды? — Да, не откажусь. — Соло медленно отхлебнул, когда она поднесла чашу к его губам, обхватив рукой его голову. Когда чаша была осушена, он откинулся на спину, вздыхая — разговор утомил его. — Я полагаю, мы не можем просто попросить священника прийти и отслужить сегодня в доме свадебную мессу. — Нет, — сказала Рената, улыбаясь, — ты бы заснул на половине. Иди спать, а я буду здесь, когда ты проснёшься. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Он закрыл глаза, чувствуя себя спокойнее, чем последние десять лет.

⚜⚜⚜

Близился вечер, когда леди д'Органа и Джованни Соло осторожно постучали в дверь, которую и отворила Рената. Оба выглядели усталыми, с осунувшимися лицами. Однако морщины будто исчезли, когда их глаза опустились на сына, который лежал, приподнявшись на кровати, с льняной повязкой, обмотанной вокруг груди, и торчащей сбоку трубочкой, одетый в длинный халат, который едва прикрывал его срам. — Матушка, — хрипло сказал он, его глаза посмотрели прямо на неё и, полные влаги, быстро переметнулись к отцу. — Отец... — Его голос сорвался, Лия бросилась к кровати, села и схватила его за руки, когда он начал рыдать рваными, хриплыми рыданиями. — О, мой Беньямино, — прошептала она, гладя его по волосам, — ш-ш-ш, тише, всё снова хорошо, и мы все живы и снова вместе. Он не мог говорить, только плакал. Его руки так сильно дрожали, что он смог только спрятать в них лицо, уткнувшись в ладони, пока его плечи вздымались от судорожных рыданий. Рената хотела отойти, но не смогла: как она могла, когда ему было так больно? Она подошла к нему с другой стороны и прижала руку к его плечу с ласковыми бормотаниями. Джованни сунул руку в карман и вытащил маленький предмет, повертев его в руках. — Когда я в последний раз был... в Италии, — небрежно сказал он, избегая смотреть на сына, — я пообещал в своём письме тебе кое-что передать. — Беньямино вытер глаза дрожащими руками. — Сокровище с самого дальнего края света, — сказал он, пытаясь сдержать дыхание. — Да. Я помню. — Ну, я искал везде, — сказал капитан Соло. — И как бы я ни старался, не мог найти ничего подходящего для своего сына, пока человек возле мыса Нун не дал мне этот рубин в обмен на рулон китайского шёлка. — Капитан протянул руку с предметом — это был драгоценный камень размером с его большой палец, тёмно-красный и блестевший, как кровь, в свете ламп. — Я подумал, что это подходящий подарок для кардинала Соло, моего учёного сына, которым я так гордился… но теперь, я думаю, он вообще не должен принадлежать какому-то кардиналу, а только человеку по имени Беньямино, который сделал то, что было правильным, хотя и думал, что у него не хватит сил, и чуть не погиб, пытаясь. Что ты думаешь? Беньямино моргнул, и слёзы потекли по его лицу, когда он отдышался. — Ты… ты гордился мной? — Он запнулся, глядя на своего отца. — Я думал, ты х-хотел... — О, то того, то сего, — сказал Джованни и махнул рукой, вытирая собственные слёзы, пытаясь скрыть их. — Чёрт возьми, чего я хотел — я стар, а ты молод, и должен сам выбирать, как будешь жить свою жизнь. Конечно, я гордился тобой, сын мой. — Но ты не знаешь, что я сделал во имя веры, — выдавил он, чувствуя, как слёзы стыда угрожают задушить его. — Я всё рассказала твоему отцу, — сказала Лия, сжимая руку сына. — Успокойся, сейчас же. Всё прощено, всё можно исправить, но сначала, я думаю, следует исправить последний из твоих грехов, правда? — Она подмигнула Ренате понимающим взглядом, и Реи покраснела, взяв Беньямино за другую руку. — Оставь рубин себе, Бен. Считай это свадебным подарком. — Да, матушка, — сказал он, выдохшийся от разговора, и прилёг назад. — Мы оставим тебя спать, — сказал Джованни, наклоняясь и целуя сына в лоб. — В самых умелых руках леди, и я думаю, что даже дьявол не смог бы вырвать тебя из них. — Я молюсь, чтобы не смог, — пробормотал Соло, уже закрыв глаза, когда они встали и направились к двери. Рената проводила их и вернулась к кровати, но он уже заснул. Она осторожно отложила рубин в сторону и стала наблюдать, как поднимается и опускается его покрытая шрамами и синяками грудь. Каждый вдох был даром, слава Богу, а каждое мгновение — вечностью.

⚜⚜⚜