Легенда о семи псах востока

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

КОГДА ТЕНИ СТАНОВЯТЬСЯ РЕАЛЬНОСТЬЮ

«Тени прошлого не исчезают — они просто ждут подходящего момента,

чтобы поглотить нас целиком. И самая жестокая из теней — это память о том, кого мы потеряли навсегда.»

☾

тем временем... Холод въедался в кости. Чонгук лежал на промёрзшей земле амбара, словно брошенная кукла, и каждая клетка его тела кричала от боли. Клетчатое одеяло цвета увядшего кофе было единственным, что отделяло его от ледяного пола, но даже оно не могло согреть ту пустоту, что разрасталась в груди. Дверь затворилась с глухим стуком. Тэхён ушёл, оставив после себя только эхо шагов и запах дорогого одеколона, который теперь казался насмешкой. Чонгук проводил взглядом исчезающий силуэт сквозь полуприкрытые веки, и каждый удаляющийся шаг отзывался в груди болезненным эхом. Невидимые нити, связывающие их, натягивались до предела. Не уходи... Мысль промелькнула так быстро и неожиданно, что Чонгук сам испугался её интенсивности. Что происходило с ним? Почему сердце сжималось от боли не столько от полученных ран, сколько от того, что золотистые глаза больше не смотрели на него с этой странной смесью жестокости и нежности? Через щели в старых досках пробивались тонкие лунные лучи, рисуя на полу причудливые узоры света и тени. Где-то высоко над головой раскинулось ночное небо Сеула — бескрайний чёрный бархат, усыпанный мириадами звёзд. Но их свет не мог пробиться сквозь крышу этого убогого убежища, где лежал никому не нужный прокурор. Раны пульсировали мерным, жестоким ритмом. Каждый удар сердца отзывался острой болью в рёбрах, каждый вдох давался с трудом. Лёгкие словно забыли, как правильно работать. Но физическая боль была ничем по сравнению с той пустотой, что поглощала последние остатки надежды. Чонгук свернулся калачиком, инстинктивно пытаясь сохранить остатки тепла. В этой позе эмбриона он напоминал брошенного котёнка, который ждёт возвращения матери, не понимая, что она уже никогда не придёт. За ним никто не придёт. Ни отец с его ледяным безразличием, ни мачеха с показной заботой. Все были слишком заняты своими играми власти, чтобы заметить, что их сын медленно задыхается в этом мире лицемерия. Только одна женщина без колебаний бросилась бы ему на помощь. Женщина, которая подарила ему жизнь и которую он потерял, когда ей больше всего нужна была его любовь. Амелия... мама... Если бы ты была здесь, — думал он, чувствуя, как глаза наполняются слезами, — ты бы не дала им сломать меня. Ты всегда находила способ...

☾

Боль в теле постепенно притуплялась, сменяясь странной невесомостью. Сознание начало ускользать, погружая Чонгука в полудрёму, где реальность смешивалась с воспоминаниями. В этом пограничном состоянии между бодрствованием и сном в его памяти всплыли слова, произнесённые много лет назад нежным женским голосом. Мама всегда говорила, что в жизни каждого человека наступает момент выбора между тем, что хочется, и тем, что должно. И что самые трудные выборы — это те, где нет правильного ответа... Он помнил эти долгие вечера в детстве, когда Амелия сидела на краешке его кровати и рассказывала истории. Не сказки о принцах и принцессах, а настоящие истории из своей жизни, полные боли, любви и трудных решений. Тогда он не понимал всех тонкостей, но теперь каждое её слово обретало пронзительный смысл.

☾

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

КАНАДА, ОСТРОВ ВАНКУВЕР. КОЛВУД.

ПОМЕСТЬЕ ХЭТЛИ

Замок Хэтли утопал в мягком свете вечерних огней. Величественное здание, словно сошедшее со страниц сказок, возвышалось над окрестностями — свадебный подарок мистера Бенджамина Спаркса от щедрого дяди Джеймса. Сегодня в его стенах собрались гости, привлечённые магнетической аурой влиятельной семьи Чон. Живые цветы яркими пятнами рассыпались по залам, наполняя воздух пьянящими ароматами. Всё дышало роскошью, подготовленной специально для этого визита. Но главной изюминкой вечера должно было стать знакомство юной Амелии с наследником корейской политической династии. — Мам, ну зачем мне туда идти? Ты же знаешь... — голос Амелии звучал приглушённо, почти отчаянно. Она стояла перед зеркалом в полный рост, словно пленница собственного отражения. Служанки суетились вокруг, затягивая корсет бледно-розового платья. Ткань шелковисто облегала талию, но сковывала дыхание, словно предчувствие беды. — Даже слышать ничего не хочу! — отрезала Луиза, и в её голосе звенел металл. — Ты прекрасно понимаешь, насколько этот ужин важен для твоего отца. Будь умницей и не капризничай. — А мои чувства совсем ничего не значат? — в голосе Амелии звучали горечь и обида. Но никто не собирался всерьёз воспринимать жалобы юной омеги. Даже её надутые губки, которые обычно безотказно действовали, не смогли разжалобить суровую женщину. В глазах Луизы отражались холодный расчёт и непреклонная воля. — Если твой отец узнает, что какой-то садовник вздумал вскружить голову его дочери... — Луиза театрально закатила глаза к потолку, прижимая ладонь к груди. — Нам обоим не сносить головы! Прекрати эти глупости, Амелия! Ты — омега семьи Спаркс, а не какого-то выскочки-садовника! — Но мама...! — Никаких возражений! И чтобы я больше не слышала об этом... — женщина задумалась, пытаясь вспомнить имя. — Кайдене... кажется, так его звали. В этих словах заключалась вся философия их мира — мира, где происхождение значило больше характера, а деньги — больше любви. Картер, молодой садовник из далёкой страны, был для них никем — всего лишь слугой. Но для Амелии он был целым миром. Каждое утро, когда первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, она спешила к окну. Картер работал среди роз и жасминов, превращая обычный день в праздник. Он был не просто красив — его тёмные волосы, падающие на лоб, и глубокие карие глаза заставляли её сердце биться быстрее. Но главное — он был добр, нежен, и в его взгляде она видела искреннее восхищение, не замутнённое расчётом. — Его зовут Картер, мама, — тихо поправила омега, мечтательно поправляя золотистый локон. В памяти всплыл образ парня, который каждое утро приносил ей скромный букетик полевых цветов и робко оставлял под окном. — Мне плевать, как его зовут, — грубо оборвала Луиза, разрушая хрупкую дымку мечтаний. — Надеюсь, это наш последний разговор об этом недоразумении. И сделай так, чтобы твой отец никогда не узнал. Иначе... даже боюсь представить последствия. Вечер незаметно опустился на замок, окутывая его бархатным плащом, усыпанным звёздами. Снаружи царила тишина, но внутри бурлила жизнь, наполненная музыкой, смехом и звоном хрустальных бокалов. Амелия чувствовала себя птицей в золотой клетке. Она надевала маску беззаботности, натянуто улыбалась и приветствовала важных гостей, хотя её сердце принадлежало совсем другому миру, где простые полевые цветы были дороже всех драгоценностей. — Приветствуем вас, господин Минхо, — Бенджамин поклонился так низко, что казалось, вот-вот пробьёт лбом пол. Дрожь в руках выдавала его волнение. Солидный мужчина, за спиной которого стоял высокий юноша лет двадцати трёх, негромко рассмеялся: — Да ладно вам, Бенджамин. Я тоже рад вас видеть. — Для нас большая честь принимать таких гостей, — Спаркс энергично пожимал протянутую руку, улыбаясь во все тридцать два зуба. Отец Сынвона занимал должность в Совете национальной безопасности Кореи. Новость о том, что сын господина Минхо станет его преемником, делала его выгодной партией. Дела у Спарков шли всё хуже, акции падали, и их ждал крах. Спасти могли только деньги. И брак Амелии с Сынвоном решал все проблемы. Девушка проскальзывала между гостей, объясняя, что дядя Джеймс был вынужден покинуть Канаду по важным делам. Только не стоило упоминать, что дело было в нелегальном бизнесе и проблемах с законом. Платье казалось смирительной рубашкой. Каждый жест, каждое слово — всё было под контролем, всё фальшиво. Она чувствовала себя марионеткой в руках безжалостных кукловодов. — Простите, мне нужно выйти на балкон подышать, — низко поклонилась девушка, расправляя подол платья. — Здесь душно. — Конечно, милая, — ласково улыбнулась полная женщина, раскрывая веер. — Подыши свежим воздухом. Наконец избавившись от нежелательной беседы, омега быстро пронеслась к заднему балкону. Отсюда открывался прекрасный вид на сад, простиравшийся до озёр. Среди многовековых деревьев, на берегу искусственного пруда, пряталась беседка — их тайное убежище с Картером. Они часами сидели в десяти сантиметрах друг от друга, не смея прикоснуться. Амелия читала ему «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, а он, затаив дыхание, наслаждался голосом волшебной омеги. Их любовь была историей, которую хотелось рассказывать бесконечно. Связь между ними была настолько глубокой, что её невозможно было описать словами. Это было то редкое чувство, которое люди ищут всю жизнь — истинная родственная душа. — Амелия! — тихий, но уверенный зов донёсся из глубины сада. Девушка не вздрогнула от испуга — её сердце радостно забилось. Она узнала бы этот голос из тысячи, словно мелодию, врезавшуюся в душу. — Картер, ты просто безумец, — прошептала Амелия, и на лице расцвела искренняя улыбка. Она увидела его под балконом — ночной призрак, сотканный из лунного света и теней. Парень нетерпеливо переминался с ноги на ногу, выдавая волнение. Лунный свет играл в его растрёпанных волосах, превращая их в ореол серебра. В глазах горел тот неповторимый огонь страсти, надежды и нежности, способный растопить любой лёд. — И чертовски влюблён в тебя, — выдохнул Картер откровенно. — Ты великолепна в этом платье. Словно соткана из звёздного света. Амелия лишилась дара речи. Щеки залились нежным румянцем, тёплым, как первые лучи рассвета. В присутствии этого парня она расцветала, словно нежный бутон под весенним солнцем. — Спустишься ко мне? — тихо спросил Картер, голос чуть хрипел от волнения. — У меня есть подарок. Небольшой, но от всего сердца. — Сейчас? — удивилась Амелия. — Ты же знаешь, в доме полно гостей. Любой может выйти на балкон. Она скользнула взглядом по тёмным окнам, убеждаясь, что нет лишних глаз. Ей не хотелось, чтобы их заметили. Общество не просто не одобряло их связь — оно смотрело с презрением. Он был «никем», а она — наследницей богатой семьи. Разница в положении была подобна пропасти. — Амелия! — резкий голос матери разрезал тишину сада, как звон разбитого стекла. — Амелия Спаркс, вот ты где! Луиза словно вихрь выскочила на балкон. Картер инстинктивно прижался к стене, пытаясь раствориться в тени. Весь персонал был отпущен на время приёма, и единственный способ избежать неприятностей — остаться незамеченным. — Да, матушка, — Амелия чуть не подпрыгнула от неожиданности. Сердце болезненно сжалось от страха. — Что-то случилось? Она прекрасно понимала: если мать застанет их вдвоём, разразится скандал с ужасными последствиями. — С тобой хочет поговорить отец, — произнесла Луиза, вскидывая бровь и пристально глядя на дочь. В её глазах читались удивление и подозрение — странное поведение дочери не ускользнуло от внимания. — Дайте две минуты, и я приду, — почти умоляюще произнесла юная Спаркс, избегая зрительного контакта. Она никогда не умела врать, и сейчас было особенно тяжело. Но ради Картера, ради этих мгновений счастья, она была готова на обман. — Две минуты, не больше, — смягчилась миссис Луиза от мольбы в голосе дочери. Она развернулась и закрыла балконную дверь, оставляя девушку наедине с переживаниями. Амелия с облегчением выдохнула, выпуская накопившееся напряжение. — Чуть не попались, — тихо рассмеялся Картер, выходя из укрытия. — Иди, я буду ждать на нашем месте. Он ловко запрыгнул на выступ перил, чтобы дотянуться до девушки, пленившей его сердце. — Этот цветок мальвы для тебя. Цвет лепестков такой же нежный, как твои глаза. Картер бережно вложил в хрупкие ладони бледно-фиолетовый бутон. Его руки загрубели от садовой работы, но прикосновение к её коже было трепетным, словно он боялся разбить хрупкий фарфор. — Спасибо, мой цветочник, — звонко рассмеялась девушка, принимая подарок. Она ловко вплела цветок в тёмные волосы, и он заиграл в причёске, словно драгоценный камень. — Я скоро приду, только дождись меня. Она робко коснулась щеки своего ночного Ромео, оставив лёгкий поцелуй. Затем развернулась и поспешила в дом, оставляя за собой манящий аромат космеи — терпкий шлейф горького шоколада. Сердце пело от любви и предвкушения встречи в их тайном убежище. То, что произошло дальше, не поддавалось логическому объяснению. Это был удар, внезапный и сокрушительный, как гром среди ясного неба. Земля под ногами Амелии перестала быть твёрдой опорой. Реальность исказилась, потеряла чёткие границы и обрушилась всей беспощадной тяжестью. — Ты выходишь замуж за сына господина Минхо, Амелия, — прозвучал властный голос Бенджамина Спаркса. Он крепко пожал руку холёному мужчине, который отныне должен был стать супругом его дочери. В зале играла тихая музыка, пахло дорогими цветами. Гости в праздничных нарядах весело переговаривались, не замечая надвигающейся драмы. Сынвон сдержанно принимал поздравления, кивая с заученной вежливостью. Господин Минхо изучал пергамент брачного договора, неторопливо водя пальцем по строчкам. Амелия же стояла, словно каменная статуя, уперевшись побелевшими руками в край стола. — Нет... нет, нет... — едва слышно бормотала девушка, недоверчиво покачивая головой. — Я не выйду за него! Я его даже не знаю... мы виделись пару раз... У меня есть любимый... Картер... я люблю его... — Амелия! — Луиза стремительно подбежала к дочери, крепко положив руку на спину. — Я же говорила, чтобы ты перестала думать об этом мальчишке! Это мимолётное увлечение, детская глупость! Забудь о нём! — Нет! — голос Амелии звучал громче, прорываясь сквозь отчаяние. — Ни за что! Я не люблю господина Сынвона! Не хочу быть его женой! И никогда не полюблю! В порыве неконтролируемого гнева омега резко вскинула руки, задев хрустальный стакан. Звонкий удар, стекло разлетелось искрами, рассыпаясь по паркету с перезвоном. На шум обернулись гости. Даже музыканты прекратили играть, устремив любопытные взгляды в центр зала. Бенджамин был вне себя от ярости. Лицо побагровело, вены на шее вздулись. Никто не осмеливался перечить ему в собственном доме, при гостях. — О чём ты говоришь?! Как ты смеешь?! — О том и говорю! — в голосе девушки звучали вызов и отчаяние. Не выдержав, она резко развернулась на каблуках и, не обращая внимания на окрики отца и растерянные взгляды, стремительно выбежала из зала. Прочь от этой душной, лживой атмосферы. — Господи... — Луиза бессильно опустилась на стул, прикрывая дрожащие губы руками. — Простите, господин Минхо, господин Сынвон... простите Амелию за неподобающее поведение. Она ещё совсем юна, только исполнилось восемнадцать. Этот садовник совсем вскружил голову бедняжке! Мы сейчас же поговорим с ней, объясним всю нелепость её поведения. — Надеюсь, госпожа Спаркс, очень надеюсь, — сухо ответил господин Минхо, не отрываясь от договора. Амелия не бегала так быстро с детства, когда гонялась за бабочками. Сердце колотилось, как пойманная птица, дыхание сбивалось, но ноги несли её прочь от золотой клетки родительского дома. Она преодолела лестничные пролеты, проскочила залы и выбежала на ночную улицу, где свежий воздух приятно обдал лицо. Она мчалась по протоптанным дорожкам парка, которые знала наизусть. Бежала к спасению, к единственному месту, где измученное сердце надеялось обрести покой. Выскочив из-за кустов сирени, она налетела на Картера совершенно неожиданно, сбивая его с ног. — Пожалуйста... Картер... умоляю, давай убежим отсюда! — задыхаясь от слёз, шептала омега, цепляясь за его плечи и падая на колени от изнеможения. В ночной тишине, проливая горькие слёзы, она взахлёб рассказывала, каким несправедливым оказался мир. Изливала боль и отчаяние: о том, что отец насильно выдаёт её замуж за ненавистного человека, что жизнь рушится на глазах. Картер внимательно смотрел в её заплаканное лицо и, не выдержав, позволил себе прикоснуться к предмету глубокого воздыхания, преодолев те невидимые десять сантиметров, которые всегда стояли между ними. — Я согласен, любимая, давай сбежим прямо сейчас. У меня есть немного денег, на первое время хватит. Я устроюсь на несколько работ, мы уплывём на первом же пароме и будем счастливы. И у нас будет сын, обязательно будет — прекрасный малыш, такой же красивый и свободный, как его мать... Альфа нежно коснулся губами её слёз, а затем перешёл к губам, даря робкий поцелуй. — Скажи матери, что тебе нужно подумать, притворись, что ничего не произошло. Вернись в дом, запрись в комнате и быстро собери самое необходимое, а потом спускайся сюда. Пока никто ничего не заподозрил, мы сбежим... В его голосе звучали решимость и любовь. Омега словно таяла в крепких руках садовника, когда его губы накрыли её губы в страстном, долгожданном поцелуе. В груди распускались миллионы нежных цветов, разгоняя тьму отчаяния. Это был их первый поцелуй — такой долгожданный, сладостный, но горький от пролитых слёз. Амелия не раздумывала ни секунды, горячо кивнула и сделала всё, как сказал Картер. С надеждой в сердце она собрала дорогие вещи и через сорок мучительных минут вернулась туда, где, как казалось, её ждала новая счастливая жизнь. Именно в этот момент её мир окончательно рухнул, разбился на миллионы острых осколков. Придя в укромное место, где они обычно встречались, она с тревогой обнаружила, что Картера нет. На скамейке, где они только что сидели вместе, лежало письмо, сложенное аккуратным треугольником, и одинокий бутон жёлтой розы. Сердце пропустило удар, замерло в тревожном ожидании. Жёлтая роза... Картер часто дарил их, говоря, что они символизируют радость и дружбу. Но сейчас она не чувствовала ничего, кроме острой боли и ледящего предчувствия предательства. Дрожащими руками она подняла письмо, боясь даже прикоснуться к этим листам, предвещающим конец всем надеждам.

Моя дорогая Амелия,

Ты есть и всегда будешь самым драгоценным цветком в саду моей жизни. Редкое создание, которое я безмерно ценю, даже сейчас, когда должен разорвать нашу связь.

Прости меня за жестокость, за то, что дал тебе надежду, позволил поверить в наше будущее, а потом исчез. В твоё отсутствие я осознал суровую правду. Мы не можем быть вместе. Это неправильно, Амелия. Ты — сияющая звезда, а я... всего лишь тень. В конце концов, я раб, и никогда не смогу предложить тебе жизнь, полную достоинства и счастья, которых ты заслуживаешь.

Поэтому умоляю — ради меня, но важнее ради твоего светлого будущего — прими предложение семьи Чонов. Этот путь станет лучшим решением для всех.

Забудь меня, Амелия. Сотри из воспоминаний. Пусть я стану слабым отголоском прошлого, одной из глупых ошибок юности.

Эта жёлтая роза — моё последнее подношение. Пусть она символизирует глубочайшие извинения и боль от необходимого прощания.

Прощай, моя прекрасная Камелия.

Элегантный почерк расплывался перед глазами, затуманенными слезами. И всё же жестокий смысл проступил сквозь туман отчаяния. Он продал её. Осознание поразило с силой физического удара, перехватило дыхание. Продал их любовь. Каждый украдкой брошенный взгляд, каждое прошептанное обещание — всё было продано за холодную выгоду. Со всхлипом Амелия скомкала проклятое письмо в кулаке. Алая роза выскользнула из онемевших пальцев, упала на лужайку и покатилась прочь, словно спасаясь от ядовитого отчаяния. Она ничего не чувствовала, кроме ужасающей пустоты там, где должны были быть эмоции. Ни ярости, ни горя — только огромная, отдающая эхом пустота. В опустошённой душе пульсировала лишь одна мысль: «Как он мог?» Как Картер, поклявшийся в верности, державший её в объятиях и рисовавший картины совместной жизни, мог свести их любовь к сделке? Она вернулась в дом тенью самой себя, призраком, бродившим по краям собственной жизни. Казалось, никто не заметил её возвращения — все были поглощены свадебными приготовлениями. Луиза суетилась с маниакальной энергией, заметила Амелию и поспешила с натянутой улыбкой. — Ах, Амелия! Вот ты где. Ну что, успокоилась? Понимаешь теперь, что этот брак — лучший путь для тебя? Мистер Сынвон — исключительная партия. Он богат, влиятелен. Ты будешь жить в роскоши, дорогая. Подумай о драгоценностях, платьях, статусе! Глаза Луизы заблестели от жадности, отражая блеск обещанных богатств. Амелия уставилась на мать пристальным, но рассеянным взглядом, видя сквозь яркий фасад расчётливое честолюбие. В её глазах не было ни проблеска эмоций — только бездонная пустота. — Я согласна, — прошептала она едва слышно, без жизни в голосе. — Что ты сказала? Луиза опешила от неожиданного согласия, недоверчиво нахмурив брови. — Я согласна выйти замуж за мистера Сынвона, — повторила Амелия громче, по-прежнему без интонаций. Каждое слово падало, словно свинцовый груз. Натянутая улыбка Луизы сменилась искренним облегчением. — Вот видишь! Какая разумная девочка. Я знала, что ты одумаешься, примешь правильное решение! Она просияла, совершенно не замечая отчаяния на лице дочери. Амелия прошла мимо матери, словно призрак, и скрылась в своей комнате. Закрыла тяжёлую дверь, щелчок защёлки отразил окончательность решения, и прислонилась к ней. Слезы снова подступили к глазам и беззвучно потекли по щекам, но на этот раз они были другими. Это были не слёзы разбитого сердца — это были слёзы леденящей, непоколебимой решимости, холодные и твёрдые, как лёд. В последующие недели Амелия преобразилась. Стала воплощением идеальной невесты. На губах играла безмятежная улыбка — тщательно продуманная маска, скрывающая бурю внутри. Она смеялась с мистером Сынвоном — хрупкий, искусственный звук, который его очаровывал. Очаровывала его родителей вежливыми разговорами и притворным энтузиазмом по поводу экстравагантных планов. Никто не подозревал о ледяной ненависти, укоренившейся в сердце, о холодной решимости, горевшей ярче любой свечи, о тихой буре мести под безупречной внешностью послушной невесты. После переезда в Корею жизнь с Сынвоном была похожа на существование в золотой клетке. Снаружи всё красиво и роскошно, но внутри — удушение. Беременность была тяжёлой. Она чуть не умерла. Альфа-феромоны, даже от собственного ребёнка, были токсичны для омежьего тела. Словно организм отвергал саму себя. Но когда она держала сына на руках, когда смотрела в его маленькое личико, вся боль не имела значения. Он стоил каждой капли страданий. Он был её маленькой звёздочкой. Она называла его Чонгукки и вложила в него всю любовь, которую берегла для Картера. Пела каждую ночь, рассказывала истории о волшебстве, настоящей любви, о судьбах, ждущих своего часа. Говорила, что он найдёт свою любовь, будет счастлив. Что ему суждено великое будущее. Каждый день она говорила, как сильно его любит. Он был её всем — надеждой в темноте. Когда Чонгуку исполнилось шесть лет, его впервые взяли на торжественный приём. Событие врезалось в память не праздником, а зловещим сном. Величественный зал блистал роскошью, но атмосфера была далека от праздничной. Вокруг сновали люди в идеальных костюмах, обмениваясь натянутыми улыбками, за которыми скрывалось нечто большее. Вскоре после этого странного события Амелия ушла из жизни. Её уход стал шоком для маленького альфы. Дело было вовсе не в болезни. Господин Сынвон заботился о том, чтобы «непутёвая женушка» прожила подольше — в его планах она играла роль инкубатора, матери, которая должна была вырастить наследника, пока тот не станет полезным для семьи. Именно ради этой цели он оплачивал дорогое лечение, обеспечивал уход, но лишь до тех пор, пока она выполняла «функцию». В серый дождливый день — Чонгук запомнил его каждой клеткой детского сердца — мама, бледная и печальная, оставила его с няней. Глаза, обычно полные тепла, были затуманены отрешённостью. Она протянула сыну сложенный листок бумаги, тонкий, пожелтевший от времени. — Ты сам поймёшь, когда нужно будет это прочитать. А пока спрячь хорошенько, чтобы отец не нашёл. В голосе звучали мольба, предостережение и глухая безысходность. Под предлогом визита к родителям в далёкую Канаду Амелия покинула дом. Образ матери, уходящей под моросящим дождём, навсегда запечатлелся как прощание, которого он тогда не осознавал. Ровно через неделю к маленькому наследнику подошли взрослые с застывшими лицами, полными фальшивого сочувствия. — Твоя мать умерла... — безэмоционально сообщил кто-то, словно констатируя незначительный факт. В этом холодном объявлении не было ни капли тепла к мальчику, потерявшему самого близкого человека. Амелию нашли в тихом пруду в глубине парка. Вода была спокойной и тёмной, словно зеркало. Вокруг пышно цвели жёлтые розы, раскидывая лепестки — ироничное украшение трагедии. Беседка, увитая плющом, стояла на берегу, словно безмолвный свидетель последних минут её жизни. Прошли годы, детская боль притупилась, но шрам остался навсегда. Чонгук повзрослел, набравшись смелости, нашёл и прочитал письмо, спрятанное мамой. Пожелтевший листок хранил отпечаток материнской любви и отчаяния. Дрожащим почерком были написаны последние слова: Моя жизнь стала невыносимой, я не вижу выхода из тьмы. Сердце разбито, и я больше не могу нести этот груз. Но ты, мой лучик надежды, Чонгук, — единственное светлое пятно в моей жизни. Мама безумно тебя любит. Эта любовь будет вечной, даже если меня не станет рядом. Я всегда буду присматривать за тобой с небес, как ангел-хранитель. Пожалуйста, береги себя, любимый малыш. Вырасти большим и сильным, найди мужество преодолеть все трудности. И самое главное — найди своё место в этом мире. Пусть твоя жизнь будет полна смысла и счастья, даже если меня не будет рядом.

☾

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

СЕУЛ

— Солнышко, тебе пора вставать, — призрачный голос звучал отовсюда. Он был до боли знакомым, как что-то родное, но давно забытое. Голос был нежным, ласковым, словно утренняя заря после долгой ночи. В нём слышались тепло, любовь и бесконечная забота — качества, которые Чонгук отчаянно искал в окружающем мире. Чонгук поднял голову, вглядываясь в темноту. Внутри старого амбара царил полумрак, лишь редкие лунные лучи проникали сквозь щели. Мокрые пряди волос прилипли к лицу, кожа покрылась холодным потом, одежда промокла от сырости и слёз. — Кто здесь? — стараясь двигаться тише, спросил Гук дрожащим голосом. Неизвестность пугала. Он втянул затхлый воздух амбара, смешанный с запахом старого дерева и пыли, пытаясь уловить что-то ещё. Тишина давила, лишь изредка нарушаемая скрипом досок под порывами ветра. — Солнышко, это мама, — женщина провела тёплой рукой по его щеке, улыбаясь. Прикосновение было таким реальным, таким знакомым, что Чонгук на мгновение замер, перестав дышать. Он почувствовал нежное тепло, разливающееся по коже, словно солнечный луч в зимний день. Улыбку... он помнил эту улыбку, светлую и искреннюю. Её образ возник из ниоткуда, нарисовался от преломления лучей, играя тенями и светом. Образ был таким чётким, что трудно было понять, где заканчивается реальность и начинается фантазия. Мама была такой же, какой он её помнил — красивой и молодой, словно семнадцать лет были лишь коротким сном. Золотистые локоны касались плеч, голову венчал венок из полевых цветов, среди которых выделялись бутоны космеи кроваво-алого цвета. Цветы казались живыми, словно только что сорванными с луга. — Почему ты бросила меня? — слова вырвались сами собой, полные детской обиды. Чонгук смотрел на женщину, не отрывая взгляда, словно боясь, что она исчезнет. Он неуверенно льнул к ней, поддаваясь ласкам, как испуганный котёнок. — Ты же умерла... и бросила меня, почему ты здесь? Голос дрожал, срываясь на шёпот, и в нём слышалось отчаяние ребёнка, потерявшего самого дорогого человека. — Я никогда тебя не бросала, сын мой, помни об этом, — женщина села рядом на холодный пол, прижимая повзрослевшего парня к груди. — Я всегда была рядом, просто так было нужно, мне нужно было уйти. Она гладила дрожащего юношу по спине, пытаясь согреть теплом, и смотрела ласково, по-особенному. В глазах была вселенская любовь и понимание. — Ты же умерла, мам, — Чонгук закрыл глаза, принимая ласку, жадно впитывая тепло. — Значит, я тоже умер? Даже если это нереально, даже если вымысел больного воображения — он хотел верить в это чудо. — Нет, глупыш, совсем нет. Ты жив, мой мальчик, как никогда жив. Просто очень устал, мой измученный малыш. — Тогда почему ты здесь? — Это моя Луна, солнышко, я твоя мама, и твой волк звал меня, вот я и пришла успокоить тебя. Ты звал так сильно, всем сердцем, и я услышала. Твой волк всегда чувствовал меня, помнил, даже если человеческая часть стала забывать. — Но ты никогда не приходила раньше, почему? Я так скучал... — Так было нужно, малыш. Время ещё не пришло, ты должен был пройти свой путь, стать сильнее, научиться жить без меня, хотя на самом деле я всегда была рядом — в сердце, в мыслях. А теперь твой волк стал достаточно громким, чтобы позвать меня. А я всегда отвечаю на его зов. Теперь отдыхай, скоро нужно идти домой, отдохни и наберись сил. Я побуду с тобой ещё немного. Она гладила смоляные волосы, перебирая пряди пальцами, как в детстве, гладила щёки и целовала в макушку, наполняя покоем и любовью. — Закрой глаза, солнышко, и просто слушай меня. Её голос разносился по амбару с лёгким дуновением ветра, привнося умиротворение в мрачное место. С каждой нотой боль в теле утихала, дрожь проходила, тревога отступала. Он чувствовал, как напряжение покидает тело, как расслабляются мышцы и тяжелеют веки. Тепло материнской любви окутывало его, словно мягкое одеяло, защищая от всех невзгод. Он погружался в глубокий сон, словно ребёнок, уснувший на материнских руках. Последнее, что он услышал перед погружением в объятия Морфея: — Спи спокойно, мой волчонок. Мама всегда будет рядом. Чонгук проснулся от мучительной дрожи, пронзавшей тело. Холод, пробирающий до костей, казался невыносимым. На улице наверняка было около шести градусов, а может, и ниже. Он лежал на жёсткой земле, пытаясь сосредоточиться на ощущениях. Что-то сверлило сознание — неясное предчувствие чьего-то присутствия, хотя вокруг царила тьма и гнетущее чувство собственного ничтожества. Это ощущение пустоты и бессмысленности поглощало изнутри, как чёрная дыра. Конечно же, никого не было. И быть не могло. Собрав остатки сил, Чонгук попытался подняться. Малейшее движение отозвалось острой болью, словно по венам пустили электрический разряд. Казалось, тело превратилось в сплошную пульсирующую рану. Одежда противно липла к телу. Белая рубашка, когда-то символ его жизни, теперь напоминала грязную тряпку. На ткани отчётливо виднелись следы грубых ботинок, отпечатки чужой жестокости, перемешанные с запекшимися каплями его крови. Цвет из накрахмаленной белизны превратился в унылый серый. Решение встать было идиотской идеей. Каждое движение было пыткой, болью, превосходящей мыслимые пределы. Но упрямство не позволяло сдаться. Умереть здесь, в вонючем амбаре, казалось отвратительным вариантом. Дом... если суждено погибнуть, то пусть это случится в квартире, в своей постели, где есть крошечная вероятность, что его найдут. Хозяин квартиры обязательно заявится за арендной платой через месяц. Хотя бы тело не будет гнить здесь, в этом проклятом месте, где так много боли и предательства... Квартира встретила мертвенной тишиной и запахом затхлости. Чонгук сумел добраться до дома исключительно чудом, опираясь на стены, зажмуриваясь от боли. Каждый шаг отзывался разрядами в позвоночнике, но он шёл, повинуясь какому-то животному инстинкту найти укрытие. Комната казалась чужой, словно он попал в параллельную реальность. Вещи на местах, всё так же, как он оставил, но атмосфера пропиталась безнадёжностью. На столе валялись неоплаченные счета, на подоконнике — засохшие цветы, последний подарок от матери, когда-то такие живые и красивые. Теперь — просто мёртвые стебли. Он дошёл до ванной, держась за стену. В зеркале на него смотрел незнакомец — исхудавший, с синяками под глазами, с разбитыми губами и отсутствующим взглядом. Кто это? Этот жалкий призрак не мог быть им, успешным прокурором Чон Чонгуком. Руки потянулись к аптечке. Пальцы дрожали, едва слушались команд. Внутри лежали стандартные вещи — бинты, пластыри, обезболивающее. И лезвия. Новые, острые лезвия для бритвы, ещё в упаковке. Он достал одно и держал на ладони, рассматривая, как металл улавливает свет. Такая маленькая, невесомая вещица. А ведь она может положить конец всему этому — боли, страданию, одиночеству. Одно движение, и всё закончится. Всего одно движение... Он снова посмотрел в зеркало. Отражение смотрело на него пустыми глазами. Никто не придёт. Никто не спасёт. Отец будет рад избавиться от неудобного сына. Мачеха вздохнёт с облегчением. Коллеги пожмут плечами и продолжат жить дальше. Тэхён... что он почувствует? Злорадство? Удовлетворение? Или хотя бы проблеснёт капля сожаления в этих золотистых глазах? Впрочем, какая разница. Чонгук сполз по стене на кафельный пол ванной. Холодная плитка приятно охлаждала разгорячённую кожу. Он смотрел на лезвие в руке, и оно притягивало взгляд гипнотически. Острие коснулось запястья. Кожа там была тонкой, бледной, с проступающими венами. Достаточно надавить, провести вдоль... и красная линия потечёт, унося с собой всю боль, весь ужас этой жизни. Он прижал лезвие сильнее. Кожа поддалась с лёгким сопротивлением, проступила тонкая красная черта, затем первая капля крови. Жжение было неожиданно приятным — конкретным, реальным, заглушающим все остальные ощущения. Чонгук провёл глубже, решительнее. Кровь потекла сильнее, окрашивая белую раковину в алый цвет. Она капала тяжёлыми каплями, разбиваясь о керамику с тихим, почти музыкальным звуком. Кап. Кап. Кап. Боль притупилась, сменяясь странной лёгкостью. Голова закружилась, зрение затуманилось. Вот так всё закончится... тихо, в одиночестве, на холодном полу ванной... Он закрыл глаза, чувствуя, как жизнь медленно покидает тело вместе с кровью. Его не волновало, что будет дальше — рай, ад, или просто пустота. Главное, что этот кошмар закончится. В наступающей темноте он вдруг снова услышал её голос — такой далёкий, еле слышный, словно эхо из другого мира: — Солнышко моё... не уходи... твой путь ещё не закончен... Но он уже не слышал. Сознание утекало вместе с кровью, растворяясь в тёплой, обволакивающей тьме, где не было ни боли, ни страха, ни одиночества. Только тишина. Долгожданная, благословенная тишина. Рука с лезвием бессильно упала на пол. Алая лужа медленно расползалась по белой плитке, словно кровавый цветок, распускающийся на снегу. Дыхание становилось всё реже, сердце билось всё слабее. И в этой тишине, на грани жизни и смерти, Чон Чонгук впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на покой.

☾

Продолжение следует...