Легенда о семи псах востока

Казалось, что мир вокруг Тэхёна был соткан из тончайших, почти невидимых серебряных нитей прекраснейшего шёлка. Эти нити, словно паутина морозного утра, были натянуты до предела своих возможностей, готовые порваться от малейшего прикосновения, от лёгкого дуновения ветра. Стоило лишь тронуть одну из них, и вся конструкция, казалось, рассыплется в прах, унеся с собой хрупкое равновесие. Каждая ниточка переливалась призрачным солнечным бликом на фоне бесконечного, ослепительно белого снега, создавая иллюзию нереальности происходящего. Вокруг омеги, словно неугомонный дух, всегда носился белолапый волк, воплощение необузданной энергии и призрачной надежды. Он словно обещал принести на кончике своего пушистого хвоста саму госпожу Удачу, которая, подобно капризной бабочке, почему-то постоянно ускользала из рук, таяла, как жёлтый горячий песок сквозь тонкие, почти прозрачные пальцы. В Торонто, вопреки ожиданиям родом из сказок, не было ожидаемых сугробов по колено, но здешние пейзажи, холодные и величественные в своей зимней красе, привлекали всё внимание, будучи непривычной, северной красотой для южных гостей. Они позволяли хоть немного отвлечься от навязчивых, постоянных мыслей о родном крае, которые, словно невидимые оковы, сковывали разум. Почему-то, оказавшись так далеко от своего дома, который Ким, если честно, с трудом мог назвать таковым, ведь он так и не нашел своего истинного места в этом большом мире, сердце в его груди отчего-то беспощадно сжималось, тревожно билось, призывая вернуться, неустанно повторяя мотив возвращения. Словно кто-то невидимый, недоступный его сознанию, настойчиво просил вернуться, напоминая о себе бесконечной песней колокольчиков, переливающейся холодным, хрустальным мотивом где-то в глубине высоких, укутанных в белое покрывало января елей, словно в заколдованном лесу. Странное, необъяснимое чувство тоски расползалось по всему телу, пробирая до дрожи, до кончиков пальцев. Словно омега оказался не на своём месте, оторван от корней, далеко, и душа требовала, поднимала безмолвный бунт, чтобы вернуться. Но куда — оставалось неизвестным, желание было движимо лишь древними омежьими инстинктами, зовущими к истокам. И Тэхён не находил логического объяснения этому чувству, пытаясь списать всё на собственное капризное нежелание покидать Сеул. Ведь именно там они смогли, совершив такой дерзкий рывок, продолжить свой путь к вершине – они смогут изменить этот мир, если только не собьются с курса. И единственное трепетное успокоение, казалось, он находил в своем лучшем друге детства, Паке Чимине, который тенью следовал за ним, преданно заботясь о нем, кладя всю свою нежную, ранимую душу к его, Тигра, ногам, словно бесценный дар. Ким, как никто другой, ценил Пака и действительно испытывал к нему девственные и самые чистые чувства, дружеские и братские, но эти чувства в корне отличались от тех, трепетных и романтических, которые хотелось бы видеть самому Чимину, чьё сердце билось в унисон с другим ритмом. И почему-то от осознания этого горького контраста становилось всё хуже, словно Тэхён ненавидел себя за эту неспособность ответить взаимностью, за эту невидимую стену. И он, взрослый ребёнок, ничего не мог сделать, ощущая себя бессильным наблюдателем. Сердцу ведь не прикажешь, да? А оно в последнее время беспокоит своего носителя всё чаще, сбивая привычный ритм, лишая здравого смысла его пребывание здесь, вдали от дома, рядом с другом, вдали от желанного, рядом с долгом. Оно – сердце – все чаще сжималось, болезненно сокращалось, полностью останавливаясь, когда вокруг омеги внезапно всплывали яркие моменты, словно осколки разбитого зеркала. Звуки. Звук затвора фотоаппарата парочки на центральной улице, резкий и неожиданный, как выстрел, точно такой же, как в тот роковой день, застывший в памяти как кошмар. Запахи. Запах крови, металлический и липкий, смешанный с чем-то горьким и одновременно солёным – наверное, с собственным потом, пропитавшим одежду. И запах неба после удара молнии над головой, озоновый и тревожный, предвещающий беду. Цвета. Размытый сероватый цвет высоких домов, тусклый и угнетающий, словно заходящее, угасающее солнце, в глазах Тигра, которого кто-то невероятно глупый счёл в тот день слишком красивым, не понимая, что эта красота была последней вспышкой перед тьмой. Места. Унылые больничные палаты с пресловутым удушающим запахом дезинфицирующих средств, стерильные и холодные, как склеп. Лица. Одно-единственное лицо, стеревшее все остальные, высеченное чьими-то руками в потерянном сознании, – не своими ли собственными, а? Мучительный вопрос, бьющийся в висках. Омеге очень хотелось убежать от всего этого ужаса, но от мыслей в своей голове он не мог найти спасения, они преследовали его, как тени. Очень хотелось вспомнить что-то важное, стремительно ускользающее от него, как сон на рассвете, но ему не удавалось поймать волка за хвост – может, время еще не пришло? Может, удача еще не повернулась к нему лицом? Или, может, волк просто не хотел, чтобы его поймали? «Ему не нужна вся эта чушь про «дар» или хнычущих детей», – казалось, Тэхен заявлял об этом каждой клеточкой своего существа. Он был гордым, неуловимым Тигром, слишком величественным, чтобы когда-либо впадать в сентиментальную чушь, рыдая над пролитыми слезами, как влюблённый дурак. Ким питал глубоко укоренившееся отвращение к самому себе и к тени своего прошлого, которое неустанно преследовало его. Он тщательно скрывал эти гноящиеся эмоции за непроницаемой маской – тщательно сконструированным образом, состоящим из приобретённого высокомерия и ледяной отстранённости. Он возвёл стены гордости такой высоты и толщины, что никто не осмелился бы заглянуть за них и увидеть уязвимого, раненого мальчика, всё ещё скрытого внутри. В четырнадцать лет, охваченный отчаянным стремлением к побегу, он запрыгнул в первый же проезжавший мимо товарный поезд, спасаясь от удушающей тесноты Термитника и его жестоких обитателей. В четырнадцать лет он приехал в раскинувшийся равнодушный мегаполис Сеул без гроша в кармане, не имея за душой ничего, кроме жалких остатков разбитого детства и тлеющих углей обиды в сердце. Возможно, единственным якорем, единственной нитью, которая не давала ему полностью распасться на части и погрузиться в бездну, был Пак – его неизменная тень, верный спутник, который следовал за ним, как преданная собака. Именно молчаливая, стойкая поддержка этого маловероятного друга стала его опорой, помогая ему медленно, с трудом, встать на ноги в мире, который, казалось, был полон решимости раздавить его. Поначалу он был не более чем ослабленной, шатающейся фигурой, едва цепляющейся за жизнь, – ползучим тараканом, осмелившимся проникнуть на полированные полы дорогого ресторана, нелепым пятном, портящим безупречный образ элитного заведения. Он был нежеланным вторжением, от которого легко отмахнуться, которое легко раздавить. В те первые дни Ким и Пак часто подвергались обману и жестоким избиениям. Скудные средства, которые им удавалось заработать в жестоких уличных драках, часто крали, отбирали те, кто охотился на беззащитных. Двое детей были вынуждены искать убежища в холодных, безжалостных объятиях отопительных труб, жаться друг к другу, чтобы согреться, заворачиваясь в выброшенные лохмотья, найденные на переполненных мусорных свалках. Не имея практически никакого формального образования – в конце концов, «Тигр» считался слишком особенным, слишком важным, чтобы подвергаться обыденным школьным процедурам, – он получал частное образование в секте, в то время как Пак был вынужден полностью бросить среднюю школу, чтобы последовать за своим другом, движимый непоколебимой преданностью. Оба мальчика, движимые почти фанатичной решимостью и упорным трудом, каким-то образом сумели достичь того, чем они обладали сейчас. И то, что они накопили, было гораздо более существенным, гораздо более значимым, чем просто бездушные пачки денег. В детстве они ценили моральные принципы превыше всего, ставя их во главу угла своей жизни. Но с возрастом, когда они были жестоко брошены в суровое, беспощадное горнило реальности, они были вынуждены столкнуться с леденящей душу правдой: деньги в их холодной, непреклонной форме были единственной настоящей силой в этом мире. И неустанное стремление к богатству стало их главной целью, путеводной звездой во тьме. Розовые очки юности разбились, и осколки вонзились внутрь, ослепляя невинные детские мечты и обнажая с беспощадной ясностью истинную, отвратительную картину окружающего мира – мира, тонущего в грязи и упадке. Здесь, на виду, как на ладони, несмотря на жалкие попытки властей скрыть это, свободно распространялись наркотики, доступные, как будто это были повседневные товары. Было леденящее душу безразличие власть имущих, наглые похищения средь бела дня и всепроникающее, сокрушительное отчаяние, поселившееся в сердцах обычных граждан, которые были совершенно бессильны что-либо изменить. Сеул, во всей своей сверкающей поверхностности, отчаянно нуждался в герое, в мифической фигуре в развевающемся плаще, сражающейся с надвигающейся тьмой. И если в сердцах самодовольных и напуганных не хватало мужества, то его можно было найти в сердце ребёнка, потерявшего всё, ребёнка, закалённого в огне невзгод. И судьба со своим замысловатым, зачастую непостижимым узором должна была вознаградить за такую непоколебимую решимость, за такую непрекращающуюся борьбу. Обещанные награды были бы гораздо более значительными, гораздо более глубокими, чем просто мимолетная благодарность. В детстве они неустанно трудились, доводя себя до изнеможения. Они воровали у неприлично богатых, перераспределяя их незаконно нажитое имущество, чтобы накормить голодающих и обездоленных. Они дрались с изнеженными, избалованными детьми элиты, защищая слабых. Они делились скудными объедками с бездомными котятами, поддерживая жизнь там, где могли, даже когда сами испытывали мучительный голод. Они были юными Робин Гудами, вооружёнными потрёпанными самодельными луками и стрелами, и их жизни уже были отмечены и закалены трудностями. Но теперь, годы спустя, стоя за штурвалом самой большой и грозной подводной лодки во всем Сеуле, гордо провозглашая себя «Черными воронами» – самозваными монархами «мусорной свалки», их циничное прозвище для Сеула, купленного и проданного безжалостными наркокартелями, – эти птенцы, теперь полностью выросшие, вызывали не что иное, как благоговейный трепет и сдержанное восхищение. Невидимые, неслышимые, они оказывали влияние на город. Бесчисленные руки в отчаянии тянулись к ним, неосознанно ища спасения в тех самых тенях, которых они боялись. Для всего мира Чёрные Вороны были злодеями, врагами установленного порядка. И если бы облачение в мантию зла было необходимой ценой для достижения их конечных целей, то они охотно стали бы воплощением кошмара, безжалостно выклевывая глаза своим противникам, оставляя за собой след из страха и разрушений. Ким, несмотря на бунтарский нрав, всегда испытывал врождённое уважение к старшим, глубоко укоренившееся в нём с детства. Однако в его бурной, беспорядочной жизни не было ни намёка на чёткий путь, ни руководящих принципов. Он действовал инстинктивно, руководствуясь чистой интуицией, часто оправдывая даже самые неоднозначные с моральной точки зрения поступки как необходимые и даже праведные. Мальчику, сбежавшему из того гнетущего, удушающего места, которое он был вынужден называть «домом», просто не хватало того, кто мог бы направить его, указать на важнейшее различие между правильным и неправильным. И действительно, жизнь Тигра с её бурным течением вполне могла закончиться полной трагедией, жалким всхлипом, затерявшимся в городской какофонии, если бы не единственная судьбоносная встреча, произошедшая на самом пороге Рождества, встреча, которая безвозвратно изменила ход его судьбы.

☾

ДВЕ ТЫСЯЧИ ДЕСЯТЫЙ

Праздничная гирлянда, яркий всплеск цвета на фоне сумерек, мерцала тысячами крошечных беспокойных огоньков. Они танцевали и расплывались, рисуя размытые радуги на белоснежной вывеске аптеки, жизнерадостном фасаде, который скрывал холодную реальность внутри. Это была одна из миллионов предрождественских гирлянд, развешанных в городе, который готовился к празднованию радости, которая, как чувствовал Чимин, была в миллионе миль от него. Он уставился на резкие, беспощадные красные буквы, складывающиеся в слово «ЗАКРЫТО». Перед глазами всё плыло, но не от яркого света, а от горячих, жгучих слёз, которые вот-вот должны были хлынуть потоком. Каждое моргание вызывало новые слёзы, стекающие по его и без того мокрым щекам. Крошечный огонёк надежды, слабо мерцавший в его маленькой груди, последнее хрупкое, за что он цеплялся, наконец погас. Он разбился о неприступные скалы его собственного наивного оптимизма, детской веры в то, что кто-то где-то поможет. Прошедший час растянулся в вечность, и каждая минута тяжким грузом давила на его юные плечи. Он лихорадочно метался между по меньшей мере десятью аптеками, его маленькие ноги подпрыгивали, дыхание прерывалось на морозном воздухе, и каждая попытка заканчивалась одним и тем же сокрушительным отказом. Куда бы он ни повернулся, двери были закрыты, полки пусты, а лица бесстрастны. Он умолял, его голос дрожал от отчаяния, он пытался достучаться до сердец пожилых женщин за прилавками, глядя на них полными слёз глазами, но всё было напрасно. Практичные, отстранённые советы взрослых, такие бесполезные в его отчаянном положении, звучали в его ушах насмешливым смехом. «Иди в больницу», — говорили они, — «Вызови скорую». Неужели они были настолько слепы, настолько оторваны от реальности? Разве они не видели, что больница и скорая помощь – это последнее, что ему нужно? Ему просто нужны были простые таблетки, маленькие белые чудеса, которые уняли бы жар и мучительный кашель, охватившие его друга. Как раз в тот момент, когда отчаяние грозило поглотить его целиком, дверь аптеки со скрипом открылась. Из неё вышла пожилая женщина, и звон ключей разорвал тишину. Она повернула ключ в замке, и металлический щелчок эхом отозвался в угасающей надежде Чимина, став одновременно и завершением, и, возможно, началом. — Мальчик, тебе что-то нужно? — спросила она хриплым от старости, но не злым голосом. Она отвернулась от запертой двери и полностью сосредоточилась на нём. — Д-да, — выдохнул Чимин, и у него перехватило дыхание. Он переступил с ноги на ногу, и всё его тело напряглось от смеси надежды и страха. Его большие умоляющие глаза, всё ещё мокрые от слёз, были устремлены на женщину. «Должно быть, это она», — подумал он. Эта женщина, стоявшая в дверях закрытой аптеки, была, возможно, его единственным, самым последним шансом. — Что случилось? — спросила она, слегка смягчив взгляд. Добрая женщина успешно заперла дверь и полностью повернулась к ребёнку, съёжившемуся в дверном проёме. Он был закутан в огромный ярко-красный вязаный шарф, который делал его ещё меньше, но не мог скрыть худобу его рук и ног и усталость на лице. Она окинула его опытным, оценивающим взглядом, пробежавшись глазами по его потрёпанной одежде, тёмным кругам под глазами и общему ощущению крайней нищеты, которое от него исходило. Чимин выглядел ужасно даже на первый взгляд. Он выглядел так, словно сам нуждался в помощи. — М-мой брат, — запнулся он, ложь застряла у него на языке, как горькая пилюля. — У него жар, и он весь дрожит. Я не знаю, что делать. Я просто… Мне просто нужно лекарство, чтобы ему стало лучше. Пожалуйста, вы можете мне помочь? Он чувствовал, что сам балансирует на грани обморока, и последние остатки сил покидают его. Пак мог бы легко упасть прямо здесь, под неумолимым взглядом дверей аптеки, и просто поддаться усталости и отчаянию. Но он сжал свои маленькие кулачки в поношенных варежках, сдерживая готовые вырваться рыдания и громко шмыгая носом. Нет, он не мог сдаться. Чимин не мог позволить себе упасть здесь. Где-то там, в холодном, грязном, заброшенном месте, окутанном влажным запахом плесени и пыльной паутиной, его маленький тигренок ждал, дрожа от лихорадки, страха и боли. Он должен был быть сильным ради Тэхёна. — А где ваши родители? — спросила женщина, и в её голосе теперь слышалось беспокойство, а также что-то ещё, какая-то настороженность. — У вас есть рецепт от врача? Может, мне позвонить вашей маме? Эти слова. Они были похоронным звоном. Это был конец. Чимин слышал их бесчисленное количество раз за последний мучительный час от каждого фармацевта, от каждого прохожего, к которому он осмеливался подойти. Пожилая женщина уже рылась в сумочке, пытаясь найти телефон. — Какой у твоей матери номер телефона? — она смотрела прямо в лицо Чимину, не отрываясь, ожидая, что он сломается и выдаст какую-нибудь подтверждающую деталь. — У нас… у нас нет матери, — пробормотал Чимин, отводя взгляд от её прямого взгляда и уставившись в тротуар у своих ног. Ему было неловко лгать этой женщине, которая казалась искренне обеспокоенной. Но ведь это была не совсем ложь, не так ли? Они с Тэхёном сбежали, не так ли? Они активно отказались от своего прошлого и всего, что с ним связано. — Тогда один из ваших отцов или опекун, с которым вы живёте, — настаивала она мягким, но твёрдым голосом. Нет, эта женщина… она была самой настойчивой из всех. Она заслужила звание самой любознательной и непреклонной взрослой женщины на свете. Он не мог полностью винить её; она, вероятно, искренне беспокоилась о ребёнке, оказавшемся ночью на улице. Но Чимин не мог, просто не мог позволить ей вызвать полицию. Он не мог рисковать тем, что его заберут в приют, разлучат с Тэхёном, вернут в систему, из которой они так отчаянно пытались выбраться. — У нас нет… у нас никого нет, — сказал он почти шёпотом, но эти слова тяжело повисли в воздухе между ними. В каком-то смысле это не было ложью. У Чимина и Тэхёна действительно не осталось семьи в привычном понимании этого слова. Теперь у них был только друг друг, и для них, в их изолированном маленьком мире, этого было достаточно. Он посмотрел на внезапно обеспокоенное лицо женщины и инстинктивно отступил на шаг, продолжая быстро говорить, надеясь развеять её опасения. — Всё в порядке, не обращайте внимания. Я просто уйду, но всё равно спасибо. Но женщина, не только настойчивая, но и, казалось, встревоженная, протянула руку и схватила его за локоть, на удивление крепко. Она притянула его к себе, и в её голосе появились новые решительные нотки. — Пойдёмте, я отведу вас в полицейский участок. Они могут помочь вам и вашему брату. Просто скажите мне, где он. Чимин отпрянул, словно обжёгшись, и вырвал руку из её хватки. Женщина пристально смотрела на него, и немногочисленные прохожие на улице, которые раньше не обращали на него внимания, теперь начали оборачиваться, привлечённые нарастающим напряжением и настойчивым голосом женщины. — Отпустите меня, пожалуйста, — взмолился Чимин, его голос дрожал, отчаяние возвращалось. — Я же сказал вам, что ухожу. Женщина крепко держала его, но страх придал ему неожиданную порцию адреналина. Наконец, резко дернувшись, он сумел вырваться. Не сказав больше ни слова, не взглянув ещё раз на растерянную женщину, Чимин развернулся и убежал, его маленькая фигурка растворилась в сгущающейся зимней ночи, оставив обеспокоенную фармацевта стоять в одиночестве на тротуаре и смотреть ему вслед. Ледяной ветер хлестал Чимина по лицу, физически проявляя панику, которая терзала его изнутри. Он не останавливался, дыхание вырывалось из его груди рваными вздохами, обжигая лёгкие с каждым ледяным вдохом. Тускло освещённые уличные фонари расплывались в бледно-жёлтые полосы, пока он бежал, а в ушах всё ещё звучал настойчивый голос женщины, призрачная рука сжимала его руку. Полицейский участок. От этих слов его охватила новая волна ужаса. Полиция. Те самые люди, которых они должны были избегать, прятаться от них, становиться для них невидимыми. Он рискнул оглянуться, и его сердце забилось в груди, как пойманная птица. Фармацевт всё ещё был там, одинокая фигура в слабом свете фонаря, наблюдавшая за его удаляющейся фигурой. Он нырнул в узкий переулок, и внезапная темнота поглотила его целиком, а в нос ударил запах сырого кирпича и переполненных мусорных баков. Он споткнулся и чуть не упал, его тонкие ботинки скользили по неровной брусчатке. Он прислонился к холодной кирпичной стене, его грудь вздымалась, он пытался восстановить дыхание. Переулок давал временную передышку, укрывал тенями в суровом свете городской ночи. Чимин обхватил себя руками, изношенная ткань его куртки почти не грела от надвигающегося зимнего холода. В животе заурчало, и эта боль стала его постоянным спутником. Он не ел как следует… он даже не мог вспомнить, как давно. Несколько дней, точно. Может, больше. Время стало размытым, ненадёжным, измеряемым моментами страха и проблесками надежды, в основном страха. Паку казалось, что все смотрят только на него, обжигая взглядами, полными осуждения и презрения. Это ощущение гнало его вперёд, заставляло бежать всё быстрее и быстрее, словно за ним гнался невидимый палач, готовый в любой момент обрушить свой карающий меч. Сердце колотилось в груди, выбивая лихорадочный ритм, а в голове пульсировала одна мысль: «Бежать, бежать, бежать!» Он стремительно огибает площадь, ныряет в узкий мрачный переулок, словно надеясь раствориться в его тенях, и вдруг неожиданно врезается в мужчину в сером пальто. Столкновение оказалось настолько сильным, что оба не удержались на ногах. И Чимин, и незнакомец с глухим стуком падают, больно приземляясь на промёрзшую скользкую землю, по которой тут же разлетаются вещи, выпавшие из картонной коробки, которую мужчина крепко держал в руках. Учебники с потрёпанными обложками, исписанные листы с конспектами и формулами, какой-то засушенный цветок с поникшими лепестками, словно символ ушедшего лета, и много других мелочей, так некрасиво и безжалостно разбросанных по колючему снегу. Пак, внимательно глядя на опешившего и растерявшегося студента – это была всего лишь догадка, сделанная на основе быстрого анализа разбросанных принадлежностей, – быстро осматривается. В стороне от незнакомца он замечает лежащий на снегу чёрный бумажник. В голове мгновенно созревает план. Чимин резко вскакивает, словно хищник, бросающийся на добычу, хватает его и стремительно убегает прочь. Сбитый с ног незнакомец не сразу понимает, что произошло, – он в шоке разглядывает хаотично разбросанные вещи. Когда же осознание настигает его, наглого воришку и след простыл, а на помощь уже спешат неравнодушные прохожие, предлагая помощь в сборе разбросанных вещей, выражая сочувствие и возмущение поступком воришки. Маленький альфа, чувствуя прилив адреналина, быстро убегает, петляя по узким и грязным переулкам, стараясь запутать возможного преследователя. Убедившись, что за ним никто не гонится, он наконец останавливается, чтобы перевести дыхание. Он тяжело дышит, жадно хватая ртом морозный воздух, обжигающий лёгкие. На несколько мгновений замирает, прислушиваясь к окружающим звукам, затем, убедившись, что в безопасности, рассматривает схваченный бумажник. Недолго думая, он вытаскивает из него пару купюр, оставив кошелёк в кармане куртки, заходит в круглосуточный магазин, светящийся ярким маяком посреди ночной тьмы. Там он покупает горячие напитки и дешёвую лапшу быстрого приготовления, заваривая её прямо в магазине, у стойки с микроволновкой. После этого, тщательно завернув стаканчики и лапшу в свой старый потрёпанный шарф, он выходит на улицу и направляется во двор заброшенного дома, расположенного в отдалённом районе города. Он быстро пролезает между двумя покосившимися досками, которыми была забита входная дверь, словно пытаясь скрыть тщетные попытки хоть как-то ограничить доступ в это мрачное место. Ступая совершенно бесшумно, как тень, он поднимается по скрипучей лестнице на второй этаж заброшенного дома и, коротко постучав носком поношенного ботинка по обшарпанной двери, заходит в одну из квартир. — Тэ, — тихо произносит он, входя в одну из комнат, слабо освещённых лунным светом, проникающим сквозь щели в окнах. — Я принёс лапшу и горячий чай, поешь. В углу тёмной комнаты, свернувшись калачиком на старых, продавленных и прохудившихся матрасах, лежал подросток, укрытый старыми грязными куртками и тряпками. На голове у него была смешная розовая шапка с помпоном – единственная яркая деталь, торчавшая из-под кучи вещей. — Чи, это ты, — голос совсем осипший, слабый, выдающий болезненное состояние. Тэхен медленно высовывает лицо из-под одеяла и морщится, когда мороз кусает его раскрасневшиеся, обветренные щёки. Он слабо улыбается, увидев знакомое, родное лицо. — Да. Как ты? — Чимин улыбается в ответ, быстро, почти подбегая к другу. Он садится на край их импровизированной кровати и протягивает ему всё ещё горячий бумажный стаканчик с чаем. Руки приятно обжигает тепло, а сердце словно укутывают большим плюшевым пледом, на мгновение прогоняя холод и тоску. Он делает глоток, причмокивая сухими потрескавшимися губами и шмыгая покрасневшим носом. — Где ты взял деньги? — морщится Ким, принимая стаканчик. В его взгляде читается беспокойство и укор. Он не хочет, чтобы Чимин рисковал собой. — Ну… — Паку совсем не хочется признаваться, но он знает, что от Тэхена ничего не утаишь. — Я их нашёл. Ему было стыдно смотреть Тэхену в глаза – младшему совершенно не нравилось, когда Чимин воровал. Если Пак добровольно прыгнул за ним в ночной экспресс, то все грехи этой жизни он решил взять на себя – он не может позволить солнечному альфе погрязнуть во тьме, он не потащит его за собой на дно колодца. Чимин разворачивает завернутую в бумагу лапшу. Небольшое помещение окутывает слегка островатый запах лапши, от которого у двух сирот активно заурчало в животе. Они тихо смеются, пытаясь скрыть смущение. — Врешь, — тихо констатирует Тэхен, но без злости, скорее с грустью. Он знает, что Чимин снова сделал это ради него. Конечно, слова Пака звучали неубедительно даже для него самого. Но в глазах Тэхена не было осуждения, лишь печаль и какое-то болезненное понимание, от которого Чимину стало ещё хуже. Закончив с лапшой и оставив пустые бумажные стаканчики на полу – их единственном столе, – Тэхен откинулся назад, на груду старой одежды, служившей им подушкой. В комнате царил полумрак, проникавший сквозь щели заколоченных окон, но даже в этом приглушённом свете Чимин видел, как сильно Тэхен устал, как исхудало его обычно круглое лицо, как побледнели губы, контрастируя с лихорадочным румянцем на щеках. — Чимин… — тихо начал Тэхен, глядя на Пака снизу вверх. — Ты знаешь, что я думаю об этом… Пак опустил голову, разглядывая свои грязные ботинки. Он знал. Он знал каждый нюанс этого разговора, который повторялся уже не раз. Тэхен никогда не упрекал его напрямую, но в каждом его вздохе, в каждом взгляде сквозило сожаление, как будто Чимин предал не только какие-то абстрактные моральные принципы, но и их общий хрупкий мир. — Мне нужно было что-то сделать, Тэ, ты же знаешь… — пробормотал Пак, не поднимая глаз. Он чувствовал себя маленьким и ничтожным под этим взглядом, полным то ли разочарования, то ли понимания, то ли и того, и другого. — Я знаю, Чи… — вздохнул Тэхен. — Но… — Он запнулся, словно подбирая слова. — Мы ведь… мы ведь не такие, правда? — Какие – такие? — резко спросил Чимин, поднимая голову. В его голосе прозвучало раздражение, попытка защититься, спрятать свою вину за агрессией. — Ну… как те, кто… кто просто берёт чужое, Чимин. Кто не задумывается о других… — тихо пояснил Тэхен, ослабленный болезнью, но всё ещё упрямо отстаивающий свою точку зрения. Чимин отвернулся, глядя в сторону заколоченного окна. За досками, наверное, был двор, заваленный снегом и мусором, похожий на этот заброшенный дом, на всю их жизнь. Слова Тэхена задели его, хотя он и сам прекрасно понимал, что поступает неправильно. Но что ему оставалось делать? Смотреть, как Тэхен слабеет с каждым днём, как кашель разрывает его маленькую грудь, как голод сводит живот? Нет, он не мог. Он предпочёл бы испачкать руки по локоть, чем увидеть, как Тэхен гаснет, как догорающая свеча. — Мы выживаем, Тэ, — устало сказал Чимин. — Мы просто пытаемся выжить. Разве ты не понимаешь? Тэхен молчал, глядя в потолок. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами больного и потрескиванием старых досок под порывами ветра. Чимин понимал, что его слова не убедили Тэхена. И в глубине души он и сам не был уверен, что верит в них до конца. Выживание… Разве это оправдание для всего? Разве можно переступить черту, перешагнуть через чужую боль, прикрываясь высокими словами о борьбе за жизнь? В молчании прошло еще несколько долгих минут. За окном начало темнеть, зимний день был короток. Чимин встал и подошел к окну, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь щели между досками. Снег все еще шел, укрывая город белым холодным покрывалом. Город, полный чужих людей, чужих жизней, в котором для них двоих не было места. Вдруг Тэхен снова позвал его, на этот раз голос был слабее, чем раньше. — Чимин… Пак обернулся и увидел, что Тэхен смотрит на него как-то особенно, со странной смесью грусти и… благодарности? Его глаза блестели, но не от слёз, а от лихорадки. — Спасибо, — прошептал Тэхен. Чимин замер, не понимая. — За что? — За лапшу… за чай… за то, что ты… ты рядом, — с трудом выговорил Тэхен, закрывая глаза от усталости. Чимин почувствовал, как к горлу подступает ком. Он подошёл к Тэхену и опустился на колени рядом с его матрасом. Он взял его горячую руку в свою, ощущая слабый и неровный пульс. — Не благодари, Тэ, — прошептал Чимин, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Мы вместе, помнишь? Всегда вместе. Тэхен слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Всегда… — повторил он едва слышно и вскоре снова уснул беспокойным сном больного ребёнка. Чимин сидел рядом с ним, держа его за руку, и смотрел на его бледное лицо, на его розовую шапку, смешно торчащую из-под одеяла. В его груди разливалось странное чувство – смесь вины, любви и какой-то отчаянной нежности. Он украл. Да, он украл, и это было плохо, он знал. Но он украл не для себя. Он украл для Тэхена. Для этого маленького, хрупкого омеги, который был для него всем. Единственным родным человеком в этом огромном, равнодушном мире. Он не знал, что ждёт их завтра, что будет дальше. Он боялся думать о будущем, о том, что может их разлучить. Но сейчас, в этот момент, сидя рядом со спящим Тэхеном, он чувствовал, что готов на всё, чтобы защитить его, сохранить их маленький хрупкий мир, построенный из украденных мгновений тепла и заботы, из объедков и надежд, собранных по крупицам среди мусора и отчаяния. И даже если для этого ему придётся снова запачкать руки, снова переступить черту, он сделает это. Потому что для Тэхена, который так доверчиво спит сейчас рядом, он готов на всё. Даже на то, чтобы стать тенью, вором, преступником в глазах всего мира. Лишь бы сохранить свет в глазах своего друга, единственный лучик света в их общей тёмной ночи. Он тихонько поцеловал Тэхена в горячий лоб и, не отпуская его руку, устроился рядом, прислушиваясь к его дыханию. За окном продолжал идти снег, засыпая город, но здесь, в этой заброшенной квартире, было тепло и тихо. И пока Тэхен был рядом, пока он дышал, Чимин знал, что они справятся. Они выживут. Вместе. Всегда вместе. И это было единственное, что действительно имело значение. Зима в этом году обрушилась на столицу с невиданной доселе жестокостью. Мороз сковал город ледяным панцирем, превратив привычные улицы в неприветливые, опасные просторы. Сон на улице, который они раньше как-то умудрялись переносить, стал просто невозможен, равносилен верной смерти. Их убежище, найденное в полуразрушенном здании, едва ли можно было назвать домом. Это была скорее дыра, спасающая от лютого холода, чем место, где можно было бы почувствовать себя в безопасности. Прогнившие полы зияли огромными дырами, словно бездонными пропастями, готовыми поглотить неосторожного. Облупившиеся стены, когда-то, возможно, покрашенные, теперь представляли собой печальное зрелище, напоминая о былом величии здания. С потолка постоянно сыпалась побелка, покрывая всё вокруг тонким слоем пыли. Но самым уязвимым местом было большое деревянное окно с серыми промерзшими рамами. Разбитое стекло не защищало от ветра, и под окном образовалась целая полоса снега, проникавшего внутрь сквозь многочисленные трещины. Холодный ветер, словно злой дух, часто задувал в комнату, завывая свои жалобные песни, но даже этот сквозняк был терпимее, чем ледяная хватка улицы. Мальчики, движимые инстинктом самосохранения, превратили это заброшенное место в подобие жилища. Они принесли найденные на свалке матрасы, представлявшие собой комки старой ваты, обтянутые грязной тканью. Куча старой поношенной одежды, собранной по окрестностям, служила им одеялами и подушками. Главным их сокровищем была старая бочка с множеством мелких отверстий, которую они использовали в качестве печки. В ней они разводили огонь, пытаясь согреться долгими холодными ночами. Ночью, когда пламя разгоралось, от их импровизированной печи на стены падали причудливые тени, ложившиеся на мрак целым звёздным ковром – красивая, захватывающая дух мерцающая карта созвездий, созданная волей случая и отчаянием. Иронично, что в этом богом забытом месте, среди нищеты и холода, рождалась такая красота. Тэхен и Чимин были удивительно смышлёными для своих лет. Они знали, как обращаться с огнём, стараясь не давать пламени разгореться слишком сильно, чтобы не задохнуться от угарного газа в этом тесном помещении. Чтобы хоть как-то сохранить тепло, они бросали в огонь камни, а затем очень аккуратно с помощью палок подкладывали их под старые вещи, используя в качестве грелок. Это был примитивный, но эффективный способ согреться в леденящие ночи. — Я разожгу огонь, — раздался тихий, но решительный голос Чимина. Пак осторожно приложил тёплую ладошку ко лбу Тэхёна, которого разморило после самого плотного ужина за последние несколько дней. Его тело словно охватило адское пламя – жар не спадал – и его била крупная дрожь. Кима трясло, но он изо всех сил старался скрыть это, потому что понимал: Чимин тоже болеет, но не позволяет себе расслабиться, стараясь оставаться сильным ради них обоих. — Я помогу, — почти шепчет тигрёнок, сбрасывая с себя куртки. Он сразу же ощущает разницу температур, вжимаясь плечами в собственные руки, пытаясь хоть немного согреться. — Нет, тебе нужно отдыхать. Пак насильно укладывает его в постель, поправляя сползающую с головы розовую шапочку, найденную неизвестно где. Ему очень хочется позаботиться об ослабленном омеге, оградить его от всех бед. Он улыбается, не встречая сопротивления, и укутывает расслабленное, измученное тело в вещи. Ким смотрит на него большими усталыми глазами, почти засыпая, – он просто не хочет признавать, что у него нет сил даже пошевелиться. Тэ считал себя жалким. Он чувствовал себя виноватым за то, что втянул Чимина во всё это. За ним последовал ни в чём не повинный Пак, которому теперь приходилось заботиться о его заднице, а ведь он мог бы и дальше счастливо жить среди людей Гапхне. Чимина никто не предавал, никто не строил против него козни, и ему не нужно было бежать. Но именно за его искреннюю преданность Тэхён был так благодарен. Это стоило многого, и он считал, что не каждому в жизни везёт найти такого замечательного друга, готового прийти по первому зову, совершенно не заботясь о последствиях. Альфе ничего не нужно было взамен – лишь бы он, глупый тигр, был цел. — Чи… — шепчет Тэхен, закрывая глаза и тяжело дыша. Пак улыбается, глядя, как сухие, горячие ладошки тигренка хватают его за рукав куртки. Чимин недолго смотрит на него, после чего, отцепив его руки, прячет их под куртками и наконец встаёт с пола. Он ненадолго выходит из комнаты и возвращается с небольшой охапкой сухих дров, которые они хранили в соседней комнате. Он достаёт из-под матрасов завернутые в тряпки камни, укладывает их на пепелище и, подкладывая поленья, наконец разжигает спасительный огонь. Комнату, ранее пропитанную запахом дешёвой лапши и лимонного чая, наполняет едкий запах гари, но совсем слабый, не мешающий дышать. Белый дым причудливыми завитками поднимается к потолку, расползается по нему и, найдя выход, медленно просачивается в трещины замерзающего стекла. Закончив свои дела, Пак возвращается к уснувшему Тигру и прислоняется спиной к холодной стене с ободранными обоями. Омега, видимо, почувствовав слабый аромат Чимина, тянется к нему, снова цепляясь за край куртки. Подросток улыбается и начинает легонько поглаживать тяжело дышащего Кима. Его сердце обливалось кровью, так сильно ему хотелось помочь и забрать все страдания омеги. Чимин был готов на все, лишь бы облегчить его боль. Тэхён лежал на матрасе, свернувшись калачиком, и часто, неровно дышал. Его щеки горели лихорадочным румянцем, а сухие губы потрескались. Он то и дело вздрагивал, словно от холода, хотя в комнате, благодаря стараниям Чимина, становилось всё теплее. Но это был не холод тела – дрожь пронизывала его изнутри, разъедая душу изматывающим чувством вины. Вины перед Чимином. Тэхёну становилось дурно от одной мысли, что Чимин оказался в этом богом забытом месте из-за него. Парень, окружённый любящей семьёй и друзьями, со светлым будущим впереди – и вот он здесь, в этой нищете, вынужденный терпеть и заботиться о Тэхене, как о больном ребёнке. В Гапхне у Чимина была бы совсем другая жизнь. Спокойная, размеренная, полная простых радостей и предсказуемого благополучия. Его бы не мучили ночные кошмары и преследования, он бы просыпался в тёплой постели, а не на холодном полу, и ел бы нормальную еду, а не эту противную лапшу быстрого приготовления. Он бы смеялся и радовался жизни, как и положено молодому парню, а не хмурился бы от усталости и беспокойства, глядя на него, как на умирающего котёнка. И всё это – из-за него, Тэхёна. Из-за его глупости, из-за его дерзости, из-за его неумения держать язык за зубами. Он сам виноват во всём, что произошло. Сам навлек на себя беду и, что ещё хуже, втянул в неё Чимина, самого светлого и чистого человека, которого он когда-либо встречал. На глаза навернулись слёзы, но Тэхён сдержал их, закусив губу. Слезы сейчас были бы излишней роскошью. Он должен быть сильным. Хотя бы ради Чимина. Хотя бы потому, что Чимин без единого упрёка остаётся рядом с ним, поддерживает его, согревает своим теплом и бескорыстной преданностью. — Чи… — едва слышно прошептал Тэхён, снова закрывая глаза. Его голос был хриплым и слабым, как потрескавшаяся земля в засуху. Он чувствовал, как его сухие горячие ладони сами тянутся к Чимину в поисках хоть какого-то утешения, хоть малейшего прикосновения тепла. Кончики его пальцев зацепились за край грубой куртки Чимина, вцепились в неё, как утопающий в соломинку. Чимин обернулся на его тихий зов и улыбнулся. Улыбка была тихой, печальной, но в ней было столько искренней нежности, что сердце Тэхёна болезненно сжалось. Он видел в этих глазах не осуждение, не раздражение, а только сочувствие и готовность помочь. И от этого становилось еще больнее. Чимин недолго смотрел на него, изучающе, словно пытаясь прочесть в его глазах то, что Тэхён тщательно скрывал. Потом, мягко отцепив его дрожащие пальцы от своей куртки, спрятал его ладони под свою тёплую, пропахшую дымом и лесом одежду. Его собственные пальцы были холодными от мороза, но под курткой царило приятное тепло, быстро согревавшее замёрзшие руки Тэхёна. — Тебе холодно? — тихо спросил Чимин, наклоняясь к нему ближе. Тэхён отрицательно покачал головой, хотя на самом деле его колотило от озноба. Не от холода тела, а от холода в душе. Но он не хотел обременять Чимина своими проблемами ещё больше. Хватит с него и того, что он уже терпит. Чимин, кажется, не поверил ему. Он приложил ладонь ко лбу, проверяя температуру. — Горячий, — тихо констатировал он, нахмурившись. — Надо бы дать тебе жаропонижающее. Тэхён снова покачал головой. Лекарств у них не было, и достать их сейчас было практически невозможно. К тому же он знал, что ему нужно не лекарство. Ему нужно было избавиться от гнетущего чувства вины, от страха, который преследовал его по пятам, от отчаяния, которое медленно, но верно поглощало его изнутри. Чимин вздохнул, понимая его безмолвный отказ, и измученно улыбнулся. Улыбка снова была печальной, но на этот раз в ней было что-то ещё – решимость. Его сердце обливалось кровью, так сильно ему хотелось помочь и забрать все страдания омеги. Он был готов на всё, лишь бы облегчить его боль. Он не знал, что именно случилось с Тэхёном, от чего он убегает и чего так боится. Но он видел его страх, видел его боль, и этого было достаточно. Чимин поклялся себе, что не оставит его одного. Он будет рядом, что бы ни случилось. Он защитит его даже ценой собственной жизни. Ведь это Тэхён его тигренок. И ради него он был готов на все. В начале следующего дня мороз сковал землю, пронзая всё вокруг своим ледяным дыханием. Со временем он немного ослаб, но теперь, к вечеру, снова вернулся, набирая силу с каждой минутой. Чимин, прильнув к прозрачному, но уже покрытому морозными узорами окну, внимательно слушал тихий треск поленьев, догорающих в прохудившейся железной бочке. Тепло от неё медленно, но верно наполняло их маленькую комнату, создавая уютный островок в царстве холода. За окном раскинулся зимний закат, пылающий, как огонь в их импровизированной печи. Небо украшали пышные кудрявые облака, окрашенные в багряные, оранжевые и золотые оттенки. Каждый раз этот вид, не тронутый ничем искусственным, ясный и открытый, дарил мальчикам ощущение чего-то необыкновенного, нового и невероятного. Это было то, во что сначала не веришь, считаешь сказкой, но потом, увидев те же краски и те же облака на чьей-то картине, начинаешь верить в светлое будущее, в возможность чуда. По небу, словно стрелы, невероятно быстро летели чёрные птицы, издавая грустные протяжные крики, словно зазывая кого-то за собой в далёкие края. Чимин часто сидел так у окна на закате, любуясь горящим солнцем и светлым, словно помолодевшим после долгой ночи небом. В такие моменты его охватывало необъяснимое чувство, от которого захватывало дух и замирало дыхание от желания куда-то уйти. Идти куда глаза глядят, хоть на край света, лишь бы Тэхен был рядом, и тогда действительно всё будет по плечу, любые трудности станут преодолимыми. В такие моменты мысли, словно жирные строчки, перескакивали с одной на другую, смешиваясь в тягучую, непонятную кашу. Они были хаотичны, сумбурны, а чувства в груди окончательно смешались: гнев на несправедливость, радость от тепла, надежда на лучшее, страх перед неизвестностью и безграничная любовь к Тэхену — всё это свинцовым грузом лежало на сердце. Чувство, что они упускают что-то действительно важное, что-то, что могло бы изменить их жизнь, не покидало его. И чем больше альфа размышлял об этом, тем больше убеждался в этом, тем сильнее становилось это ощущение. Время пролетело незаметно, так стремительно, что Чимин даже не заметил, как задремал, согревая в своей руке ладошку Тэхена. Проснувшись, омега перебрался к нему, повторяя позу альфы, и, положив голову ему на плечо, укутал их большим красным шарфом, хоть немного защитив от холода. Слабый огонь в печи отбрасывал причудливые тени на стены, словно отпечатывая звёздную дорогу с небес за окном. Мороз снова становился хозяином ночи, заявляя о своих правах. Пак, чувствуя холод, встаёт, вооружившись самодельной лопаткой, с помощью которой они доставали камни из печи, чтобы хоть как-то согреть жилище. Все свои действия он выполнял почти на автомате: закрыл окно куском большой фанеры, заткнул щель между подоконником и фанерой тряпками, чтобы не дуло, а потом, вернувшись к бочке, осторожно достал горячие камни и положил их на пол. Пока они остывали, распространяя вокруг спасительное тепло, Чимин помешивал угли, притушив огонь, чтобы не вспыхнуло всё вокруг. И только после этого он заворачивал импровизированный обогреватель обратно в тряпки и прятал под матрасами, надеясь, что этого хватит, чтобы не замёрзнуть ночью. — Чи… Тихий голос проснувшегося Тэхена отвлёк подростка. Пак быстро засунул последнюю партию камней под матрасы и подполз к омеге. Он сразу же прижался к нему, чувствуя, как нагревается постель. Тэхена всё ещё сильно трясло, жар никак не спадал, мучая его. — Ты тоже болеешь, хватит бегать на улице. Ким, словно зеркало, повторял за другом: положил ладонь ему на лоб и внимательно посмотрел в глаза напротив. Они всегда заботились друг о друге, это было негласным правилом их маленького хрупкого мира. — Всё в порядке… — хрипло ответил Чимин, внезапно начав громко кашлять. Он слишком долго сдерживался, и теперь его разрывало от громкого лающего кашля, почти удушающего. — Ты никогда меня не слушаешь, — прошептал Тэхен, нахмурившись. В ответ альфа лишь промычал, устраиваясь поудобнее на кровати. Подушек у них не было, поэтому он подложил под голову руку, подзывая свободной рукой Тэхена, который уже охотно полз к нему на коленях, и, укрывая их обоих вещами, найденными в развалинах, буквально заваливая ими, прижимает тигрёнка к своей груди, утыкаясь носом в его розовую шапку. Так они и засыпают, греясь друг о друга, почти не шевелясь, боясь лишиться драгоценного тепла, которое они так отчаянно пытались сохранить. Свеча медленно догорала, издавая редкий треск тлеющих углей. Ночь давно перестала придавать их дому странные и жутковатые черты, как в начале их совместной жизни. Всё оставалось таким же до одури обыденным, как и днём, превратившись в серую, безликую рутину. Были времена, когда эти двое так пугали себя и боялись этой всепоглощающей тьмы, что не могли даже открыть глаза и посмотреть в угол. Они жмурились, отворачивались, стараясь побороть страхи, которые рождало их воображение. А теперь, спустя какое-то время, они могли равнодушно передвигаться по помещению, ходили между квартирами и бессмысленно смотрели в разбитые окна, мимо которых иногда проходили одинокие прохожие, наблюдали за проплывающими по небу облаками и одинокой лунной дорожкой, падающей на крыши соседних домов. Страх уступил место апатии и безысходности.