Легенда о семи псах востока

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

КАНАДА, 2021

Их мир был соткан из тихих вечеров, проведённых на диване, когда Тэхён, свернувшись калачиком, устраивался под боком у Чимина, причмокивая от шоколадной сладости на языке. Мир состоял из утреннего какао, сваренного Чимином идеально сладким и шоколадным, как любил Тэхён, и оставленного на прикроватной тумбочке, чтобы тот мог проснуться в своём собственном темпе. Их мир — это были бесконечные прогулки по парку, когда Чимин специально замедлял шаг, подстраиваясь под умиротворённую, чуть вальяжную походку Тэхёна. Любовь Чимина была похожа на рыжего волка – энергичного, страстного, готового в любой момент броситься в бой за своего омегу. Она выражалась в его пылких взглядах, нежных прикосновениях, словах поддержки, сказанных в нужный момент. Чимин не боялся своих чувств, он изливал их щедро и открыто, словно желая согреть Тэхёна своим внутренним солнцем. Он буквально боготворил Тэхёна, видя в нём нечто особенное, непостижимое, к чему нужно относиться с трепетом и благоговением. Любовь Тэхёна была иной. Она была любовью к своему старшему брату, члену семьи. Не партнеру. Они были как две стороны одной медали, неразрывно связанные, но абсолютно необходимые друг другу. Время тянулось медленно. Из-за двери кабинета доктора Оуэна доносился тихий, монотонный голос терапевта, иногда прерываемый тихим ответом Тэхёна. Чимин смотрел в окно. Огромный город за стеклом жил своей обычной, беспокойной жизнью. Машины спешили по улицам, люди торопились по своим делам, солнце отражалось в стеклянных небоскрёбах. Этот огромный, шумный, безразличный мир. И посреди всего этого – маленькая комната, где два человека пытались разобраться в сложном клубке эмоций и травм. И он, Чимин, сидящий в коридоре, словно часовой, охраняющий покой и хрупкое равновесие этого мира. Он вспомнил тот момент, когда они впервые приехали в Канаду. Аэропорт, шум толпы, незнакомые лица, холодный осенний ветер, пронизывающий до костей. Тэхён тогда казался совсем потерянным, маленьким, испуганным. Он сжимал в руке плюшевого мишку, которого Чимин купил ему в аэропорту, словно ребёнок, ищущий утешения в простой игрушке. И в тот момент Чимин понял, что готов на всё, чтобы помочь ему. Я готов пройти через все испытания, через боль, страх, неизвестность, лишь бы увидеть, как Тэхён снова улыбается, смеется, живет полной жизнью. Любопытство всегда было ахиллесовой пятой Пака. Эта неугомонная, словно назойливая муха, потребность заглянуть за занавес, узнать то, что скрыто, нередко приводила его к забавным, а порой и к неловким ситуациям. Но сейчас это было не просто любопытство. Это было сродни инстинктивному позыву. За последние месяцы в отношениях с Тэхёном образовалась трещина, тонкая, практически незаметная, но от этого не менее болезненная. Тэхён стал другим. «…реакция организма на пережитое, — звучал ровный, успокаивающий голос доктора Оуэна. В его тоне чувствовалась профессиональная уверенность, спокойствие человека, привыкшего иметь дело с человеческими душами, словно с хрупкими сосудами, требующими бережного обращения. — Ваша сущность, ваше Омега-начало оказалось… замороженным. Это защитный механизм, понимаете? Травма была настолько сильной, что ваш организм, чтобы выжить, заглушил все, что ассоциировалось с уязвимостью, с риском. А Омега – это, прежде всего, чувствительность, открытость, восприимчивость… это глубокая эмоциональная связь с окружающим миром». Чимин замер, словно его окатили ледяной водой. «Заморожено… Омега-начало…» Эти слова эхом отдавались в голове, словно тяжёлые удары колокола. Он знал, что после определения гендерной принадлежности в Сувоне, Тэхён стал другим. Знал, что побег оттуда был для него мучительным, но он даже представить себе не мог, насколько глубоким оказался этот шрам. Он видел ночные кошмары, от которых Тэхён просыпался в холодном поту, слышал его сдавленные вздохи во сне, но Тэхён молчал. Он никогда не говорил о том, что случилось. Он просто замкнулся в себе, как улитка в раковине, и Чимин не мог до него достучаться. «…Вы говорите, что до травмы… вы были другим, — продолжил психотерапевт, мягко направляя разговор. — И помните о себе лишь фрагментарно. Это логично. Ваша личность разделилась. Та часть, которая испытала ужас, боль, отчаяние, как бы законсервировалась. А та часть, которая выжила, стала другой. Более замкнутой, более отстраненной… менее омегой, если можно так выразиться.» Сердце Чимина забилось быстрее, словно испуганная птица, бьющаяся в клетке. Менее Омегой? Он вспомнил Тэхёна до побега. Да, он был спокойным, задумчивым, любил тишину и уединение. Но в его глазах горел огонёк внутреннего тепла, словно тлеющий уголёк, способный разгореться в пламя. В его улыбке была искренность и какая-то наивная непосредственность. Он любил шутить, пусть и не всегда удачно, любил спорить до хрипоты о вещах, казалось бы, совершенно неважных, любил часами лежать на крыше их Термитника, глядя на звёзды и рассказывая Чимину свои фантастические истории о далёких мирах. Он был… живым. Настоящим. А потом… потом всё изменилось. Огонёк в глазах погас, словно его задуло холодным ветром. Улыбка стала натянутой, дежурной, словно маска, скрывающая боль и опустошение. Смех – редким, неестественным, похожим на отголосок чего-то давно забытого. Он стал словно тенью самого себя, призраком прежнего Тэхёна. Чимин списывал всё на стресс, переутомление, тяжёлую акклиматизацию, наивно надеясь, что всё вернётся на круги своя. Но время шло, а Тэхён не менялся. Он лишь отдалялся, словно растворяясь в собственном молчании. И теперь слова доктора Оуэна звучали как горькая правда, как диагноз, раскрывающий ужасающие масштабы катастрофы, постигшей его любимого человека. «…гормонотерапия – это первый шаг, — продолжал говорить врач, возвращая Чимина в реальность. — Мы пытаемся пробудить ваше тело, вернуть ему чувствительность. Но главное – это работа с вашей психикой. Нам нужно разморозить ту часть вас, которая осталась в прошлом. Показать ей, что сейчас безопасно. Что вы в безопасности». «Но… если я… если та часть… если она не захочет возвращаться?» — прошептал Тэхён. В его голосе звучала такая усталость и безнадежность, что сердце Чимина сжалось от боли. «Это ваш выбор, Тэхён, — мягко, но твёрдо ответил доктор Оуэн. — Никто не может вас заставить. Но поймите, заморозка – это временная мера. Она не может длиться вечно. Рано или поздно напряжение станет невыносимым. И тогда… последствия могут быть непредсказуемыми». Чимин медленно отошёл от двери, словно отдёргивая руку от раскалённой плиты. Вина. Неприятное, липкое чувство вины расползалось по всему телу, отравляя всё вокруг. Он подслушал. Он вторгся в личное пространство Тэхёна, в ту интимную зону, которая, очевидно, была для него болезненной и уязвимой. Но любопытство, его вечная назойливая муха, победило. И теперь, возвращаясь в кресло, Чимин чувствовал себя не только виноватым, но и совершенно сбитым с толку. «Омега-начало… заморожено…» Он перебирал эти слова, словно неразгаданный ребус. Альфа и Омега. Для них это всегда было… данностью. Принятым как нечто само собой разумеющееся, как цвет глаз или группа крови. Он – альфа, сильный, защищающий, доминирующий. Тэхён – омега, в не привычном том понимании. Их природа, их инстинкты, те самые «волк и луна». Не главным, конечно, но важным и неотъемлемым. Чимин всегда ощущал свою волчью сущность в неутолимом стремлении оберегать Тэхёна, в этом лёгком, но всегда присутствующем чувстве собственничества по отношению к нему, в инстинктивной готовности защитить его от любой, даже самой незначительной угрозы. Но чтобы омега-начало могло быть «заморожено»… это было для него чем-то совершенно новым, пугающим и совершенно непонятным. Это звучало как поломка жизненно важного механизма, как будто у Тэхёна отняли часть его самого. Часть его души. Он остановился, глядя на дверь кабинета доктора Оуэна. Тишина. Сеанс, видимо, закончился. В коридоре послышались тихие шаги. Сейчас выйдет Тэхён. Что ему сказать? Как себя вести? Как будто ничего не случилось? Как будто он не стоял, как жалкий подслушивающий вор, у двери, впитывая каждое слово, предназначенное не для него? Спросить прямо? Признаться, что слышал их разговор? Но что, если Тэхён разозлится? Почувствует себя преданным, униженным? И без того хрупкое доверие между ними окончательно рухнет? В последнее время напряжение между ними было таким сильным, таким ощутимым, словно натянутая до предела струна. Одно неверное движение, одно неосторожное слово – и она лопнет, разлетевшись в клочья, унося с собой последние осколки их прежних, счастливых отношений. Но теперь… Теперь у Чимина было знание. Ужасное, болезненное знание, но всё же знание. Он понимал. Он наконец-то ясно увидел причину странного, отстранённого поведения Тэхёна. Единственная роковая поездка в Канаду кардинально изменила его. И теперь Чимин знал, что нужно делать. Зная причину, он мог найти способ помочь Тэхёну исцелиться. Он должен был найти этот способ. Для них обоих. Дверь кабинета тихонько скрипнула, и в коридор вышел Тэхён. Он выглядел… как всегда. Спокойным и отстранённым. Взгляд скользил по предметам, ни на чём не задерживаясь. В пустых глазах не было ни тепла, ни огонька, о котором говорил доктор Оуэн. Только усталость. Вечная, въевшаяся в каждую клеточку тела усталость. — Чимин? А ты здесь… — голос Тэхёна был ровным, без интонаций. Он словно читал текст, не понимая его смысла. — Да, я жду тебя, — спокойно ответил Чимин, стараясь скрыть волнение. Он подошел к Тэхёну и нежно взял его за руку. Кожа под пальцами была прохладной, как лед. — Как все прошло? Тэхён пожал плечами. — Как обычно. Разговоры. — И что сказал доктор? — не выдержал Чимин. Он спросил прямо, хотя и понимал, что это не лучший подход. Но слова доктора Оуэна засели в его сознании, как занозы, требуя объяснений. Тэхён посмотрел на него, слегка прищурившись. Взгляд стал более острым, внимательным. Словно он заметил что-то неладное в голосе Чимина. — А что тебя так интересует, Чимин? Чимин на мгновение растерялся. — Да просто… волнуюсь за тебя. Хочу, чтобы тебе стало лучше. Тэхён усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тепла, ни иронии. Просто голая, холодная отстранённость. — Лучше? Кто сказал, что мне должно быть «лучше»? Чимин почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он всегда думал, что их цель – вернуть Тэхёна таким, каким он был раньше. Вернуть тепло, радость, жизнь в его глаза. Но, возможно, Тэхён сам этого не хочет? Возможно, эта «заморозка» для него не болезнь, а спасение? — Тэхён… доктор сказал… что… твоё Омега-начало… как бы заморожено, — Чимин произнёс это осторожно, словно ступая по тонкому льду. Он наблюдал за реакцией Тэхёна, готовый отступить в любой момент. На лице Тэхёна не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел на Чимина, все так же отстраненно и спокойно. — И что с того? — Ну… он сказал, что это из-за травмы. Защитный механизм. Что это временно. — Временно? — повторил Тэхён. Впервые в его голосе прозвучала какая-то интонация. Не удивление, не интерес. Скорее… скепсис. — А кто сказал, что я хочу, чтобы это прошло? Чимин молчал. Он не знал, что ответить. Он ожидал увидеть боль, страх, надежду, что угодно, но только не это ледяное безразличие. Тэхён словно отгородился от всего мира толстой стеной, и ничто, казалось, не могло пробить эту броню. — Чимин, — мягко сказал Тэхён, словно обращаясь к маленькому ребёнку. — Ты принимаешь всё это слишком близко к сердцу. Это просто слова. Диагнозы. «Омега-начало», «заморозка»… всё это ерунда. Я просто устал. Хочу покоя. — Но… раньше ты был другим, — прошептал Чимин. Ему вдруг вспомнился Тэхён до Канады. Светлый, солнечный, смеющийся. Как он любил петь по утрам, как танцевал под дождём, как засыпал, уткнувшись носом в книге в Сувоне. Тот Тэхён, которого он любил всем сердцем, казался сейчас призраком из далёкого прошлого. Тэхён отвернулся, подошёл к окну и посмотрел на серый осенний пейзаж за стеклом. — Раньше… это было давно. Я не помню себя «раньше». Это был другой человек. — Но… это же ты! Это всё ещё ты, Тэхён! Просто… это случилось. И мы можем это исправить. Вместе. Чимин подошёл к нему, обнял со спины, прижался щекой к его плечу. Он почувствовал, как Тэхён напрягся, словно от прикосновения холодной стали. — Не надо, Чимин, — тихо сказал Тэхён, не отстраняясь, но и не расслабляясь в его объятиях. — Не надо «исправлять». Я не сломан. Я просто… другой. Привыкай. Чимин отпустил его и отступил на шаг. — Привыкнуть? — его голос дрогнул от отчаяния. — К чему привыкнуть, Тэхён? К тому, что ты перестал быть собой? К тому, что ты больше не улыбаешься? К тому, что тебя больше ничего не радует? Тэхён повернулся к нему, и в его глазах промелькнула тень… раздражения? Или боли? Чимин не мог понять. — А тебя что-то радует, Чимин? Кроме того, чтобы «исправлять» меня? Слова Тэхёна ударили, как пощёчина. Чимин отшатнулся, словно физически ощутив удар. — Тэхён… это несправедливо. — А жизнь вообще справедлива? — тихо спросил Тэхён, глядя куда-то сквозь Чимина, в пустоту. И в этом вопросе, в этой тихой безысходности Чимин впервые увидел проблеск чего-то настоящего, живого, настоящего Тэхёна, прорывающегося сквозь броню отстранённости. Не радость и тепло, конечно. Но боль. Настоящую, живую боль. И в этот момент Чимин понял. Понял, что доктор Оуэн прав. Что Тэхён действительно заморозил часть себя, чтобы выжить. И что эта заморозка – не равнодушие, не отстранённость, а крик о помощи, заглушённый ужасом пережитого. И что «разморозка» – это не возвращение к «прежнему Тэхёну», а помощь в принятии нового себя, в исцелении ран, которые всё ещё кровоточили под толстым слоем ледяной корки. Чимин подошёл к Тэхёну и снова взял его за руку, на этот раз крепче, увереннее. — Нет, Тэхён, жизнь несправедлива. Но мы… мы можем быть справедливы друг к другу. Я не хочу тебя «исправлять». Я просто хочу быть рядом. Хочу, чтобы ты знал, что я здесь. Что я никуда не уйду. И что… что бы ни случилось, я буду, — Чимин резко замолчал, словно обдумывая своим слова, — рядом. Буду всегда рядом… «…любить тебя. Любого. И того, которого я помню, и того, кем ты стал сейчас. И того, кем ты станешь потом». Тэхён молчал. Он смотрел на руки Чимина, сжимающие его ладонь. В его глазах по-прежнему не было тепла, но лёд, казалось, немного отступил. Или Чимин просто хотел в это верить. — Гормонотерапия… и работа с психикой… — тихо проговорил Тэхён, словно повторяя слова доктора Оуэна. — Он сказал, что это первый шаг. — Первый шаг, — подтвердил Чимин, не отпуская его руки. — И мы сделаем его вместе. Шаг за шагом. Так медленно, как тебе нужно. И так долго, как потребуется. Тэхён медленно поднял взгляд на Чимина. И впервые за долгое время в его глазах промелькнуло… что-то похожее на надежду. Хрупкую, как первый весенний росток, но всё же надежду. — Может быть… — прошептал Тэхён, и это «может быть» прозвучало в пустой больницу, словно слабый, но все же различимый звон колокольчика, возвещающий о начале долгого пути к весне. И Чимин знал, что этот путь будет трудным, долгим и непредсказуемым. Но он был готов пройти его до конца. Вместе с Тэхёном. Шаг за шагом. Пока лед окончательно не растает.

☾

Их канадское приключение длиною в полгода подходило к концу. Слово «приключение», конечно, звучало несколько иронично, учитывая, что большую часть времени Тэхён провёл между больничной койкой, процедурным кабинетом и, в лучшие дни, мягким диваном в их съёмной квартире, укрывшись пледом и окружив себя горой подушек. Но для Чимина это действительно было своего рода приключением – исследование новой страны, изучение запутанных лабиринтов медицинской бюрократии на чужом языке и, самое главное, глубокое погружение в мир Тэхёна, в самые тёмные и уязвимые его уголки, чтобы вывести его на свет и помочь исцелиться. Тэхён, погрузившись в тишину кабинета доктора Оуэна, на этот раз задержался дольше обычного. Чимин отложил надоевший журнал с рекламой бесполезных гаджетов и посмотрел на дверь. Золотая табличка блестела в мягком свете коридорных ламп, словно маяк надежды в этом стерильном пространстве. «Психотерапевт Бенджамин Оуэн» – имя звучало солидно, внушало доверие. И, честно говоря, доктор Оуэн действительно оказался таким – спокойным, внимательным, с глубоким взглядом серых глаз, которые, казалось, видели Тэхёна насквозь, но при этом не осуждали, а, наоборот, принимали его со всеми его внутренними противоречиями. Чимин вспомнил их первую встречу с доктором Оуэном. Тэхён сидел скованный, напряжённый, словно готовый в любую секунду броситься бежать. Гормональная терапия хоть и приносила физическое облегчение, но оставила глубокую рану в душе, разъедающую уверенность в себе и чувство собственного достоинства. Он чувствовал себя сломленным, ненормальным, чужим в собственном теле. Именно тогда доктор Оуэн впервые показал ему эти странные карточки с чернильными пятнами – тест Роршаха. Тогда Чимин слегка усмехнулся про себя, подумав, что это какая-то средневековая шарлатанщина. Но потом, наблюдая за тем, как меняется лицо Тэхёна, как он медленно, запинаясь, начинает говорить о своих ассоциациях, о мрачных тенях, которые прятались в этих симметричных кляксах, Чимин понял, что это работает. Доктор Оуэн не просто выписывал таблетки, он умел вытаскивать слова, мысли, чувства, которые Тэхён прятал от самого себя. Конечно, успокоительные тоже сыграли свою роль. Первые дни после начала курса гормонов были адом. Инъекции – эти болезненные, изматывающие уколы – вызывали лихорадку, дрожь, невыносимую усталость. Тэхён превращался в тень самого себя, бледный, измученный, с тёмными кругами под глазами. Чимин буквально жил рядом с ним, кормил с ложечки, читал книги, часами держал его за руку, пытаясь передать хоть каплю своего тепла и спокойствия. Ему до боли хотелось обнять его крепче, прижаться щекой к его волосам, окутать своим запахом, своими феромонами, успокоить на инстинктивном уровне. Но он знал, что для Тэхёна сейчас это бессмысленно. Его обоняние, его способность чувствовать феромоны были словно выключены, заблокированы гормональным сбоем. И это бессилие, эта невозможность помочь самым естественным для него способом разрывали Чимина изнутри. Именно успокоительные, выписанные доктором Оуэном, немного сгладили остроту этого периода. Тэхён стал спокойнее, мягче, немного апатичнее. Он стал похож на того самого «сытого кота», о котором упоминалось в их разговоре с доктором Оуэном, – спокойный, немного отстраненный, но хотя бы не страдающий. Чимин усмехнулся, вспомнив «шоколадную» зависимость Тэхёна. Врач, рассказывая о седативном эффекте лекарств, предупредил, что они могут вызывать сонливость и усиливать аппетит, особенно к сладкому. Тэхён, и без того любивший шоколад, превратился в настоящего его фаната. Он мог есть шоколадные батончики один за другим, пить горячий шоколад литрами, просить шоколадные десерты даже на завтрак. Чимин, испугавшись за его здоровье, пытался как-то ограничить это безумие, но потом махнул рукой. Если шоколад делает его хоть на мгновение счастливее, пусть ест. Он действительно скупил все запасы шоколада в ближайших магазинах, заказывал онлайн экзотические сорта, даже пытался сам приготовить домашний шоколад по какому-то сложному рецепту из интернета, что закончилось катастрофой на кухне и горой грязной посуды. Но Тэхён был доволен. И это было главное. Полгода – долгий срок. Но они справились. Гормональная терапия дала свои плоды. Тусклый свет настольной лампы отбрасывал длинные тени по всей комнате, подчёркивая беспорядок на полированной деревянной поверхности. Бумаги, испещрённые чёткими чёрными изображениями, неразборчивыми схемами и диаграммами, которые мало что значили для омеги, были разбросаны в беспорядке. Тэхён устроился поудобнее в плюшевом кресле-мешке, вытянув ноги на небольшом диване. Это была мягкая гавань, окружённая небольшим горным хребтом из подушек и парламентом плюшевых мишек. Его рука, казалось, сама потянулась к хрустальной вазе, доверху наполненной шоколадными конфетами – угощением, заботливо предоставленным его врачом для своего, скажем прямо, особенного пациента. — Итак, Тэхён, — начал доктор спокойным и размеренным голосом, что-то записывая в блокнот. Он не сразу поднял взгляд, давая Тэхёну время, прежде чем встретиться с ним глазами. Однако Тэхён уже надул щёки, как воздушные шарики, готовые лопнуть. — Всегда готов, — проворчал Тэхён с сарказмом в голосе. Он скрестил руки на груди, защищаясь, и глубже погрузился в уютное кресло. Доктор наконец поднял взгляд, и на его губах появилась мягкая, почти понимающая улыбка. — Позвольте мне угадать, — он сделал паузу, аккуратно положил ручку и снял очки. На переносице остались едва заметные красные отпечатки от дужек очков, свидетельствовавшие об их постоянном присутствии. Он откинулся на спинку своего мягкого кресла, приняв расслабленную позу Тэхёна, хотя его кресло было не так завалено плюшевыми игрушками. — Вы с мистером Паком снова поссорились? Их сеансы были хорошо проторённой тропой, знакомым пейзажем, в котором больше не было сюрпризов. Самообладание доктора было непоколебимым, его профессиональное поведение – надёжным якорем в часто бушующем эмоциональном море Тэхёна. Он был бесспорно привлекателен, этот Альфа Оуэн. Тёмно-каштановые волосы, аккуратно подстриженные на висках, обрамляли лицо, одновременно резкое и доброе. Его глаза, поразительно голубые, подчёркивались густыми тёмными ресницами. Из-под белоснежной лабораторной халата, небрежно распахнутого, выглядывал накрахмаленный воротник белой рубашки из-под горчично-жёлтого свитера. Видны были только воротник и блеск золотого обручального кольца на безымянном пальце. Тэхен бесчисленное количество раз замечал, как доктор рассеянно вертел кольцо во время их бесед – едва заметный, неосознанный жест. И все же, несмотря на внешнее спокойствие и невозмутимость, Тэхен чувствовал, как внутри у него все сжимается от беспокойства каждый раз, когда он смотрел на него. Эта, казалось бы, идеальная картина, эта идиллия профессионализма и безмятежности была какой-то раздражающей, почти отталкивающей. Это было чувство, которое он не мог толком сформулировать, инстинктивная реакция, бушевавшая внутри него. — Этот… этот надутый индюк… — начал Тэхён, его голос поначалу был сильным, но быстро сорвался на хриплый шёпот. Он откашлялся, и его обычная энергичность на мгновение угасла. Доктор медленно кивнул, его взгляд был спокойным и непредвзятым. Тэхён наконец поднял взгляд и встретился глазами с доктором. Защитная реакция в его глазах, казалось, смягчилась, уступив место чему-то другому – возможно, любопытству, возможно, зарождающейся надежде. Он взял ещё одну шоколадку, на этот раз разворачивая её с меньшим колебанием, как будто сладость теперь была чуть более заслуженной, чуть менее греховной. Он откусил кусочек шоколада, и его насыщенная тёмная сладость стала успокаивающим контрапунктом для кома тревоги, который всё ещё стоял у него в груди. Путешествие было далековато от завершения, но впервые за долгое время Тэхён почувствовал проблеск надежды, маленькую, хрупкую искру, которая, возможно, только возможно, поможет ему научиться видеть свой собственный свет даже в тусклом свете настольной лампы. В Канаде Тэхён расцвёл. Словно тысячи весен разом обрушились на него, раскрываясь бутонами на его коже, в запахе, в каждом движении. Его аромат стал гуще, слаще, с терпкой ноткой канадских жасминов, которая кружила голову и опьяняла сильнее любого вина. Кожа… словно отбелённая северным солнцем, стала на оттенок светлее, тоньше, нежнее. Бархатная, как шёлк лепестков ванили. Мужские бёдра, всегда крепкие и упругие, словно смягчились, приобрели плавность линий, соблазнительную округлость. Их хотелось обхватить большими ладонями, ощущая тепло и податливость, скользить языком по бронзовой коже, смакуя сладость, скрывающуюся в каждом изгибе. — Если он отказал тебе в покупке шоколада, это не значит, что господин Пак тюфяк, — Бенджамин говорил мягко, с лёгкой усмешкой, наблюдая за горящими глазами омеги. — Означает! — Тэхён драматично взмахнул рукой. Если бы он сейчас встал, то обязательно топнул бы ногой, но даже сидя этот жест вызывал лишь улыбку. Злость улетучилась мгновенно, как дымка под солнцем. Он больше не был тем угрюмым, вечно напряжённым тигром, готовым к бою. Канада действительно изменила его. — Выпьем? — не дожидаясь ответа, Бенджамин открыл нижний ящик письменного стола и достал оттуда два пузатых бокала на низкой ножке. Он поставил их на стол, подставив под мягкий свет лампы. — Мы же договорились, а я своих слов на ветер не бросаю. Омега и доктор за эти несколько месяцев действительно сблизились. Бенджамин стал кем-то большим, чем просто врач. За чашкой чая или бокалом алкоголя, как сейчас, Тэхён мог без стеснения изливать душу, делиться сомнениями и получать ценные, продуманные советы. С ним можно было говорить о Чимине, окутывая его имя теплом воспоминаний, и о том, чьё имя почему-то всё ещё застревало в горле, словно колючая рыбья кость. Они не были закадычными друзьями, но Оуэн… Бенджамин, стал именно тем человеком, которому Тэхён мог довериться. Почти полностью. — Вино? Шампанское или что-нибудь покрепче? — спросил Бенджамин, открывая небольшой барный шкафчик в углу кабинета. Омега фыркнул на слова мужчины, закатывая глаза: — Если я омега, значит, я должен пить «омежьи» напитки? Бенджамин рассмеялся, ничуть не удивившись язвительному тону Тэхёна. Ким уже давно не был пациентом, скорее приятным собеседником, скрашивающим долгие канадские вечера. — Ради приличия спросил, — подтвердил крепкий альфа, ставя на стол бутылку золотистого виски. Его цвет отдалённо напоминал солнечные лучи, запутавшиеся в глубине карих глаз омеги. Кедровый напиток тягуче плескался в бокалах, оставляя на стенках янтарные капельки, словно слёзы радости. Кабинет, заставленный книгами-справочниками по медицине, сейчас словно преобразился, приобрёл какие-то иные очертания. Больше не было той гнетущей атмосферы, ауры болезни и тревоги, которая витала здесь некоторое время назад. Мужчины оживлённо болтали, обсуждая недавние погодные аномалии, марки автомобилей и новинки компьютерных игр. Вскользь упомянули какие-то сводки из газет, любимую книгу Тэхёна и цветы, которые в последнее время всё чаще распускаются под луной. — Тэ, скажи мне, пожалуйста… — начал Бенджамин, внезапно сменив тон. Он сполз с кресла на ворсистый ковёр, полностью повторяя небрежную позу омеги. Тот сидел по-турецки, обнимая мягкую диванную подушку, как плюшевого мишку. Бутылка виски уже давно опустела наполовину, а сознание, расслабленное и раскрепощённое тёплым алкоголем, казалось, было готово ответить на любые, даже самые неудобные вопросы. — М-м-м? — промычал омега, причмокивая от сладости шоколада во рту. Он разгрызал плитку тёмного бельгийского шоколада, роняя горько-сладкие крошки на ковёр. Последние три недели Тэхён без остановки ел эту сладость, словно пытаясь заполнить ею зияющую пустоту внутри. От шоколада становилось легче дышать. По всему телу разливалась та самая призрачная лёгкость, обволакивающее спокойствие, в котором он так отчаянно нуждался сейчас. Шоколад был его личным лекарством, сладким обезболивающим для израненной души. Бенджамин молча наблюдал, как Тэхён смакует каждый кусочек, прикрывая глаза от удовольствия. Он понимал это желание заглушить боль сладостями, хотя и предпочёл бы более здоровые способы справиться с тревогой. Но сейчас было не время читать лекции о правильном питании. Сейчас нужно было другое. — Тэ, ты так тепло говоришь о Чимине… — Бенджамин поднял с ковра маленькую шоколадную крошку и покрутил ее между пальцами. — И я вижу, как ты изменился здесь, в Канаде. Ты действительно расцвел. Стал… другим. Более… живым, что ли. Тэхён открыл глаза и посмотрел на доктора. В полумраке кабинета глаза Бенджамина казались особенно глубокими и проницательными. Он чувствовал себя так, словно находился под микроскопом, но это не раздражало, а, наоборот, успокаивало. С Бенджамином можно было быть честным, не боясь осуждения. — И это хорошо, Тэхён. Это замечательно, — Бенджамин улыбнулся мягкой, ободряющей улыбкой. — Но… есть один вопрос, который мучает меня всё это время. И я хотел бы спросить тебя прямо, если ты не против. Тэхён кивнул, откусывая ещё кусочек шоколада. Внутри внезапно возникло напряжение, хотя внешне он старался выглядеть спокойным. Он догадывался, о чём пойдёт речь. Сердце забилось чуть быстрее, но он не отвел взгляда от Бенджамина. — Скажи, Тэхён, — голос доктора стал ниже, серьёзнее. — Вот ты стал таким… свободным, сияющим, здесь, вдали от… всего. Ты упоминаешь Чимина с такой нежностью. Но ни разу не произносишь его имени… имени того альфы. Того, чьё имя тебе так тяжело произносить. Тебе действительно становится легче от мыслей о Чимине… или от того, что ты далеко от… него? От этого… чувства к нему? Ты ешь шоколад, словно заглушаешь какую-то тоску. Но тоска ли это по Чимину… или тоска по свободе от боли, связанной… с тем другим? Ты счастлив здесь, Тэхён? Или твое сияние… это просто реакция на освобождение от чего-то тяжелого, а не настоящее счастье? Ты бежишь от боли… или к чему-то новому? К себе настоящему? Бенджамин закончил говорить, внимательно наблюдая за реакцией омеги. В его глазах не было осуждения или любопытства, только искреннее беспокойство и желание понять. Тишина в кабинете стала осязаемой, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. Тэхён замер, шоколад перестал казаться таким сладким. Вопросы Бенджамина были словно острые ледяные иглы, пронзающие тонкую вуаль самообмана, в которую он так старательно закутывался. Он смотрел на доктора и видел отражение собственных невысказанных страхов и сомнений. Счастье в Канаде… было ли оно настоящим? Или просто иллюзией, созданной расстоянием и новой обстановкой? Бегство от боли… или поиск себя? Он не знал ответов. И это пугало больше всего. Пустота внутри не заполнилась шоколадом, лишь затаилась на время, готовая вспыхнуть с новой силой при первом неосторожном движении. И вопросы Бенджамина… были именно таким движением. Неосторожным… и необходимым. Молчание повисло в воздухе, густое и напряжённое, как натянутая струна. Ким смотрел на Бенджамина, ища в его спокойном взгляде подсказку, но видел лишь зеркальное отражение собственных переживаний. — Я… не знаю, — наконец прошептал Тэхён, опуская взгляд на подушку, которую мял в руках. Шоколад лежал недоеденным куском на коленях, больше не принося утешения. — Я думал, что знаю. Когда я приехал сюда, я был уверен… что бегу к себе. К новой жизни. Вдали от… — он запнулся, подбирая подходящее слово, — …от всего этого. Он не произнёс имени. Даже здесь, вдали от дома, в тишине кабинета психотерапевта, это имя застревало у него в горле, причиняя физическую боль. — Но… — Бенджамин терпеливо ждал, пока омега подберёт слова. — Но… иногда, — голос Тэхёна стал совсем тихим, почти неслышным, — иногда… меня накрывает. Внезапно, без предупреждения. Как… как тень. Или как ледяная волна. И тогда… тогда я понимаю, что ничего не изменилось. Что я всё ещё там. В том месте. В той… боли. Он поднял глаза на Бенджамина. В них плескалась неприкрытая, детская растерянность. Этот сияющий, расцветший Тэхён, о котором говорил доктор, словно треснул, обнажив хрупкую, израненную душу. — Шоколад… — Тэхён слабо улыбнулся, проводя пальцем по плитке, — он помогает. На время. Сладкая анестезия. Но… не лечит. Просто заглушает. Как громкая музыка, чтобы не слышать… не слышать тишину внутри. Он замолчал, и в кабинете снова повисла тишина. Только теперь она была другой. Не напряженной, а тяжелой, вязкой, наполненной невысказанными словами и подавленными эмоциями. Бенджамин не торопил, ждал, давая Тэхёну время собраться с мыслями. — Чимин… — Тэхён снова заговорил, медленно и неуверенно. — Чимин… это другое. С ним… легко. Светло. Он… как солнце. Тёплый, добрый… понимающий. С ним я чувствую… себя собой. Настоящим. Без масок. Без… страха. В его голосе звучала искренняя нежность, такая тёплая и светлая, что Бенджамин не мог не заметить её. Да, Тэхён говорил о Чимине совсем по-другому. С любовью и благодарностью. — И это правда, — продолжил Тэхён, словно отвечая на невысказанный вопрос Бенджамина. — Когда я думаю о Чимине, мне становится легче. Внутри разливается тепло. Настоящее тепло. Не шоколадное. И это не бегство. Это… — Скажи мне, чем пахнет Чимин? — Я знаю, чем он пахнет, но никогда не чувствовал этого лично, — медленно произнёс Тэхен, словно подбирая слова, словно взвешивая каждое из них на весах точности. — Это как будто ты понимаешь, чем пахнет, но не можешь вспомнить или связать с чем-то конкретным. Тэхён понимал это ощущение на интуитивном уровне. Словно знакомая мелодия, звучащая в голове, но которую невозможно напеть, уловить ускользающую нить воспоминаний. Он всматривался в глубину своих воспоминаний, пытаясь уловить хоть малейший намёк на запах Чимина. Детство, проведённое вместе, общие игры, тайные шепоты в ночи, когда мир вокруг затихал, – моменты, пропитанные близостью, но… без запаха. В снах, которые преследовали его с юных лет, Чимин всегда ассоциировался с океаном. Океан, необъятный, манящий, но порой грозный и непредсказуемый. Запах океана – соль, водоросли, свежесть ветра – казался таким понятным, таким знакомым, но… чужим. — Чимин похож на океан, прекрасный и в то же время опасный, — продолжил Тэхён, пытаясь облечь в слова туманное ощущение. — Знаете, когда стоишь на берегу, чувствуешь этот неповторимый запах соли, водорослей. Я знаю, как пахнет океан, но… — Ты не чувствуешь этого запаха рядом с Чимином… — закончил за него Оуэн, глядя на омегу с пониманием и легкой тревогой. Он знал ответ на загадку Тэхёна, но слова, готовые сорваться с языка, казались тяжелыми, способными разрушить хрупкий мир чувств омеги. Правда могла ранить не только Тэхёна, но, возможно, и самого Чимина. — Я знаю, из-за чего это происходит, но не хочу в это верить, — почти шепотом признался Тэхён, бессильно сжимая пустой бокал в руке. — Но и ничего не могу с этим поделать. — Такое случается, когда встречаешь человека, предназначенного тебе, но не истинного, — тихо произнес Оуэн, нарушая молчание. Фраза прозвучала как приговор, но в ней было и объяснение. Голова Тэхёна поникла. Челка упала на лицо, скрывая глаза, наполненные болью и разочарованием. Голос его стал еще тише, слегка охрипшим, слова путались, как клубок шерсти, мысли в голове стали вязкими, хаотичными, запутанными. — Знаете, мой отец рассказывал мне об этом, но раньше я никогда о таком не задумывался. — Расскажи подробнее, Тэхён, — мягко попросил Оуэн, стараясь не спугнуть хрупкую нить доверия, протянутую к нему омегой. Бенджамин был не просто врачом. Он глубоко изучал историю омег, легенды и сказания, передаваемые из поколения в поколение. И то, о чём говорил Тэхён, хоть и было редким, но известным явлением. Его интересовало, откуда Ким знает об этом. — Отец был… кем-то вроде историка, можно сказать, доктор, — начал Тэхён, по-прежнему понизив голос, словно боясь нарушить хрупкую тишину в комнате. Он покрутил остатки виски в бокале, и пшеничная жидкость заиграла в тусклом свете. — Но его история была не об империях и войнах, а о… нас. Омегах. И альфах. И узах, которые нас связывают, а иногда… не связывают. Оуэн медленно кивнул, его взгляд был твёрдым и ободряющим. Он молчал, позволяя Тэхёну найти свой собственный ритм, рассказать свою историю по-своему. Он знал, что иногда простое осознание того, что тебя слышат, что ты в безопасности и можешь высказать то, что не было сказано, – это самое действенное лекарство. — Он собирал истории, легенды, мифы… всё о старых обычаях. О настоящих парах, предназначенных друг другу, о запаховых связях… и о других. О таких, как… я и Чимин, возможно. Голос Тэхена затих, и имя повисло в воздухе, как тихий шёпот. — И что он узнал об этих… «других», Тэхён? — мягко спросил Оуэн. Тэхён сделал глубокий вдох и наконец встретился взглядом с Оуэном. — Он сказал… он сказал, что иногда души узнают друг друга. Глубоко. Сильно. Ещё до того, как в игру вступают запахи. Связь, которая ощущается… как предначертанная. Судьбой. Как будто вы всегда должны были найти друг друга. — Он сделал паузу, и на его губах появилась меланхоличная улыбка. — Как мы с Чимином. — Но?.. — мягко подтолкнул его Оуэн, чувствуя, что невысказанное «но» повисло в воздухе. Улыбка Тэхёна померкла, сменившись тенью боли. — Но иногда, — продолжил он едва слышным шёпотом, — эта… судьба… не настоящая. Не та, что связывает запахи, метки и… всё. Он сказал, что есть… отголоски судьбы. Отражения. Как в зеркале, которое показывает тебе мечту о том, что могло бы быть, но не является реальностью. Он наконец поставил свой пустой стакан на стол, и звон эхом разнёсся по тихой комнате. — Он называл их «Отголосками душ»… отношения, построенные на глубочайшей связи душ, но… несовместимые по каким-то фундаментальным причинам. Оуэн слегка наклонился вперед, заинтригованный. — Как несовместимы? — Отец сказал, что… в таких случаях запах… либо приглушен, либо… полностью отсутствует. Предначертанная связь есть, эмоциональный резонанс, понимание… Но запах, жизненно важный язык феромонов Альфа-Омега… он… заблокирован. — Тэхен изо всех сил пытался выразить сложные эмоции, бурлящие внутри него. — Это как… ты знаешь слова, ты чувствуешь значение, но ты не слышишь музыку. Ты не чувствуешь вибрации. Он посмотрел на свои руки, теребящие манжету рубашки. — Это ужасно, — сказал он. — Потому что ты чувствуешь такую глубокую связь, такую абсолютную предназначенность… но самая важная часть связи, запах… его нет. Это постоянное мучительное напоминание о том, что… это не совсем правильно. Это не та истинная связь, о которой все мечтают. Оуэн внимательно слушал, вникая в слова Тэхёна, собирая воедино разрозненную историю. — И ты веришь, что именно это происходит с тобой и Чимином? — тихо спросил он. Тэхён с несчастным видом кивнул. — Это единственное объяснение. Я знаю Чимина лучше, чем самого себя. Мы понимаем друг друга… инстинктивно. Мы неразлучны с детства. У нас общие мечты, мысли, чувства… всё. Он… моя родственная душа во всём, что имеет значение, кроме… — Расскажи мне о Чимине, — мягко попросил Оуэн, возвращая Тэхёна к истокам его боли. — Расскажи мне о ваших отношениях. Тэхён на мгновение закрыл глаза, и на него нахлынули горько-сладкие воспоминания. — Мы познакомились, когда были детьми. Наши отцы дружили. Я был… заносчивым. А Чимин… Чимин был солнышком. Он был ярким, весёлым и… бесстрашным. Он просто… принял меня. Привёл меня в свой мир. Мягкая улыбка коснулась губ Тэхёна, когда он вспомнил. — Он тащил меня на пляж, хотя я боялся волн. Он строил со мной замки из песка, хотя я всегда их разрушал. Он рассказывал мне истории, фантастические приключения о пиратах, драконах и далёких странах, и в его историях я был храбрым, я был сильным, я был… кем-то другим, кем-то лучше, чем я себя чувствовал. Он открыл глаза, и в их глубине отразилось слабое мерцание слёз. — Мы выросли вместе. Делили всё. Шептались по секретам в темноте, перевязывали друг другу разбитые коленки, рисовали мечты на ночном небе. Мы были… двумя половинками целого. Всегда. — А запах… когда вы поняли, что не чувствуете то, что он чувствует к Вам? — деликатно спросил Оуэн. Улыбка Тэхена дрогнула, легкость в его глазах потускнела. — Это было… постепенно. Незаметно. Когда мы были моложе, мы не обращали особого внимания. Мы были просто… детьми. Но когда мы стали старше, когда началось половое созревание и начали расцветать ароматы.… все вокруг нас начали говорить об этом. О том, как Альфы чуют Омег… — Он неловко заёрзал на стуле. — Я заметил… я мог чувствовать запах других омег. Не отчётливо, не сильно, но… я мог ощущать их ауру, их присутствие. Но с Чимином… ничего. Абсолютно ничего. Как будто… он для меня без запаха. Пустота. Он посмотрел на Оуэна, и на его лице отразилась уязвимость. — И самое худшее… Я знаю, что он чувствует ко мне, что он любит меня как омегу. И я уверен, что он знает, что я не люблю как альфу в ответ. И при этом… Он все равно остается рядом со мной. — И что ты при этом чувствуешь, Тэхён? — мягко спросил Оуэн, не сводя с него пристального взгляда. — Сломлен, — признался Тэхен, слово вырывались из его горла. — Потерян. Сбит с толку. Зол. Предан… судьбой, предначертанием… какой бы силой это ни управляло. — Он зажмурился, сдерживая слезы, которые грозили пролиться. — Это похоже на… жестокую шутку. Получить эту связь, эту глубокую, проникающую в душу любовь, а потом… чтобы эта часть была отвергнута мной, потому что… Это все равно что слушать прекрасную песню, но быть глухим. Тэхён снова открыл глаза, и на его лице отразилась боль. — Все говорят, что связь по запаху самая сильная, самая неоспоримая. Признак истинной пары. — Общество уделяет большое внимание запаховым связям, не так ли? — заметил Оуэн, понимающе кивнув. Тэхён энергично закивал. — Это всё! Это основа нашей социальной структуры, наших брачных ритуалов, наших… всего! Без связи по запаху отношения часто считаются… менее значимыми, менее реальными. Люди сомневаются в них. Они тебя жалеют. Они шепчутся за твоей спиной. — Он сжал кулаки. — И я ненавижу это! Я ненавижу то, что нечто столь прекрасное, столь настоящее, столь глубокое… нас осуждают и принижают из-за того, что мы не можем контролировать, из-за того, чего мы не понимаем. Он сделал ещё один прерывистый вдох. — Чимин… он, кажется, не возражает. Или, по крайней мере, делает вид, что не возражает. Он говорит, что наша связь сильнее любого запаха, что наши души переплетены. И я хочу ему верить. Я отчаянно хочу ему верить. — Его голос дрогнул от волнения. — Но иногда… иногда я думаю, что он говорит это просто для того, чтобы мне было легче. Если он втайне мечтает о настоящей связи по запаху, о паре, которую он действительно может почувствовать, а я для него просто… утешительный приз. На втором месте. Он умоляюще посмотрел на Оуэна. Аромат, густой и приторный, тяжёлой пеленой висел в воздухе, словно сахаристая вуаль, которая обволакивала Тэхёна, как вторая кожа. Горы смятых и выброшенных шоколадных обёрток валялись вокруг его плюшевого бархатного кресла, словно памятники его ненасытному голоду. Молочный шоколад, тёмный шоколад, белый шоколад, фундук, карамель, морская соль – калейдоскоп шоколадных лакомств, которые он поглощал в отчаянной, почти безумной попытке утолить жажду, которая разъедала его изнутри. — Тэхен, ну ты же понимаешь, что твоё влечение к шоколаду не просто так, — голос Оуэна был мягким, с нотками беспокойства, пробивающимися сквозь шоколадную дымку, окутавшую разум Тэхена. Собственная улыбка Тэхёна была натянутой, вымученной. — Понимаю, — выдавил он, и это слово показалось ему горьким на вкус, как несладкий какао-порошок. Горячие слёзы, предательские и непрошеные, выступили в уголках его глаз, размывая и без того размытые очертания обеспокоенного лица доктора. Он отвернулся, уткнувшись лицом в мягкий бархат подушки. Тэхён не хотел признавать этого. Он отказывался признавать правду, которая бурлила под поверхностью, грозясь вырваться наружу и обжечь его неоспоримой, мучительной реальностью. От одной мысли об этом у него внутри всё сжималось в болезненный комок отрицания и страха. — Кто этот человек? — надавил Бенджамин своим мягким, но настойчивым голосом. Он знал Тэхёна. Знал его близко, знал о едва заметных переменах в его настроении, о невысказанных тревогах, которые мелькают в его обычно оживлённых глазах. Он видел, как это беспокойство нарастало в Тэхёне неделями, с тех пор, как… Весь этот вечер, этот тщательно спланированный разговор вели к этому моменту, к тому, чтобы заставить Тэхёна столкнуться с мучительной правдой. Чтобы он наконец сформулировал вопрос, который преследовал его в кошмарах, который он шептал в тихие минуты одиночества, вопрос, который он отчаянно пытался заглушить даже в себе. У Тэхёна перехватило дыхание. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и чреватый последствиями. Он зажмурился, и образ шоколада, который когда-то успокаивал, теперь душил его. Ему нужно было избавиться от сладости, очистить свой вкус, найти другой вкус, другое ощущение, чтобы отвлечься от надвигающейся правды. Он вслепую потянулся за ещё одной плиткой шоколада, шаря пальцами среди оберток, но Оуэн мягко перехватил его руку, его прикосновение было твёрдым, но успокаивающим. — Больше никакого шоколада, Тэ, — мягко сказал альфа, и в его голосе звучала тихая сила. — Поговори со мной. Пожалуйста. Тэхён наконец сдался, и силы покинули его, как воздух из проколотого воздушного шарика. Он медленно сел, ссутулившись, и на его лице отразилось поражение. Он посмотрел на доктора, и в его глазах заблестели непролитые слёзы. Он заговорил едва слышным шепотом. — Я встретил его холодным простуженным днём, когда ноябрьский ветер сдувал с людей тепло, — начал он, и слова полились потоком сдерживаемых эмоций. — Ветер… он был пронизывающим. Все кутались в пальто, пробегали мимо друг друга, пытаясь согреться. Но он… он был другим. Даже в тот холод от него исходило… что-то тёплое. Он сразу же привлёк моё внимание. Как мотылёк к мерцающему пламени. Его голос затих, он погрузился в воспоминания, взгляд рассеянно блуждал, он заново переживал ту судьбоносную встречу. Если бы Чимин услышал неподдельные эмоции в голосе Тэхёна, едва заметную дрожь, которая проскальзывала в его словах, когда он говорил об этом «он», он бы сразу понял. Он бы распознал особый тембр тоски, неоспоримую связь, которая звучала в признании Тэхёна. Он бы сложил всё воедино в мгновение ока. — Что он тебе тогда сказал? — мягко спросил Оуэн. Тэхен нахмурился, и на его лбу появилась складка. — Он ничего не сказал, — ответил он, и в его голосе слышалось странное сочетание замешательства и чего-то похожего на… благоговение? — Он… он хотел ударить меня. Прямо во время процесса в зале суда. И в этот момент для Чимина всё встало бы на свои места. Кусочки сложились бы в чёткую, неоспоримую картину идеально собранной головоломки. Он бы сразу понял, о ком говорит Тэхён. Но Чимин стоял за дверью. Он не слышал откровенного признания Тэхёна своему другу. Он слышал лишь приглушённые обрывки, искажённые звуки, проникающие сквозь толстую деревянную преграду. Однако в комнате, где слова Тэхёна повисли в воздухе, наполненные невысказанным смыслом, он знал. Тэхён знал. И в абсолютной честности своего сердца он был теперь абсолютно, на сто процентов уверен: Чонгук – его истинный. Чон Чонгук. Его истинная пара И их встреча… это был не случай. Она была спланирована. Вплетена в ткань судьбы силами, гораздо более могущественными, чем они сами. Одно лишь его присутствие. Одно лишь его неоспоримое существование безвозвратно изменило Тэхёна. Неуловимый тигр – свирепый, непреклонный, безжалостный в зале суда, известный своим острым умом и ещё более острым языком, известный тем, что расправлялся с закоренелыми преступниками с точностью хирургического скальпеля, – растаял. Растаял, как мороженое в жаркий августовский день, превратился в дрожащую массу из чистых, неподдельных чувств перед лицом этих антрацитовых глаз. Этих пронзительных, напряжённых глаз, которые прожигали его душу с другого конца зала суда. Он никогда, никогда раньше так себя не вёл. Ни с противниками, ни с целями, ни даже с самыми закоренелыми преступниками, с которыми ему приходилось сталкиваться. Его репутация была построена на холодной, расчётливой логике, на непоколебимом самообладании. Но когда он стоял так близко к Чонгуку, окутанный его мощными, опьяняющими феромонами, в нём пробудилась Луна. Она пробудилась, взяв под контроль его тело на краткий, ошеломляющий миг. Тэхён, который никогда никого не целовал, движимый первобытным инстинктом, ведомый древней рукой Луны, прикоснулся губами к губам испуганного Чонгука. Мимолётный, совершенно абсурдный, совершенно инстинктивный жест. Полное и безоговорочное безумие. И всё же в хаосе, последовавшем за этим импульсивным поступком, в его сердце посеялось зерно неоспоримой истины. Даже тогда, среди смятения и невероятной дерзости собственного поведения, какая-то его часть, глубоко внутри, распознала это. Истинную пару. Осознание, пусть и зарождающееся, вспыхнуло, как пламя. И теперь, спустя несколько недель, когда его гормоны пришли в норму, а подавленная омега-природа вырвалась на свободу, Луна, полностью пробудившись, потребовала то, что пробудило её в первую очередь. Альфу. Альфу, от которого пахло тёмным шоколадом и тлеющими углями. Альфу, чей запах остался в его памяти, призрачный аромат, который преследовал его наяву и проникал в его сны. Этого альфу… Чонгука. Связь была неоспоримой. Тяга к шоколаду была не просто тягой. Это было отчаянное, физическое проявление тоски его души, отчаянная попытка заполнить пустоту, вернуть сущность своей истинной пары. Тэхён никогда не узнает, что весь вечер Чимин сидел прямо за дверью, прислонившись к холодному дереву, и прислушивался к каждому слову, доносившемуся сквозь преграду. Он услышал достаточно. Более чем достаточно. Он услышал дрожь в голосе Тэхёна, его уязвимость, безошибочно узнаваемые интонации любви. Он услышал имя, произнесённое как священное заклинание. И в этот момент тщательно возведённая им вокруг собственного сердца плотина дала трещину, а затем рухнула. Солёные слёзы, горячие и горькие, текли по лицу Чимина, падая на изношенную джинсовую ткань его брюк и оставляя тёмные влажные пятна. Он яростно вытер их тыльной стороной ладони, грубая ткань царапала кожу, но это была жалкая замена того утешения, которого он жаждал. Он откинул голову на прохладную, выкрашенную в белый цвет стену и уставился на мерцающую люминесцентную лампу над головой. Резкий свет на мгновение ослепил его, на мгновение отвлёк от зияющей раны в груди. Он хотел, чтобы слёзы прекратились, умолял их отступить, вернуться в источник его печали. Но они были неумолимы, безжалостны, прокладывая дорожки по острым углам его лица, очерчивая контуры челюсти, стекая по шее, оставляя холодный, липкий след. Сердце Чимина было разбито, полностью и безвозвратно уничтожено ещё до того, как он успел произнести слова, которые годами копились у него в горле, слова, которые он тщательно подбирал, репетировал перед зеркалом, надеясь, молясь о том, чтобы настал идеальный момент для признания. Слова любви. Слова преданности. Слова, предназначенные для Тэхёна. Ким Тэхён никогда не узнает. Он никогда бы не узнал о молчаливой агонии своего дорогого друга, о тихой жертве, принесённой в тени его счастья. Потому что Пак Чимин никогда бы не рассказал ему. Никогда. Ни-за-что не скажет. Никогда, ни за что на свете он не станет обременять Тэхёна своим разбитым сердцем. Он будет улыбаться, поддерживать, быть верным другом, каким всегда был. Он похоронит свою боль глубоко внутри, позволив ей гноиться и расти во тьме, молчаливым свидетельством его любви к Тэхёну, любви, которая теперь навсегда останется невысказанной, безответной и совершенно, разрушительно его собственной.