Легенда о семи псах востока

СЕУЛ

МАЙ, 2021

Май в Сеуле – это ласка, нежный бальзам, который наносится на кожу после суровых зимних холодов, тепло, которое согревает лицо, но ещё не окрашивает его в глубокий бронзовый цвет под жарким летним солнцем. Снег, непостоянный и быстро тающий в течение последних зимних месяцев, давно уступил своё недолгое ледяное правление, уступив место тихой, плачущей оттепели к середине февраля. Это раннее потепление послужило сигналом к пробуждению всего города, вырвав его из сонного оцепенения и пробудив нежные белоснежные цветы дикой вишни, которые раскрасили городской пейзаж воздушными мазками мимолетной красоты. Вслед за ними азалии распустили свои яркие розово-красные бутоны, и каждый бархатистый цветок шептал о грядущей удаче, о древнем благословении, искусно вплетённом в саму ткань корейской весны, о безмолвном цветущем языке, говорившем о возрождении и нежных начинаниях. Улицы Сеула, и без того яркие даже в самые обычные дни, теперь превратились в полномасштабную симфонию красок, буйное празднество, устроенное самой природой, радостный, необузданный оркестр цветущей флоры, зелёное крещендо пробуждающейся зелени и то почти незаметное, но глубоко успокаивающее ощущение безмятежной лёгкости, которое, казалось, генетически заложено в самой душе этой земли, тихий гул удовлетворённости, вибрирующий прямо под поверхностью оживлённого мегаполиса. Казалось, что сам город лениво потягивается, пробуждаясь от долгого, наполненного мечтами сна. Каждый уголок и расщелина дышат живительным воздухом, каждое здание сбрасывает с себя серый покров зимы и украшается праздничными гирляндами расцветающей жизни. На каждом шагу разворачивается визуальное пиршество, постоянное напоминание о циклическом танце природы, смерти и возрождении, происходящем на фоне современного пульсирующего сердца города. Подобно тому, как суровые зимние морозы изящно уступают место нежным объятиям весны, овеваемым мягким дуновением тёплого ветерка, так и непритязательная, почти незаметная фигура претерпела глубокую метаморфозу, безмолвную и мощную трансформацию, которая отражала само время года, разворачивающееся вокруг него. Тот, на кого легко не обращали внимания, «забитый» в переполненном бальном зале жизни, неприкасаемый, неинтересный, человек, которого можно было небрежно отбросить в сторону, не задумываясь, постепенно, незаметно превращался во что-то совершенно иное, во что-то гораздо более грозное. Он стал не сказочным героем на благородном коне из плоти и крови, а другим «странствующим рыцарем», одинокой фигурой, путешествующей по гораздо более неоднозначной и морально сложной местности. Чон Чонгук давно сбросил с себя ветхий плащ жертвы, изношенную одежду подстилки, о которую мир мог небрежно вытирать свои грязные ботинки. Та эпоха пассивного принятия, безмолвного страдания была намеренно, безвозвратно погребена под слоями закалённой решимости, выкованной в горниле необходимости и непоколебимой цели. Теперь он безвозвратно изменился, закалился в суровых реалиях, с которыми столкнулся, перестал быть податливой глиной своего прошлого, а стал высеченным из гранита и стали, отточенным до остроты бритвы. Теперь он действовал в моральной полутени, в мире, где чёткие границы между добром и злом размывались, превращаясь в туманные оттенки необходимости и сурового выживания, в мире, где этика часто была роскошью, а прагматизм – единственным верным компасом. И в этом сумрачном царстве он, несомненно, был пугающе эффективным, достигая своих целей не с помощью обаяния или убеждения, а благодаря чистой силе воли, пугающей, почти леденящей сосредоточенности и спокойной, непоколебимой решимости, которая не допускала возражений. Щелчок пряжки черного шлема эхом разнесся в мягком весеннем воздухе. Чонгук закатил глаза и уставился на фигуру, стоявшую напротив. Старший мужчина, выпустив струю серого дыма, которая на мгновение скрыла зеленеющее дерево неподалеку, прислонился к потрепанному седану с видом беспечного пренебрежения. — Чонгук-и, — протянул старший альфа. Он прищёлкнул языком в насмешливом неодобрении. — Ты снова опоздал, малыш. Если босс узнает, полетят головы. Чонгук ответил коротко, без извинений. — Поставки задерживаются? Ван, пренебрежительно покачал головой. — Нет, поставки идут по графику. Всегда так было. Думаешь, мы дилетанты? — он неопределённо махнул рукой с сигаретой, и пепел с дымом закружились в танце. — Тогда какого чёрта ты на меня ворчишь? — резко ответил Чонгук, его тон граничил с грубостью. Он перекинул ногу через гладкий чёрный мотоцикл и с привычной лёгкостью припарковал его на месте, которое стало для него почти ритуальным. Он снял чёрный шлем и аккуратно повесил его на руль, блестящая поверхность отражала яркий весенний свет. Повернувшись к Вану, он сделал короткое замечание с оттенком усталости. — Тебе стоит бросить курить, хён. Ты подохнешь раньше времени. Лицо Вана исказилось в гримасе, когда Чонгук быстрым и решительным движением выхватил сигарету у него изо рта. На лице промелькнуло удивление, которое быстро сменилось раздражением. Но прежде чем он успел среагировать, Чонгук поднёс зажжённую сигарету к своим губам. Он глубоко затянулся, втягивая дым, словно наслаждаясь хорошим вином, и на его языке, возможно, остался привкус грейпфрута — призрачный аромат, перебивающий едкий табак. Затем, едва заметно ухмыляясь уголками рта, он выдохнул, направив струю дыма прямо в лицо Вана. Ван закашлялся от дыма. Он наблюдал за Чонгуком с кривой ухмылкой, которая больше походила на оскал хищника, чем на дружелюбную гримасу. — Думаешь, я ворчу для собственного удовольствия, сопляк? — процедил Ван, его голос был низким, хриплым, словно забитым табачным дымом. — Босс не любит ждать. И не любит ошибок. А твоё опоздание — это уже ошибка, Чонгук-и. Не забывай об этом. Чонгук проигнорировал выпад, устремив взгляд на ворота склада, которые были лишь частично приоткрыты. Сквозь узкую щель виднелся тусклый свет и смутные очертания погрузчика. — Что на этот раз? — спросил Чонгук, не поворачиваясь к Вану. Ван пожал плечами, доставая мятую пачку сигарет из кармана кожаной куртки. Он жестом предложил ее Чонгуку, но тот отрицательно покачал головой. — То же, что и всегда. Товар. Деньги. Проблемы. В этот раз… говорят, товар особенный. Босс лично контролирует отгрузку. Слова Вана не внесли ясности. В бизнесе, которым они занимались, «товаром» могло быть что угодно, и чем меньше ты знал, тем лучше спал. Но Чонгук всегда хотел знать. Не из любопытства, а чтобы быть готовым. Готовым ко всему. — «Особенный» в каком смысле? — надавил Чонгук, поворачиваясь к Вану. Его взгляд был прямым и пронзительным, заставляя Вана неловко переминаться с ноги на ногу. — Откуда мне знать, Чонгук-и? — огрызнулся Ван, нервно прикуривая сигарету. — Я солдат, а не директор по логистике. Просто выполняю приказы. Как и ты. И тебе тоже стоило бы научиться просто выполнять приказы, а не задавать лишние вопросы. Это опасно. Опасно. Это слово повисло в воздухе, как сигаретный дым. Опасно задавать вопросы. Опасно не задавать вопросов. Опасно жить в этом мире. Чонгук знал об этом лучше, чем кто-либо другой. Внезапно ворота склада распахнулись шире, и изнутри выехал чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Он остановился рядом с потрёпанным седаном Вана, и из него вышел Дживон. Ван мгновенно выпрямился, как струна, выбросил сигарету и быстро потушил ее. Чонгук остался стоять у своего мотоцикла, сохраняя привычную небрежность, но внутренне напрягся, как хищник перед прыжком. Он не боялся Хана. Страх не был чувством, которое он часто испытывал. Но он уважал его. И понимал, что Дживон – это сила, с которой нужно считаться. Босс подошёл к ним, его взгляд скользнул по Вану и остановился на Чонгуке. Его глаза были тёмными и непроницаемыми, как полированный обсидиан. В них не было ни тепла, ни гнева, ни каких-либо других эмоций, которые можно было бы прочитать. Просто холодный, оценивающий взгляд. — Чонгук, — произнес он ровным и тихим голосом, но в нем чувствовалась сталь. — Ты опоздал. Чонгук слегка склонил голову в знак уважения, но не извинился. — Задержался, — ответил он спокойно. — Пробки. Дживон молча смотрел на него еще несколько секунд, затем едва заметно кивнул. Казалось, он принял объяснение или, скорее, решил не тратить время на пустые препирательства. Чонгук… Само имя звучало как вызов, как надломленная струна, готовая сорваться в диссонанс. Он и был таким — своенравным, как ветер, гуляющий по крышам Сеула, упрямым, как гранитные плиты древних дворцов. Строптивым — диким жеребцом, не признающим узды, непокорным шепоту правил и наставлений. В его глазах плескалась волна своеволия, бросая тень на устои иерархии, на незыблемое уважение к сединам и положению. Казалось, что многовековые традиции, укоренившиеся в почве корейской культуры, значили для него не больше, чем опавший лепесток сакуры на ветру. И всё же в этом бунте духа, в этом отрицании привычного порядка таился парадокс, черта, словно высеченная резцом судьбы на его сердце. Приказы… Вот что оставалось незыблемым, подобно священным горам, возвышающимся над городом. Он исполнял их беспрекословно, с точностью часового механизма, с неумолимой эффективностью, граничащей с пугающей. Скорость его реакции, отточенность движений – всё говорило о человеке, чья воля подчинена высшей цели, даже если эта цель скрыта в тумане приказов, отданных чужими устами. Иногда, чаще, чем того требовала необходимость, в его действиях проскальзывала особая, леденящая жестокость. Не садизм, нет. В ней не было ни наслаждения мучениями, ни злорадства победителя. Это была жестокость иного рода, холодная, прагматичная, как лезвие хирурга, отсекающего все лишнее ради спасения целого. Он просто устранял препятствия. Без эмоций, без колебаний, словно стирал ошибку ластиком, оставляя после себя лишь выжженную пустошь. Ван помнил один случай, врезавшийся в память острым осколком стекла. Складской район на окраине города, грязный лабиринт переулков и обшарпанных стен. Место встречи, заранее оговоренное, – ловушка, расставленная судьбой или грязной игрой чьих-то амбиций. Их задача – перехватить пленённых девушек, вырвать их из лап хищников, чьё сердце билось в унисон с тёмной стороной этого мира. Чонгук отправился на разведку, словно тень, скользящая между тенями. И то, что он увидел, взорвалось внутри него пламенем неконтролируемой ярости. Дородный альфа, жирный и отвратительный, словно откормленный пороками, его лицо пылало багровым жаром похоти и жестокости. Он лапал одну из девушек, чьи бессильные слезы омывали грязь пола. Его толстые, мозолистые руки, привыкшие хватать и ломать, рвали ее одежду, оставляя лишь клочья стыда. Горячее зловонное дыхание обжигало её лицо, словно клеймо позора. В тот момент сдержанность Чонгука рухнула, разбившись вдребезги. Холодный расчёт, который обычно направлял его в действиях, испарился, растворился в кипящем котле гнева. Он бросился вперёд, словно вихрь, словно карающий меч, восставший из ножен праведности. Дальше все было как в тумане, как в лихорадочном сне. Удары сыпались нескончаемым градом, обрушиваясь на жирное тело альфы. Кулаки Чонгука, охваченного священным бешенством, дробили кости, рвали плоть, превращая лицо мужчины в кровавое месиво. Он не просто бил, а молотил, безжалостно, систематически, словно пытаясь выбить из него всю грязь, все зло, что накопилось в этой порочной душе. Казалось, что время растянулось до бесконечности. Склад расплывался в мутной дымке аффекта. В сознании пульсировало лишь одно – инстинктивное желание мести, жажда восстановить попранную справедливость. Он бил, и бил, и бил, костяшками пальцев по лицу подонка, пятнадцать долгих минут подряд. Пятнадцать минут ада для одного и катарсиса для другого. Ван, спокойно докуривший сигарету, подошел и насильно оттащил Чонгука в сторону. Мужчина лежал без сознания на холодном бетоне, его лицо представляло собой ужасающую маску из багровых пятен крови. Костяшки Чонгука были сбиты в кровь, но дыхание было ровным, а взгляд странно спокойным. Буря внутри него утихла, словно по мановению волшебной палочки. За все это время он не произнес ни слова. Он лишь действовал, безмолвный, эффективный инструмент мести, карающий перст судьбы. Этот случай, как и бесчисленное множество других, нарисовал сложную, многогранную картину Чонгука. Человек противоречий, парадокс, закованный в броню молчания и жестокости. Мятежный и неуважительный к власти и авторитету, но при этом фанатично преданный неписаному кодексу своего мира, кодексу, границы которого размыты кровью и тенью. Безжалостный, способный на крайнее насилие, но в то же время обладающий ясным, почти рыцарским чувством справедливости, особенно когда дело касалось защиты беззащитных, обиженных и униженных. Он был порождением сеульской весны. На первый взгляд прекрасный, как цветущая сакура, нежный, как лепестки азалии в майском воздухе. Но за этой обманчивой красотой скрывалась острота шипов, скрытое лезвие стали. В его душе звучала симфония противоречий, мелодия силы и уязвимости, жестокости и милосердия. Он был стальной весной Сеула, силой природы, выкованной в тени бетонных джунглей города, расцветающей под обманчивым майским солнцем. Рыцарем на железном коне, готовым к скачке в любой момент, защитником слабых и карающим мечом для сильных, погрязших в пороках. Слабый аромат грейпфрута, исходящий от одежды Чонгука, смешивался с едким табачным дымом, кружившимся вокруг него. Опасный коктейль, символ его двойственной натуры. Ван выплюнул сигарету и проследил взглядом за дымом, рассеивающимся вокруг лица Чонгука. В его глазах закипала тихая, опасная ярость. Ван был из тех людей, которые копят обиды, лелея их, как редкие цветы, поливая ядом ненависти в ожидании момента, чтобы обернуть их шипами мести. Он помнил, он не забывал. Но и спокойствие Чонгука было обманчивым, как весенний воздух перед грозой. Под поверхностью видимого безразличия, как стальная пружина, туго сжималось напряжение. Он не забыл, кто он и откуда. Он помнил запах пыли и пота, вкус унижения и бессилия, горечь поражения, оставшуюся на языке с детства. Эти воспоминания были выжжены в его душе, как клеймо, и именно они питали его нынешнюю трансформацию. Он решил, что больше никогда не станет жертвой, никогда не позволит себе пасть на колени. И если для этого ему придётся играть в опасные игры, балансируя на грани морали и закона, он был готов ступить на этот скользкий путь. — Живо в мой кабинет, олухи, — ругает их Дживон и разворачивается, чтобы вернуться обратно на территорию склада. Воздух сгущается от невысказанного напряжения, тишина настолько глубокая, что, кажется, усиливает шорох листвы и едва заметное движение. Две фигуры на мгновение замирают, их взгляды встречаются в коротком, напряжённом обмене взглядами, прежде чем они наконец ступаю следом. В кабинете тяжёлые бордовые шторы плотно задернуты, поглощая дневной свет и погружая комнату в искусственный полумрак. Единственный луч яркого белого света, исходящий от настольной лампы, вырисовывает чёткий круг на полированной поверхности, единственный маяк в окружающем мраке. — Вы как всегда, без разборок не можете. Воздух пронзает презрительный смешок, разрушая официальную атмосферу. Чонгук, не сказав ни слова в знак приветствия или благодарности, небрежно плюхается в плюшевое кресло, стоящее в углу комнаты, и вытягивается в нем, скрестив ноги. — Естественно, — парирует он с игривым высокомерием в голосе. Прежде чем эхо его слов успевает полностью затихнуть, раздается резкий, отрывистый голос, в котором сквозит раздражение. — Это моё место, сопляк. — Ван, нахмурив брови в знакомой, почти постоянной гримасе недовольства, нависает над Чоном. — Как-нибудь в другой раз, хён, — невозмутимо отвечает молодой человек, и его ухмылка становится шире, когда он намеренно игнорирует территориальные притязания. Ван показывает средний палец и, пыхтя, занимает место возле стола Дживона. — И я тоже тебя люблю, хён, — мурлычет Чонгук, когда он посылает преувеличенно театральный поцелуй, сопровождая его подмигиванием. За три месяца совместной работы между ними возникла странная, почти братская связь. Их часто видят вместе вне работы, когда они стирают границы профессиональной отстранённости во время ночных посиделок в тускло освещённых барах. Их выходки часто затягиваются до туманных утренних часов с мимолетными знакомыми, которых они находят в городских трущобах. Театральная постановка была встречена вздохом Дживона, который устроился в своём потрёпанном кожаном кресле за столом. Единственная лампа освещала его лицо, отбрасывая резкие тени, которые подчёркивали усталость, нависшую над его глазами. Он наблюдал за двумя молодыми людьми, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое. Это был не гнев, не совсем. Скорее, усталое смирение родителя, имеющего дело с вечно непослушными детьми. — Хватит, — наконец сказал Дживон ровным голосом, в котором не было той злобы, что звучала на складе. — Ван, перестань на него пялиться. Чонгук, перестань его провоцировать. Хоть раз мы можем поговорить, не опускаясь до… этого? — он неопределённо махнул рукой между ними, подразумевая их привычный, тлеющий антагонизм. Ван хмыкнул, но отвел взгляд от Чонгука и неохотно посмотрел на Дживона. Чонгуку, однако, это, похоже, было безразлично, и его игривая ухмылка сменилась более нейтральным, хотя и слегка удивленным выражением лица. Он откинулся на спинку плюшевого кресла, не сводя глаз с Дживона и ожидая. — Что ж, если мы закончили с семейными любезностями, — Хана подошёл к магнитной доске. В комнате, которая до этого гудела от невысказанного беспокойства, воцарилась тишина, когда все взгляды, особенно взгляды двух альфа-самцов, устремились на него. Хан неторопливо перевернул доску, показав её скрытую сторону. На белоснежной поверхности была не обычная офисная презентация, а тревожная картина. На доске возвышалась пирамида из фотографий, на каждой из которых было лицо, знакомое одному человеку в комнате – Чон Чонгук. В основании пирамиды на них смотрели лица, среди которых были лица Чон Хосока и Ким Намджуна. По мере приближения к вершине количество лиц уменьшалось, и на вершине остался только один портрет – человека, которого Чонгук сразу узнал, чьё имя, казалось, повисло в воздухе, тяжёлое от намёков. Багровая нить тянулась по доске, связывая каждую фотографию, каждое лицо с другими. Она была аккуратно намотана на булавки, наглядно демонстрируя сложные и зловещие связи, которые кропотливо раскрыла команда Хана. Под фотографиями, разбросанными, как опавшие листья вокруг дерева, были карты, отмеченные яркими красными крестами, каждый из которых указывал на значимые места. Рядом висели папки с документами и миниатюрными фотографиями, которые шептали безмолвные обвинения со своих аккуратно напечатанных страниц. Каждое движение, каждое свидание людей на доске было тщательно задокументировано, их действия были изучены, а теперь выставлены на всеобщее обозрение. Пугающее осознание пришло с пугающей ясностью: это были не случайные люди; это были нити в гобелене, сотканном в самых тёмных уголках города, и все они были связаны с местами, где Чонгук находил пропавших омег. «Почему… почему хёны здесь?» Чонгук изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, его взгляд метался по доске, отчаянно пытаясь усвоить информацию, разобраться в невозможной головоломке, разложенной перед ним. Его мысли метались, внутри него бушевали неистовые внутренние споры. «Сохраняй спокойствие, Чонгук. Не дай им увидеть твою реакцию. Внимательно всё изучи. Это хорошо? Это плохо?» — мысль, хрупкая и отчаянная, мерцала, как угасающее пламя, в буре его нарастающей паники. Его хаотичный внутренний монолог был внезапно прерван тихим, размеренным голосом Хана. — В течение нескольких месяцев, Чонгук, — начал Дживон, не сводя с него взгляда, — мы следили за деятельностью людей, связанных с организацией, известной как «Вороны». Наше расследование привело нас к убеждению, что они тесно связаны с недавними похищениями омег. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и удушающие. Нет. Этого не могло быть. Абсурд. Это было единственное слово, которое крутилось в голове Чонгука. Это было нелепое недоразумение, ужасная ошибка. У него перехватило дыхание, сердце заколотилось о рёбра. Этого не могло быть. Не могло быть никак иначе. Сокджин, его Сокджин, замешанный в чём-то настолько мерзком? Сокджин сам был омегой. Сама мысль об этом была отвратительна, это было нарушением всего, во что Чонгук верил. А Намджун… несмотря на тревожные события той ночи, встречу на мосту, вынужденное приглашение в его роскошную квартиру… Намджун не был жестоким. Чонгук был… в замешательстве. Он вернул Чонгука с того света, предложил ему убежище, а не причинил вред. Чонгук видел, как Намджун смотрел на Сокджина, с тихим восхищением, почти… с благоговением. Они были хорошими людьми. Они должны были быть такими. Нет. Нет. Это неправильно. Это должно быть неправильно. «Абсурд», — повторил он про себя, и это слово стало хрупким щитом против нарастающей паники. Его разум, обычно напоминавший стальную ловушку, превратился в решето, сквозь которое просачивались факты и эмоции. «Это… это шутка, да?» Вопрос был адресован не кому-то в комнате, а едва слышимому шёпоту в суматохе его мыслей. Однако его взгляд был совсем не неподвижным. Он метнулся обратно к доске, прослеживая алую нить, которая вилась между лицами, между местами. Он увидел, или ему показалось, что он увидел, фотографию Хосока хёна, пожимающего руку мужчине, которого Чонгук смутно узнал понаслышке из жизни городских отбросов – известному скупщику краденого, связанному с менее приятными делами. Другая ниточка соединяла лицо Намджуна с картой, на которой был отмечен роскошный, но сдержанный омежий аукционный дом на окраине города – место, о котором Чонгук слышал слухи, место, существование которого не осмеливался признать ни один порядочный альфа. А потом – Сокджин. Его взгляд остановился на нём. Сокджин был невероятно связан со… всем. Места, отмеченные красными крестами, пульсировали на карте, как воспалённые раны, – каждое из них было местом, где омега бесследно исчезал. Он знал эти места. Знал их по приглушённым разговорам в тускло освещённых барах, знал по отчаянным мольбам, опубликованным на форумах поддержки омег, которые исчезали так же быстро, как и появлялись. Места, о которых шептались в страхе, места, которые никто не осмеливался исследовать слишком тщательно. Теперь они были открыты, связаны с лицами, которые он знал, с людьми, которым он доверял. У него перехватило дыхание. Он терял контроль, тщательно выстроенный фасад невозмутимости трещал под тяжестью обвинений. Ему нужно было дышать, думать, понимать. Он заставил свои лёгкие расшириться, втягивая воздух, который казался разреженным и недостаточным. — Чонгук, — голос Хана снова прорезал удушающую тишину, спокойный, размеренный, пугающе лишённый эмоций. — Мы понимаем, что это… трудно осознать. Но доказательства неопровержимы. — Он указал на папки, висящие под доской. — Это финансовые отчёты, журналы сообщений, записи с камер наблюдения. Мы были предельно внимательны. «Предельно». Это слово эхом отдавалось в сознании Чонгука, холодное и точное. Он заставил себя сосредоточиться на папках, на крошечных, аккуратно напечатанных ярлычках. «Записи о переводах – швейцарский банковский счёт», «Зашифрованные сообщения – расшифрованы», «Наблюдение – район Куро – недели с 1-й по 12-ю». У него засосало под ложечкой. Это было не какое-то дикое обвинение; это было тщательно составленное дело, выстроенное по кирпичику. Он должен был найти изъян, лазейку, что-то, что помогло бы ему разобраться в этом кошмаре. — Покажи мне, — выдавил он из себя хриплым, едва слышным голосом. Ему нужно было увидеть это, разобрать, найти швы, по которым можно было бы распутать эту тщательно продуманную конструкцию. Хан кивнул, не отрывая от него взгляда. Он достал папку с надписью «Наблюдение – район Куро – недели 1-12» и открыл её, выбрав несколько фотографий. Он разложил их на ближайшем столе, и каждая из них была чёткой и красноречивой. Чонгук двинулся к ним, чувствуя, как тяжелеют его ноги. Фотографии были словно осколки льда, вонзившиеся в его сердце. На них были указаны время и место, и на них были Хосок, Намджун и… Сокджин. Не обязательно вместе, не всегда в одном кадре, но, несомненно, в тех же местах в то же время, что и пропавшие омеги. Хосок садился в неприметный чёрный фургон поздно ночью в известном районе для омег. Намджун встречался с тёмной фигурой в уединённом парке, обмениваясь небольшими пакетами, которые были видны даже на зернистых снимках. А ещё был Сокджин. Сокджин… его фотографировали, когда он заходил в, казалось бы, обычные здания – пекарню, ателье, книжный магазин – все эти места позже были определены как «перевалочные пункты» в сети торговли омегами, согласно документам, которые представил Хан. Разум Чонгука кричал от возмущения. Сокджин покупает хлеб? Снимает мерки для костюма? Просматривает книги? Это были обыденные, повседневные действия. Как их можно было превратить в доказательство чего-то столь чудовищного? — Это косвенные улики, — сказал Чонгук, и его голос стал громче, подкреплённый отчаянным отрицанием. — Они ничего не доказывают. Они могли быть где угодно и заниматься чем угодно. Встречи случаются. Люди ходят по магазинам. Он хватался за соломинку и знал это. Хан оставался спокойным, выражение его лица было непроницаемым. — Косвенные, возможно, по отдельности. Но в совокупности, Чонгук, они рисуют очень чёткую картину. А это, — он указал на другие папки, — не косвенные улики. Он открыл папку «Записи о переводах – счёт в швейцарском банке». Перед Чонгуком предстали цифровые распечатки банковских выписок, строки цифр сливались в непонятную паутину. Хан указал на конкретные записи, выделенные жёлтым. — Это регулярные депозиты, Чонгук. Крупные суммы денег, поступающие из неотслеживаемых источников, зачисляются на счета, связанные с организацией «Вороны», а затем проходят через подставные корпорации, прежде чем попасть к… этим людям, — он указал на фотографии Хосока, Намджуна и Сокджина на доске. Чонгук уставился на цифры, и его отрицание начало рушиться, сменяясь леденящим ужасом. Он разбирался в финансах, понимал, как двигаются деньги, как их можно отмывать, как они могут быть связаны с преступлением. Это были не случайные транзакции; они были систематическими, просчитанными, преступными. Затем Хан представил папку «Зашифрованные сообщения – расшифрованные». На страницах были скриншоты текстовых сообщений, электронных писем, чатов. Кодированный язык, упомянутые места, даты и время, которые точно совпадали с исчезновениями омег. Он увидел имя Сокджина, точнее, кодовое обозначение, которое, как объяснил Хан, было связано с Сокджином с помощью цифровой криминалистики, и которое с пугающей частотой упоминалось в сообщениях. Фразы вроде «посылка доставлена», «доставка подтверждена», «оплата произведена» всплывали на странице, как ядовитый шёпот. Каждое доказательство, тщательно собранное и профессионально проанализированное, обрушивалось на тщательно выстроенный мир Чонгука, разбивая его на непоправимые осколки. Он доверял этим людям, восхищался ими и даже любил их по-своему. Хосок с его солнечной улыбкой и непоколебимой преданностью; Намджун с его острым умом и спокойной эмпатией; и Сокджин… Сокджин с его мягким характером и успокаивающим теплом, которое всегда было убежищем в бурной жизни Чонгука. Он вспомнил мост. Неожиданное появление Намджуна, его напряжённое поведение, вынужденное приглашение в его квартиру. Это был не акт доброты, а… попытка сгладить последствия? Попытка оценить последствия той ночи, понять, что знает Чонгук? А присутствие Сокджина, такое, казалось бы, естественное, такое непринуждённо-очаровательное, было ли это тщательно спланированной постановкой? Эта мысль была подобна физическому удару, выбившему воздух из его лёгких. Ему стало плохо, его затошнило, во рту появился горький привкус предательства. Он оглянулся на доску, на фотографию Сокджина на вершине пирамиды. Эта нежная улыбка, эти добрые глаза… были ли они маской? Неужели он был таким слепым, таким совершенно и трагически наивным? — Почему? — наконец прошептал Чонгук, и этот вопрос вырвался из глубины его разбитого сердца. — Зачем им?.. Сокджин сам омега. Как он мог быть причастен к… к этому? — слова застряли у него в горле, он не мог полностью выразить ужас, терзавший его душу. Взгляд Хана смягчился, едва заметно, мелькнуло что-то, что могло быть жалостью. — Это, Чонгук, то, что мы всё ещё пытаемся понять. Наша первоначальная теория — принуждение. Омеги, даже сильные, могут быть уязвимы. Ими можно манипулировать, им можно угрожать. Возможно, Сокджина заставили это сделать, использовали из-за его… уникального положения в сообществе омег, возможно, даже в их… кругу. Принуждение. Манипуляция. Эти слова давали слабую надежду на то, что Сокджин не был добровольным участником, что он тоже был жертвой. Но даже эта мысль была пронизана болью. Если Сокджина принуждали, почему он не обратился за помощью? Почему он не… рассказал Чонгуку? Если только… если только он не был слишком напуган. Напуган кем? Напуган чем? Он оглянулся на пирамиду, на Хосока и Намджуна у основания, на неизвестного мужчину рядом с ними, лица которых были связаны этой алой нитью с Сокджином наверху. Пирамида была не просто визуальным обвинением; это была иерархия, структура. И Сокджин… Сокджин был на вершине на ровне с Тэхёном. Не в позиции силы, понял Чонгук с тошнотворным содроганием, а в позиции разоблачения. Уязвимый. Или… что-то еще более зловещее? Тишина в комнате была густой и тяжёлой от невысказанных вопросов и сокрушительных откровений. Чонгук стоял, застигнутый врасплох своими разрушенными иллюзиями, и правда, какой бы ужасной она ни была, начала обретать форму в его сознании. Абсурд исчезал, сменяясь леденящей, неоспоримой реальностью: люди, которым он доверял, были замешаны в чём-то тёмном и чудовищном, и человек, о котором он… заботился… глубоко заботился… был в самом центре этого. И вопрос был уже не только в том, почему. Что теперь делать? И что он собирался с этим делать? А потом Дживон включил запись. — …заказчик снова требует омегу со светлыми волосами, желательно невинного вида. Возраст не старше двадцати двух лет. И не забудь про группу крови, на этот раз важна вторая отрицательная. Голос Хосока, добавляя детали с пугающим безразличием: — Смотри, чтобы без меток, заказчик привередливый. И проверь, нет ли препаратов, в прошлый раз чуть всё не сорвалось из-за этого. Сердце Чонгука пропускает удар. Эти детали… они ужасающе конкретны, они совпадают с тем, что он находил у спасённых им омег. Методы «Воронов»… неужели это их рук дело? Но зачем им омеги? И почему именно его хёны… В записи слышен шорох, видимо, кто-то перелистывает бумаги. Голос, который Чонгук слышит следующим, заставляет его окончательно замереть. Мягкий, бархатистый, такой знакомый до мурашек голос Сокджина. — Намджун, Хосок, не забывайте о мерах предосторожности. После инцидента в суде наше положение стало… шатким. Любая ошибка может привести к краху всей структуры. Действуйте аккуратнее, будьте бдительны. И увеличьте штат наблюдателей в районе… — далее следует название улицы, которую Чонгук узнаёт – это район, который он часто патрулирует. — Там в последнее время замечена активность… помех. Последнее слово звучит с едва заметной тенью раздражения. Помехи… неужели они говорят о нём? О его ночных вылазках? О его попытках спасти омег? Запись обрывается, оставляя Чонгука в оглушительной тишине, которая кажется намного громче любого звука. Он смотрит на Хана и Дживона, не в силах выдавить ни слова. В горле пересохло, дыхание сбилось. — Чонгук? Голос Хана, резкий, но с нотками беспокойства, вернул его в настоящее. Старший альфа заметил едва заметную, но глубокую перемену в поведении Чонгука. Первоначальное удивление сменилось бурей эмоций на его лице – недоверием, замешательством и чем-то более мрачным, чем-то похожим на зарождающийся ужас. Хан ожидал реакции, возможно, даже сопротивления, но внутренний конфликт, свидетелем которого он стал, оказался сильнее, чем он ожидал. И в каком-то смысле это тревожно приятно. Такой уровень эмоциональной вовлечённости намекал на более глубокую связь, более значимую зависимость, чем они предполагали изначально. — Нет, это… ничего, — выдавил Чонгук, его голос всё ещё дрожал, а напускная беспечность окутывала его слова тонкой вуалью. Он покачал головой в слабой попытке отмахнуться от обрушившейся на него лавины обвинений. Взгляд Хана оставался пристальным, проникая сквозь хрупкий фасад. — Судя по нашим разведданным, Чонгук, мы понимаем, что у вас были предыдущие контакты с… этими людьми, — он указал на доску, и красная нить, казалось, пульсировала, как вена, наполненная тёмными намерениями. Короткий, почти незаметный кивок был единственным ответом Чонгука. Слова подводили его, он задыхался от кома страха, подступившего к горлу. Хан продолжил, его голос был ровным и профессиональным, как у следователя, излагающего сухие, жёсткие факты. — Мы начали наблюдение за этой группой больше года назад, но усилили его после инцидента в здании суда в ноябре. Фотографии, которые вы видите здесь, — Хан по очереди постучал ручкой по изображениям Хосока и Намджуна, — Чон Хосок и Ким Намджун, по-видимому, являются главными оперативниками в этой… операции. Хотя мы сами не сталкивались с ними напрямую в полевых условиях, мы перехватывали некоторые сообщения, собирали подтверждающие свидетельства и составили тревожную картину. А совсем недавно, — Хан сделал паузу, снова встретившись взглядом с Чонгуком, — мы получили следующую запись. Изображение было тёмным, мрачным, пропитанным атмосферой беззакония, царившей на задворках города. В центре внимания – двое мужчин, одетых в униформу ночи, чёрное на чёрном, растворяющееся в тенях. Их движения были резкими, отточенными, словно репетиция зловещего спектакля. В их руках были тела – хрупкие, безвольные, женские. На их лицах – грубые холщовые мешки, скрывающие последние искры индивидуальности, превращая их в анонимный груз. Руки связаны за спиной, подчёркивая их полную беспомощность. Они были без сознания, куклы, потерявшие связь с реальностью, предназначенные для чьих-то грязных игр. Жертвы. Чонгук, наблюдавший за происходящим на экране, впивался взглядом в каждую деталь, словно хищник, выслеживающий добычу. Его разум работал на пределе возможностей, пытаясь сопоставить увиденное с обрывками информации, слухами, тенями подозрений, которые витали вокруг него в последние месяцы. Он жаждал найти хоть малейшую зацепку, способную распутать этот клубок вопросов, терзавших его душу. Движения мужчин были быстрыми и эффективными. Они погрузили тела девушек в большую серую машину, словно мешки с мусором, а не бесценные жизни. Чонгук пытался уловить хоть что-то, что могло бы их идентифицировать. Телосложение обоих было схожим, но этого было недостаточно, чтобы делать какие-либо выводы. Их лица по-прежнему оставались в тени, не давая ни малейшего намека. Лишь цвет волос, едва различимый в полумраке переулка, отдалённо напоминал оттенок, который он видел на фотографиях… фотографиях его хёнов. Но было ещё слишком рано, слишком рано даже думать об этом. И тут, словно удар молнии, его пронзила догадка. Мужчины остановились. На секунду, которая показалась вечностью, они обернулись. И посмотрели. Прямо в камеру. Прямо на Чонгука. Сердце замерло, а потом бешено заколотилось, как пойманная в клетку птица. На него смотрели двое. Двое мужчин в масках. Маска Белой Лисы и маска Гризли. Знакомые маски. До боли знакомые. Мир вокруг перестал существовать, остался только этот экран, эти маски и леденящий ужас, сковавший всё тело. Чонгук был уверен на сто процентов. Под этими масками, скрывающими лица, расползалась зловещая торжествующая улыбка. Он видел её. Он чувствовал её. Даже сквозь пиксели этого мерзкого видео. Видео оборвалось внезапно, словно кто-то грубо оборвал нить повествования. Двое в масках, ненадолго задержав взгляд на камере, запрыгнули в машину, и серая тень растворилась в ночи. Номер машины врезался в память, переулок запечатлелся в сознании, но Чонгук продолжал смотреть на погасший экран, погружаясь в пучину мыслей. Воспоминания обрушились на него, как лавина, чёрным вязким комом, парализуя волю. Руки затряслись, как у наркомана в ломке. Он снова лежал на холодной земле, задыхаясь от слёз, перемешанных с кровью, и на него смотрели. Четыре пары глаз. Сверкающих красными огнями из-под масок лисы и гризли. Точно так же. Тогда. Полгода назад. И ненависть. Ненависть, дремавшая где-то глубоко внутри, вспыхнула с новой силой, разрастаясь в груди настоящим пожаром. Обжигающим, всепоглощающим. — По нашим данным, всем процессом… похищений, — Хан замялся, подбирая слова, — руководит Ким Тэхён, более известный как Неуловимый Тигр. Хан говорил медленно, четко, наблюдая за реакцией младшего альфы. Каждое слово, словно камень, падало в напряженную атмосферу кабинета. Он протянул руку, указывая на большой экран, на котором появился четкий портрет мужчины. Ким Тэхён. Неуловимый Тигр. Враг. Имя, которое шепотом произносили в криминальных кругах. Имя, связанное с тьмой, насилием и болью. Хан мягко улыбнулся, когда Чонгук поднял глаза. Глаза, залитые кровью ненависти, пылающие яростью. Реакция была именно такой, какой он ожидал. Имя прозвучало, цель была названа. Слов не требовалось. Хан продолжил, понимая, что Чонгук уже готов слушать. — Ситуация в городе ухудшается с каждым днём, — голос Хана стал твёрже, решительнее. — Мы решили действовать радикально. — Радикально? — переспросил Чонгук, и уголки его губ дрогнули в саркастической ухмылке. Радикально? После всего, что произошло? После всего, что он пережил? — Негуманно, — уточнил Дживон. Его взгляд был серьезным, тяжелым. — Мы долгое время не могли действовать, потому что Тигр находился за пределами страны, управляя своими грязными делами через третьих лиц. Но теперь… — Что вы хотите сделать? — перебил Чонгук, его голос был хриплым от напряжения. Ему не нужны были прелюдии, не нужны были объяснения. Ему нужен был ответ. Четкий, конкретный. — Мы хотим убить Тигра. Устранить корень зла. Взять под контроль его группировку, раз и навсегда покончить с похищением омег. И вернуть тех, кого ещё можно спасти. Или хотя бы отомстить за тех, кого спасти не удалось. Голос Вана, низкий и ровный, разрезал тишину кабинета, словно ледяной нож. Единственным ярким пятном был большой экран на стене, на котором застыло фото Ким Тэхена – лицо, смотрящее с наглым вызовом, словно усмехающееся над всей этой ситуацией. Чонгук сидел напротив Вана, вцепившись пальцами в подлокотники кожаного кресла. Слова Вана, отточенные и безжалостные, врезались в сознание, разрывая привычную картину мира на осколки. — Убить, — полушёпотом повторил Чонгук, эхом отражая слова Вана в пустом пространстве своего разума. Убить. Просто и жестоко. Решение, лежащее на поверхности, но такое… окончательное. Внутри снова вспыхнула злость, жгучая, обжигающая. Злость, смешанная с горечью предательства, разъедала душу, как кислота. Он поверил им. Сокджину и Намджуну. Поверил в их дружбу, в их защиту. Они были его семьёй, его опорой в этом жестоком мире, где альфы и омеги жили в постоянном напряжении, где власть и деньги решали всё. Чонгук ценил их, безоговорочно доверял им. Разорвал с ними связь, чтобы уберечь от опасности, которая, как ему казалось, исходила извне. Он хотел оградить их от грязных дел, в которых был вынужден участвовать, от тьмы, которая, как он думал, окружала его. Наивно. Глупо. Обманут. Как мальчишка, впервые попавший в сети интриг и обмана. Он играл в благородство, а они… они оказались теми, кто сеет хаос в этом мире. Теми, кого он должен был бояться больше всего. Осознание этого предательства жгло хуже открытой раны. И вот теперь… они стоят за всем этим. За хаосом, за похищениями, за страхом, охватившим город. Их маски сброшены, и под личиной друзей обнажились хищные лица. — Мы наймём независимого исполнителя, — продолжал Ван, его голос оставался бесстрастным, словно он обсуждал деловую сделку, а не судьбу человека. Ван умел сохранять ледяное спокойствие в любой ситуации, и сейчас это спокойствие казалось Чонгуку особенно зловещим. Ван не замечал или делал вид, что не замечает, внутреннюю бурю, разрывающую Чонгука на части. Или, может быть, он замечал и наслаждался этим зрелищем, как хищник, наблюдающий за агонией жертвы. — Чтобы в день приезда Тэхена в город его застрелили. Пуля в лоб. Чисто, быстро, эффективно. Мы выставим на всеобщее обозрение всю правду о его империи, разоблачим его грязные делишки и навсегда покончим с созданной им мафиозной структурой. Отец улиц будет мёртв, и город наконец-то вздохнёт свободно. Осталось только найти человека, который сделает… «Отец улиц», — пронеслось в голове Чонгука с горькой иронией. Ким Тэхён держал город в кулаке. Его боялись и уважали одновременно. Он был противоречивой фигурой, окутанной слухами и легендами. Кто-то говорил о нём как о безжалостном монстре, наживающемся на чужом горе. Кто-то – как о человеке, наведшем порядок в городе, погрязшем в преступности. Тень Тигра всегда ощущалась в воздухе, давила, заставляла считаться с его незримым присутствием. — Я, — резко обрывает Чонгук, словно выстрелив, вырываясь из оцепенения. Голос звучит странно, хрипло от напряжения. — Я убью его. Тишина снова повисла в кабинете, но теперь она была другой. Не мертвенно-спокойной, как прежде, а наполненной электрическим напряжением, предчувствием неизбежного. В глазах Вана мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но его лицо оставалось непроницаемым. — Чонгук, — шепчет он, и в его голосе слышится беспокойство, неприкрытое и искреннее. — Ты уверен? Это… очень серьёзно. Мы можем найти кого-нибудь другого. Профессионала. Кто не так… эмоционально вовлечён. — Нет, — отрезал Чонгук, его взгляд был полон решимости, не оставляющей места для сомнений. В глазах плескался огонь ярости, смешанный с холодной сталью решимости. — Нет. Я сделаю это сам. Такому человеку, как Ким Тэхён, не место в этом мире. И никто другой не сделает это так, как нужно. Это… мое дело. Личное. С каждым словом гнев захлестывал его все сильнее. Личное… да, это стало личным делом. Местью за обман, за предательство, за все похищенные и сломанные жизни. За омег, которых он не смог защитить, за город, погрязший во тьме. И Ким Тэхён стал символом всего этого зла, олицетворением тьмы, которую нужно уничтожить. Молодой альфа резко вскакивает со своего места, словно пружина, доставая из кармана ботинок маленький, но смертоносный нож-бабочку. В его движениях чувствовалась сдерживаемая ярость, готовая вырваться наружу. Ловким, отточенным движением кисти он раскрывает нож, лезвие сверкает в тусклом свете кабинета, и, не медля ни секунды, Чонгук бросает нож, вкладывая в бросок всю свою ненависть и отчаяние. Нож летит точно в цель – в голову на фотографии Ким Тэхена. Сверкнувшее лезвие выходит с обратной стороны, застревая основанием в доске.