Ничего не останется от нас

«Ну уж нет! Не так быстро!» — подумал Йоргос, и, повинуясь своему странному довольно желанию, ухватил противника за воротник халата за мгновение до того, как тот сорвался бы в пропасть. Сенджер прохрипел что-то неразборчиво и затрепыхался вяло, пытаясь вырваться из крепкой хватки чужих рук, словно умирающая птичка из кошачьих когтей. Он все ещё не смирился со своим поражением, и если бы Йоргос так не ненавидел этого человека за смерть брата, то непременно восхитился его упорством. И всё же одного упорства было мало. Вместе с кровью жизнь утекала стремительно из и без того измученного недавними, незажившими ещё ранами тела. Сенджер умирал. Силы оставили его быстро, делая дальнейшую борьбу не только бесполезной, но и невозможной, и наконец он обмяк, ожидая своей дальнейшей участи с мрачной обречённостью приговоренного к казни. Понимал ли Йоргос, зачем и по каким таким причинам не позволил поверженному израненному врагу упасть и встретить смерть распростёртым на обагренных собственной кровью острых камнях? Нет! Решение это и его итог были для него не меньшей неожиданностью, чем для его воинов, что смотрели сейчас на своего командира со смесью недоумения и растерянности. Йоргос задал себе этот вопрос, но ответа не получил. Тогда, отбросив сомнения в сторону, он сделал первое, что пришло ему в голову — велел врагу елейным, наигранно доброжелательным голосом: — Встань на колени и моли о том, чтобы я тебя пощадил! — внезапно нахлынувшее ощущение неправильности того, что он делает, лишь разозлило его ещё сильнее своей чужеродностью. Непонимающе нахмурившись, Сенджер поднял взгляд на своего будущего убийцу, и во взгляде этом не было ни страха, ни слепой ненависти, только молчаливый упрёк и так и несломленное упорство человека, который верит в то, что убеждения, во имя которых он сражается, стоят того, чтобы отдать за них жизнь. Несомненно он страдал сейчас, но его страдания были не низостно-животными, какие Йоргос привык видеть, а странно одухотворенными и возвышенными, словно у святых мучеников с икон и фресок. Невольно Йоргос вздрогнул. Впервые в жизни, вопреки рассудку, ему стало страшно от дел рук своих. Громовой раскат прокатился волной над ущельем, и альфе показалось вдруг, что он сотворил нечто столь ужасное, что само небо содрогнулось, гневаясь на него. Но ненависть и жажда мести в нем были столь велики, что Йоргос сбросил быстро наваждение и, тряхнув грубо врага за плечи, повторил свое требование, издевательски надсмехаясь над своей жертвой. — На колени! И умоляй, чтобы я мог тебя пощадить. Умоляй! Я разве не ясно говорю?! На колени! Чего Йоргос никак не ожидал, так это того, что Сенджер не только и не подумает повиноваться, так ещё и в следующий момент подарит ему даже не пощёчину, а ещё более унизительный плевок в лицо. Этот мальчишка явно собирался сегодня довести его до бешенства. — Умру, но на колени не встану! — слетели с окровавленных губ тихие, но полные непоколебимой уверенности слова. — Не перед тобой — жалким трусом и подлецом! — глаза юноши блеснули гневом. Он собрал остатки сил и, извернувшись ловко, выхватил из ножен врага кинжал, но так и не успел нанести удара. В последний момент Йоргос коротким стремительным движением ударил его в живот, целясь туда, где, как он знал, скрывалась под одеждой свежая рана. Оглушенный болью, Сенджер вскрикнул хрипло. Кинжал выскользнул из его ослабевших пальцев и с печальным звоном упал на землю. Но этого Йоргосу было мало и, недолго думая, он сжал чужую тонкую шею железной хваткой коршуна. Йоргос может и уступал противнику в скорости, гибкости и тактике боя, но был исполински силен, обгонял Сенджера ростом на добрых полголовы, а по телосложению превосходил в два раза. А еще, как ни крути, но он был альфой. Сейчас же ещё и ярость добавила ему сил, поэтому, все ещё держа за горло, рыцарь с легкостью столкнул противника с края обрыва, так, что тот почти повис над пустотой; и замер, сжимая ладонь все крепче и крепче. Попытки омеги спастись, то, как он безуспешно пытался избавиться от руки на своей шее, до крови расцарапывая ее ногтями, как старался носочками сапог удержаться на краю пропасти, чтобы иметь хоть какую-то опору под ногами, Йоргоса откровенно забавляли. Однако, когда Сенджер вдруг резко перестал сопротивляться, а глаза его закатились, вместо угольной черноты радужки и зрачков сменяясь жуткой белизной с красной сеткой полопавшихся сосудов на ней, мужчину словно окатило почему-то кипятком, и он, оттащив омегу подальше от края, разжал наконец руку. Хрипя и отчаянно кашляя, юноша скорчился на земле, пытаясь отдышаться. Когда это наконец удалось ему, он попробовал было встать на ноги, но только простонал коротко и вновь упал. — Так значит ты очень гордый? — спросил Йоргос с кривой усмешкой. — Ну ничего, — продолжил он мрачно, — я собью с тебя спесь. Ты встанешь передо мной на колени, поверь. Я тебе клянусь, что так и будет! Свяжите его да покрепче, — велел он, обращаясь уже к своим воинам. Те повиновались быстро, и первый же из них буквально в ту же минуту упал замертво, сраженный прямо в сердце собственным же кинжалом. Завязалась какая-то невнятная возня. Сенджер отчаянно вырывался. Он не был глуп и понимал, конечно же, какая участь уготована ему в плену, а потому стремился к тому, чтобы быть убитым в бою и тем самым избежать плена. Однако Йоргос не намерен был представлять ему такую роскошь. Пленник нужен был ему живым, иначе все это просто не имело, в его глазах, никакого смысла. Довольно скоро альфе надоело наблюдать картину того, как толпа его подчинённых не может справиться одним к тому же ещё и раненым противником, который не способен сейчас даже встать на ноги. — Все нужно делать самому! — прорычал Йоргос взбешенно и, приблизившись в пару широких стремительных шагов, отправил врага в забытие ударом эфеса меча в висок. В следующий момент, правда, он пожалел о содеянном. Страх того, что ему не удалось верно рассчитать силу удара, и теперь пленник был мертв, скрутил неприятно желудок и комом встал в горле. Йоргос опустился рядом на колени и невольно выдохнул с облегчением, когда, прижав ладонь к чужой шее, почувствовал под пальцами биение тонкой жилки. — Никчемные идиоты! — прошипел Йоргос, рывком забирая веревки у мнущегося рядом трусливо воина. — Ничего не можете сделать, как следует! Пользы от вас, как от запасов соленой воды в корабельном трюме во время морского путешествия! — не особо церемонясь, альфа туго стянул путами сначала чужие тонкие запястья, потом худые щиколотки, и в последний момент кляпом завязал пленнику рот, на случай если тот, очнувшись, станет кричать, пытаясь привлечь внимание, или вздумает кусаться. Когда с этим было покончено, Йоргос проверил ещё раз придирчиво, действительно ли путы достаточно крепки, и, довольный результатом, небрежно забросил свою бессознательную добычу на плечо. Уже в следующий момент, правда, он пожалел об этом своём опрометчивом решение, потому что одежда его быстро стала пропитываться чужой кровью. Гримаса недовольства исказила на миг лицо мужчины вместе с тем, как в голову ему пришло осознание того, что у пленника открытые рубленные раны на груди и животе. Выругавшись грязно, Йоргос перехватил безвольное тело подмышками и волоком потащил ближе к лошади. — Десять человек вернуться со мной в Кювель. Остальные пусть сделают все в точности, как я прикажу, а потом присоединяться к нашему отряду в лесу и заманят в ловушку Мелика Топара, — велел строго Йоргос своим воинам. Те склонили головы в знак повиновения. Даже если приказы командующего кого-то и не устраивали, возразить ему не осмелился бы никто. — Кто останется, слушайте внимательно ваше поручение! Избавьтесь от Бехрама, но не убивайте, а оставьте в лесу. Он ещё пригодится нам. Теперь главное… Возьмите тюрбан Сенджера и скиньте его с обрыва, но скиньте так, чтобы воины Султана могли легко его найти, — продолжил альфа, — чтобы они подумали, что Сенджер упал в пропасть. Перережьте горло кому-нибудь из трупов и залейте здесь все кровью. Тела заберите потом с собой и похороните. Меч Сенджера отдайте сельджукам. Говорят, мальчишка очень дорог Мелику и даже самому Султану, так вот скажите им, — дьявольская, полная кипящей одержимой ненависти ухмылка прорезалась на лице Йоргоса, — что смерть его была страшной. Что их любимец умирал в муках, обессилевший от пыток и оскверненный, как грязная шлюха. Пусть в их сердцах не останется ни единой капли надежды! Отряд отозвался одобрительным гулом, хотя на лицах некоторых воинов и читался вопрос о том, зачем нужны такие исхищрения, если всю эту ложь легко можно воплотить в реальность. Сенджер стал их пленником, можно было сделать с ним все, что угодно, а потом оставить Султану с Меликом и братьям-воинам его растерзанный труп, но командующий зачем-то решил забрать Сенджера в крепость. — Чего стоите? — прикрикнул Йоргос раздраженно. — Выполняйте приказ! Спешите, потому что Мелик Топар с воинами наверняка уже ищут Сенджера. У вас мало времени. А я доложу Андреасу о том, что наша миссия была успешной. Привычным быстрым движением Йоргос вскочил в седло, потом наклонился и, бесцеремонно и очень грубо, сначала за волосы, а после уже за воротник халата затащил пленника на лошадь, усаживая его перед собой и перехватывая рукой под грудью так, чтобы омега не упал, а головой лежал при этом на чужом плече. Ему не хотелось, чтобы тот свернул себе ненароком шею по дороге, потому что тогда весь план терял какой-либо смысл. ***** На половине пути к крепости Йоргос отослал воинов, якобы разведать, не поджидает ли их впереди засада, а на самом деле, едва они скрылись из виду, свернул с основной дороги глубже в чащу и там, в тайной подземной пещере, надёжно скрытой от несведущих глаз кустами и каменной плитой, спрятал в большом кованом сундуке ларец. На священные реликвии у него были свои планы, и отдавать ларец Андреасу — в эти планы точно не входило. ***** В крепость Йоргос вернулся хотя и без реликвий, но с хорошими известиями. Неохотно он оставил своего очнувшегося пленника запертым в конюшне, под охраной нескольких воинов, а сам отправился с докладом к командующему. К его счастью, либо Андреас был в этот день в хорошем настроении, либо полученные известия так его обрадовали, но обычно сварливый и вечно всем недовольный комендант очень легко согласился с тем, что прятать реликвии в крепости не стоит, и даже похвалил Йоргоса за блестящее выполнение порученного ему дела. Андреас настолько был им доволен, что даже пригласил подчинённого к своему столу. Йоргос, конечно, занимал в крепости не последнюю должность и происходил к тому же из знатного влиятельного рода, однако даже для него подобное было честью, так как комендант обычно держал себя со всеми несколько свысока, даже с теми, от кого намеревался добиться какой-то личной выгоды. Получить от Андреаса приглашение разделить трапезу было почётно, и в другое время и при других обстоятельствах Йоргос смаковал бы каждую секунду этого вечера, как лучшее вино, вдоволь теша свою непомерную гордость, но сейчас что-то не давало ему спокойно сидеть на месте, наслаждаясь вкусной пищей и смеясь в ответ на недалекие язвительные шуточки Андреаса над врагами, потерявшими в один день и священные реликвии и ценного лазутчика. Какое-то странное, незнакомое ранее беспокойство жгло его изнутри, заставляло хмуриться и отстукивать нервно барабанную дробь пальцами по дубовой столешнице. — Благодарю за гостеприимство! — выпалил альфа наконец, не выдержав. — Однако я вынужден идти. Хочу убедиться, что всё идёт по плану. Андреас недоверчиво прищурился. Взгляд его маленьких, обычно бегающих суетливо из стороны в сторону «крысиных» глазок вдруг застыл и впился Йоргосу, казалось, в самую душу. Невольно альфа поежился от того, насколько неприятным был этот взгляд и уже приготовился к спору, но Андреас не стал никак ему возражать. Вместо этого он только хмыкнул как-то странно и жестом позволил ему уйти. Андреас ему не доверял. Нет не так! Доверия между ними никогда и не было. Андреас подозревал его в чем-то — и вот это было действительно опасно. Йоргосу стоило бы задуматься о том, что он ходит по острию ножа, но сейчас ему было поразительно плевать на это. Стоит ли говорить, чем, а точнее кем были заняты его мысли в данный момент? Дом Андреаса Йоргос покинул почти бегом. Куда именно так рвётся его сердце, он знал наверняка, не знал лишь — почему и зачем. Впрочем, довольно быстро к нему пришло, с доносящимися со стороны конюшни чьими-то криками и руганью, хотя бы частичное осознание причин для беспокойства. Ударом ноги распахнув дверь, альфа ворвался внутрь, чтобы увидеть в следующий момент зрелище одновременно привычное и чуждое. На полу лежали пара трупов, у стены один из воинов, завывая раненым зверем от боли, закрывал правый глаз, которого, судя потому, что из-под ладони его текла кровь, уже не было в глазнице, остальные воины кого-то избивали толпой в углу. Чтобы догадаться, кого именно, не нужно было быть мудрецом, как не составило бы труда понять и суть происходящего. Очевидным было, что изголодавшиеся по близости и опьянённые вседозволенностью бойцы намеревались пустить по кругу так удачно оказавшуюся в крепости пленную вражескую омегу, но что-то пошло не так. Ничего особо удивительного, за исключением того, что жертва дала отпор, не произошло. В другой ситуации Йоргос сам бы, конечно, побрезговал присоединиться к общему «пиру стервятников», однако осуждать подчинённых за подобные развлечения не стал бы, но сейчас его почему-то накрыло волной ослепляющей ярости. На его приказ оставить пленника в покое никто не отреагировал, слишком уж были увлечены своей расправой. Тогда альфа без лишних слов схватил очень удачно оказавшуюся рядом тяжёлую чугунную кочергу и ринулся в самую гущу толпы, быстро и безжалостно нанося удары по чьим-то спинам, рукам и головам. Пару человек он даже, вполне возможно, что убил в общей неразберихе, нескольких покалечил. Под конец бойни, совсем уж озверев, Йоргос выхватил из ножен меч, но всё-таки сдержался в итоге и не снёс ни одной головы с плеч. — ЭТОТ ПЛЕННИК МОЙ! Еще хоть раз кто-нибудь посмеет посягнуть на то, что принадлежит мне, — прорычал он срывающимся от ярости голосом, — вспорю брюхо и повешу на собственных кишках на потеху воронам!!! Рука, которая потянется к моему имуществу, будет отсечена, глаза, что посмотрят с вождением на мою собственность, будут выколоты, а языки, осмелившиеся обсуждать меня за моей спиной, вырваны и скормлены собакам! Никому непозволительно покушаться на мою добычу! Запомните это хорошенько! А теперь убирайтесь! — закончил Йоргос свою пылкую речь. Воинов дважды просить не пришлось, они исчезли почти мгновенно, словно их и не было, утащив вместе с собой раненых и убитых. Впрочем, до них альфе особо дела не было, сейчас его волновала только скорчившаяся в углу маленькая дрожащая фигурка. Сенджер сидел, забившись в угол, с поджатыми к груди коленями, и закрывал руками лицо. В первые мгновения Йоргос подумал с удивлением, что омега плачет. В незнакомом ранее, странном и совершенно нелогичном, учитывая обстоятельства, порыве утешить и защитить, он опустился рядом с ним на колени и настойчиво, хотя и без лишней грубости, отвел чужие руки от лица. Мальчишка не плакал. Глаза его были сухими и пустыми. Выглядел он удручающее. Халата на нем уже не было. Нижняя рубашка, разорванная, грязная и мокрая от крови, сползла вниз, оголяя костлявые ссутуленные плечи, на которых кто-то уже тоже успел оставить синяки. С лицом, совершенно безучастным ко всему и каким-то даже сонным, все было не лучше. На пухлой нижней губе кровила свежая ссадина, из разбитого носа текли по губам и подбородку бордовые ручейки, левую щеку и скулу украшали синяки, а завершала картину глубокая ссадина на виске от удара обухом меча. По всей видимости в драке кто-то задел ее, сорвав едва успевшую образоваться корочку, и теперь она вновь обильно кровила. Не особо отдавая отчёта своим действиям, Йоргос достал из кармана кафтана платок и, намочив его водой из бурдюка, попытался стереть кровь с чужого лица, на деле лишь размазывая ее ещё сильнее. В себя его привели выставленные вперед худые, но сильные руки, упёревшиеся вдруг в его грудь и больше не позволяющие приблизиться. Сопротивление пленника мужчину отрезвило. Йоргос вспомнил, где и с кем он сейчас находится, и, отпрянув в сторону, замер, напряженно хмуря лоб в попытке понять, что с ним не так, и почему сейчас он ведёт себя так странно. Ни слабоумным, ни наивным Йоргос не был, да и прожил на свете достаточно уже лет, набравшись немало опыта, поэтому обо всем догадался быстро. Проблема в том, что сейчас ему очень хотелось ошибаться в своих догадках. Тянуть было нельзя. Полный решимости окончательно подтвердить, или напротив опровергнуть свои предположения, альфа, игнорируя чужое недовольство, схватил мальчишку за правую руку и, вывернув ее грубо запястьем вверх, задрал рукав рубашки, открывая своему взгляду небольшой рисунок в несколько изящных черных линий, изображающий парящего орла. Бледный, с каменным выражением лица и стеклянными глазами, Йоргос вернул торопливо рукав на место и, ничего не говоря, поднялся на ноги. Он был ошеломлён. Шутка ли, девятнадцать долгих лет ждать появления проклятого узора на запястье, являющегося гарантией того, что однажды на жизненном пути ты встретишь свою судьбу, свою истинную любовь в лице человека с таким же узором, потом ещё почти столько же лет ждать встречи, и в итоге узнать вдруг, что твой сулемейт — заклятый враг твой лично и твоей родины, шпион дьявола Мелик-шаха, лишивший жизни твоего родного брата, единственного для тебя близкого человека. Инстинкт альфы защищать своего омегу, заботиться о нем, вот что помешало ему убить Сенджера тогда на скале, вот что не позволило наслаждаться лестью командующего, вот что заставило его напасть на собственных воинов. «Неужели судьба в самом деле так жестоко посмеялась надо мной? — подумал Йоргос, сжимая в бессильной досаде кулаки. — Столько лет ожидания и такое разочарование в итоге… И что мне теперь делать с ним и со своей жизнью?! Сразу перерезать мальчишке горло и сделать вид, что ничего этого не было? Да, пожалуй этот вариант самый верный! Пока ещё не поздно, пока инстинкты не затмили совсем мой разум, пока никто не узнал о моем позоре…» — стремительным движением, боясь передумать и сейчас даже не стыдясь этого, Йоргос выхватил из ножен кинжал и приставил его к чужой шее, другой рукой в это время сжимая в кулаке волосы и вынуждая этим пленника запрокинуть голову. Сенджер вздрогнул, скорее от неожиданности, чем от страха, и замер, глядя на него широко распахнутыми глазами, горящими гневом. И этого взгляда альфа не вынес. В смятении он вернул кинжал в ножны и, поднявшись, отступил на несколько шагов. Воцарилась гнетуще-долгая гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием обоих. — Вставай! — приняв решение, велел наконец Йоргос тихо и, казалось бы, очень спокойно, но в голосе его отчётливо сквозили нотки угрозы, обещающие жестокое наказание в случае неповиновения. — Быстро! Сенджер даже не шелохнулся, словно бы и не слышал приказа, только во взгляде его мелькнуло усталое равнодушное презрение и губы тронула едва заметная нервная ухмылка. — Ты оглох?! Не понимаешь, что я тебе говорю?! Поднимайся немедленно! — повысил Йоргос голос и, не дождавшись желаемой реакции, наградил пленника хлесткой пощечиной, а следом за ней и второй. — Тебе мало досталось что-ли?! — прошипел он взбешенно. — Так я добавлю! Ты должен слушаться меня, ясно тебе?! Ты… — Йоргос прервался, так и не договорив, и замер, растерянно глядя на своего врага, который сейчас сипло смеялся, срываясь то и дело на кашель, вороньим карканьем вырывающийся из глотки. — Тебя не слушаются даже собственные воины, пока ты не погрозишь им мечем, — морщась от боли, заговорил вдруг Сенджер хрипло, — а я тебе и подавно подчиняться не стану! — Станешь! — обрубил Йоргос резко. — Можешь храбриться сейчас сколько угодно, но пытки: боль, унижение, запугивание и шантаж любого сломают в итоге! — Удары молота, лёд и огонь превращают кусок железа в меч, так и характер человека закаляется трудностями, страданиями и лишениями, — отозвался юноша дерзко. — Не суди обо всех по себе! Не все вокруг трусы, которых боль может заставить отречься от своих убеждений! Можешь сколько угодно пытать меня, можешь убить, но ты никогда меня не сломаешь! И придет день, когда не ты меня, а я тебя поставлю на колени, так и знай! — Мне надоело слушать тебя! — бросил раздраженно мужчина в ответ на чужую пылкую речь. — Лучше-ка прикуси свой болтливый язык, пока я тебе его не отрезал! Поколебавшись лишь мгновение, Йоргос подобрал лежащую рядом на полу веревку и быстро и очень туго связал запястья пленника, а после, со злорадной усмешкой, кляпом из мокрого окровавленного платка заткнул ему рот. Негодование в чужих глазах альфу лишь развеселило. — Не слушаясь меня, ты делаешь хуже себе! Запомни это простое правило! — с этими словами Йоргос поднялся на ноги и дернул за веревку, вынуждая пленника подняться тоже. Встать то Сенджер встал, но уже в следующий момент лицо его побледнело смертельно, он напрягся весь, вытянулся струной, словно от удара кнутом, веки его сомкнулись, а сам он обмяк резко, словно марионетка, у которой обрубили разом все нити, и от падения его спасло лишь то, что Йоргос быстро среагировал и успел подхватить его рукой под спину. «Вот же дьявол! — выругался рыцарь мысленно. — Как я мог забыть про то, что у него прострелены обе ноги? С другой стороны, — хмыкнул Йоргос нервно, — мне в любом случае пришлось бы тащить его на руках, а так он хотя бы не будет брыкаться.» Окинув пленника придирчивым взглядом, альфа с недовольным шумным вздохом снял свой плащ и закутал омегу в него. Пока кто-нибудь из воинов ещё не доложил о произошедшем Андреасу, Сенджера нужно было увезти подальше и спрятать в надежном месте. Таким местом для Йоргоса был его дом. В нем как раз имелась с недавних пор свободная жилая комната. На мгновение в голове альфы, конечно, проскользнула мысль о том, что заселять в комнату убитого его убийцу, мягко говоря, неправильно, но Йоргос твердо решил для себя, что разберётся со всем позже, на холодную голову, а пока будет следовать зову инстинктов. Инстинкты требовали защищать и оберегать, как дракон золото, ненавистное ему до глубины души существо, что сейчас безвольно покоилось на его руках, и Йоргос с ними был совсем не согласен. Однако, при всем своем недовольстве, он и в самом деле слишком долго ждал этой встречи, чтобы вот так вот разом сжечь все мосты и лишить себя пусть и призрачного, но всё-таки шанса на то, что судьба была права, и впереди их обязательно будет ждать счастье. Поэтому, морщась от досады, сквернословя и скрипя зубами от раздражения, Йоргос повиновался всё-таки тому, что велело ему глупое сердце.