Прикоснись к душе

      — Позаботься о ней.              Наруто сидит к нему вполоборота, уплетая за обе щеки с весьма довольным видом очередную порцию рамена. И Саске, несмотря на тяжесть в сердце и навязчивые нотки ностальгии, искренне улыбается лучшему другу.              В Ичираку-рамен как всегда шумно и жутко тесно: старик Теучи добродушно накладывает припозднившимся посетителям побольше пшеничной лапши и свининки — Узумаки только и успевает, как лопать со всех тарелок сразу. Саске качает головой: и как у того в желудке всё умещается?              Впрочем, раздумывать, чего в Наруто все-таки больше: воды или извечного оптимизма, у Саске совершенно нет времени. Если честно, он уже давно должен стоять у ворот Конохи и мысленно — вслух он ни за что никому не признается — прощаться с родной деревней, а не просиживать единственные в своем роде штаны на стуле рядом с Узумаки.              И зачем он вообще согласился отпраздновать свое «возвращение»? Всё равно же уходит.              Он знает, что первым делом скажет Наруто в ответ на новое расставание.              «А как же Сакура?..» — и еще с таким взволнованным лицом, что сразу становится ясно — никуда Учиха не уйдет.              Он просто не в состоянии снова перед ними оправдываться.              Но Наруто словно не слышит произнесенных слов. Продолжает и дальше улыбаться проходящим мимо жителям Конохи, беседовать с Теучи-саном, наставлять набежавших откуда-то ребятишек, желающих, видимо, послушать самого героя Четвертой Мировой войны шиноби.              Словно не желает слышать его, Саске, жалкие оправдания.              — А? Саске, ты что-то сказал? — находясь в такой суете, Узумаки не скоро удается распрощаться со всеми знакомыми и незнакомыми людьми. Но они теперь так благожелательно к нему относятся, что он не хочет замыкаться в себе.              Наруто Узумаки просто так устроен: он улыбается, когда счастлив, и улыбается сквозь слезы, когда страдает.              И Саске ловит себя на мысли, что опять сбежать от Сакуры, от Наруто, от своих, ставших тяжелым бременем, воспоминаний будет неправильным. И всё равно повторяет довольному хорошим вечером другу:              — Позаботься о Сакуре.              Наруто ошеломленно кивает, отодвигая тарелку с неостывшим рисом — Теучи снова подсуетился, подложив к ставшему чуть ли не внуком парню традиционное японское карри. Видимо, пробовал себя в новом деле.              Ясные голубые глаза Узумаки наполняются влагой, готовой сбежать вниз по горячим щекам.              — Нет. Нет, ты не можешь… — окончательно уверившись в собственном бессилии и невозможности удержать решившегося Учиху, парень в расстройстве вскакивает со стула, сжимая ладони в кулаки.              «По-дружески вдарить ему — единственное, на что я пока еще способен».              Но Наруто знает — и от этого знания ему становится еще хуже, — что простой дракой и стесанными в кровь костяшками проблему не решить.              Поэтому он просто опускает руки, обреченно выдавливая из себя:              — Ты дурак, Саске.              Учиха кивает, соглашаясь со слабой усмешкой. Да, дурак. Идиот, упускающий свое счастье. Одиночка.              — Объяснишься? — он закатывает глаза: Наруто что, собрался всю ночь слушать его бесполезный треп? Сам же всё прекрасно знает — еще тогда знал, когда пришлось сражаться по разные стороны.              Но больше Саске такого не допустит. Ведь он лишился руки, а не сердца.              Ему как никогда не хочется говорить банального до тошноты: «Сакура заслуживает большего». Но ничего в голову не приходит.              — Да. Она заслуживает спокойной и мирной жизни, проводя все дни и ночи в больнице у бабки-Цунаде, — заключил Наруто за него с самым хмурым видом.              — Не преувеличивай, добе.              — Не преувеличивай?! Саске, да она на износ работает! Не удивлюсь, если она совсем зачахнет после твоего ухода… — вспомнив что-то, Наруто вдруг перевел взгляд на сверкающую вывеску закусочной.              Он явно что-то скрывал. Что-то, что не мог сказать даже ему, Саске.              — Ладно, валяй. Уходи, искупляй грехи. Только поговори с Сакурой, понял? — и когда Узумаки успел перейти на наставнический тон?              Сакура… Она вряд ли ждала его после всего. Он ведь… почти убил её. Кто-кто, а он не имел никакого права разговаривать с ней.              Кинув деньги на стойку с недоеденным раменом, Саске всё же отвечает, стараясь придать голосу толику небрежности:              — Еще увидимся. Передай Какаши, что вернусь не раньше чем через год...              ...хотя он и так об этом знает, — хотелось закончить, но Саске заставил себя замолчать. Не время. Наруто не поверит. Не сейчас...              Да, Какаши сможет защитить её. Шестой Хокаге, человек, всегда спасающий её из всех передряг, в которые она, такая дурочка, так часто попадала.              Возможно, она не замечала, насколько бережно относится к ней Хатаке. Волнуется, постоянно печется об её идеальном здоровье — и это при том, что Сакура сама врач, — радуется её успехам, помогает с тренировками — Саске как-то видел их вместе, отрабатывающих приемы.              И если бы Саске не знал Какаши, как бескорыстного и жертвующего всем человека, он мог бы подумать, что их вечно одинокий сенсей влюбился.              — До скорого, теме-е! — направляясь к воротам, освещенным полной луной — хороший знак, — Учиха чуть улыбнулся, зная, что Наруто высунул язык: прощаться было не в его стиле.       

***

             День не задался с самого утра: вскочив с кровати из-за шумных соседей, видимо, мечтающих разорвать её барабанные перепонки купленной для этой «великой цели» дрелью, Сакура совсем не ожидала, что стрелки часов перейдут за вторую половину круга.              Черт. А она ведь никогда, никогда-никогда не опаздывала.              «Какой Хокаге — такие и подчиненные», — перефразировав известную поговорку, Сакура все-таки поплелась под горячий душ.              Определенно, принять ванну она не успевает. К сожалению.              А ведь так порой приятно понежиться в теплой ванночке, почитывая какой-нибудь предсказуемый роман. Расслабиться. Успокоить нервные окончания, погрузившись в воду так, чтобы нос защекотало от пены.              Но, думается, не в этот раз — судьба слишком злорадна.              Стоя под оглушающим невыспавшееся сознание душем, Харуно неожиданно ловит себя на мысли, что Хатаке наверняка на работе.              Может, даже не уходил домой — в кабинете Хокаге всегда найдется хорошее спальное место.              Только… узкий диван не заменит нормального сна, ведь так?              Некстати вспоминается их последняя миссия в Стране Горячих источников — тогда она заметила раны, которые он старательно прятал от них с Наруто, чтобы «не тревожить».              — Вы дурак, сенсей? — проталкивая Какаши в мужскую раздевалку, она расплатилась с любопытной владелицей местного горячего источника, которая чуть шею не свернула, разглядывая скрывшегося за дверью Хатаке.              — Он женат, — Харуно знала этот тип женщин — всё отдадут, а своего не упустят.              Владелица, подбоченившись для вида, с сомнением протянула:              — А кольца не видно…              — Вам что, доказательства нужны? — Сакура начинала медленно закипать. Благо, не успела разнести всё в щепки, — Какаши вовремя вышел из раздевалки:              — Простите, она такая ревнивая… — и, подхватив её за руку, скрылся из виду ошеломленной женщины.              Но Сакуре его собственнический жест ой как не понравился:              — Это что сейчас было, а? — возмущенно откидывая волосы назад, она таки заставила Хатаке войти в воду. Сама же, свесив ноги вниз, решительно провела рукой по напрягшейся мужской спине, диагностируя нанесенный ущерб.              — Она бы не отвязалась так просто, — пожал плечами Какаши, наконец расслабившись: целебная зеленая чакра заструилась по телу, приятно охлаждая.              Она являла собой яркий контраст с горячей водой в источнике, и это действовало на мужчину почти одурманивающе. А знание, что Сакура сейчас сидит за его спиной с известным ему сосредоточенным выражением лица, подогревало возникший интерес к бывшей ученице.              Сакуру же так и тянуло спуститься за мужчиной в воду, сняв с себя мешающее белье. Провести пальчиками по краям извечной маски, которую Какаши не снимал, даже находясь полностью раздетым.              П-полностью?.. Почему она раньше не подумала о его наготе?              — Я чувствую, как ты сверлишь мой затылок, — он неожиданно резко повернулся к ней, подтянувшись на руках на бортик. Проследил серыми заинтересованными глазами за капелькой пота, скатившейся по её шее.              И, не давая опомниться, потянул за собой в воду.              Черт, не нужно было лезть в душ с мыслями о нем — мастурбировать времени нет.              — Где мое полотенце? — по привычке обратившись к маме, которая обыкновенно готовила завтрак на кухне, Сакура стукнула кулаком о гладкую поверхность белой кафельной плитки.              И тут же вспомнила, что сама выбирала, как будет выглядеть её ванная.              «Переезд», — подсказала Внутренняя, знающая как никто другой, что по утрам девушка плохо соображала.              «Напомни мне, пожалуйста, зачем я вообще съехала от родителей?»              Полотенца в её квартире не нашлось, даже когда она голой бегала по холодному настилу, — ламинат, как известно, дороговат для человека, у которого вся месячная зарплата уходит на выпивку, танцы до упаду с не менее пьяной Яманака и аренду.              «Чтобы жить, как нам хочется. И вот так бегать перед открытыми окнами в чем мать родила».              И то верно. Только такая безграничная свобода рано или поздно имеет свойство надоедать.              Когда она в спешке надевает пальто, не забыв захватить статистические данные о новых больных и резинку для по-прежнему ярких волос, — распущенными они будут только мешаться, — в голову неожиданно приходит здравая мысль: «А не поменять ли квартиру?» Только идти в Резиденцию, чтобы получить желанный листочек с подписью Шестого, не очень хочется.              Вернее, совсем не хочется.              Позавтракать удаётся лишь в перерыве между операцией и ежедневным обходом пациентов. Или её несчастные булочки с молоком можно назвать уже ранним ужином?              Плевать. Главное — с работы не уволили. Хотя… зачем Хатаке это делать? У него и своих забот полно.              В лице напыщенных дамочек, ворвавшихся в её кабинет с дорогущими сумками наизготовку.              Можно подумать, эти богатые шмотки помогут им против ученицы Пятой.              — Почему Хокаге не пускает нас к себе? — нет, они, видимо, нарочно испытывали её терпение. А ведь оно ой как не безгранично.              «И как Хатаке вообще их терпит?» — пронеслось в голове.              — А я, значит, пускаю? Выметайтесь.              По сравнению с прошлыми его пассиями эти две являли собой просто взрывную смесь: облюбовав место напротив её кресла, они уселись с явным намерением уйти, только когда она позовет Шестого.              Ну и дуры.              И Хатаке тоже хорош — переспал, так изволь объясниться. А не прятаться за её спиной.              — Сакура что, неясно выразилась? НА ВЫХОД! — Цунаде-шишо чуть не снесла недавно отремонтированную дверь с петель — настолько торопилась помочь любимой ученице.              Подхватив сумочки и сразу растеряв прежний настрой, те, поджав хвосты, вылетели из кабинета.              — Мне до вас еще далеко… — польстила учителю Сакура, приглашая за рабочий стол. К концу этого месяца нужно было подыскать новых работников: медперсонал в больнице надолго не задерживался, и всё из-за тяжелых смен и отсутствия нормальных выходных.              Да, а вот ей на пару с шишо вкалывать самый раз. Они, можно подумать, на свидания не ходят.              Пока она размышляла над будущим больницы и своим собственным, Цунаде, вытащив припрятанную «на случай» бутылочку отборного саке, отхлебнула прямо из горла.              А ей не предложила. Ну и пусть.              — Хатаке тебя сильно мучает? — ну что за вопросы? Сакура отрицательно помотала головой:              — Даже отпускные добавил. Только зачем они, если я тут безвылазно сижу…              — Не ной. И не унывай! — женщина, развалившись на гостевом диванчике, продолжительно зевнула. — Шла бы спать, всё равно не твоя смена…              Сакура, радостно улюлюкая, чмокнула разморившуюся от выпивки Цунаде в щеку:              — Тогда до встречи, шишо! И маникюр смените — с большого пальца лак слез!              — Вот же ж… — Цунаде, пригубив горячительный напиток, улыбнулась вдогонку осчастливленной ученице, желая ей только лучшего — и обязательно хорошего мужчину в придачу.       

***

             Темнело быстро — осень вовсю хозяйничала, сбрасывая с деревьев последние листья. Сакура, шагая в гордом одиночестве, время от времени шуршала яркой листвой, которая словно насмехалась над её скучной жизнью, пестрея красками.              Пока Харуно, ругаясь под нос и возмущенно шипя, не врезалась в остановившегося напротив мужчину.              — Сакура? Ты чего тут…              Договорить Саске не дали, ибо Харуно, подняв на него злой, не обещающий ничего хорошего взгляд, закашлялась.              Учиха не знал, что предпринять: стоять, засунув руки в карманы теплых, специально под такую мерзкую погоду, брюк, или всё же стукнуть мучающуюся девушку по спине.              Но ведь… ненароком убьет еще. А хотелось оставить хорошее впечатление после ухода.              «Хорошее впечатление? Да хуже ситуации не придумаешь!» — возмутилось наблюдающее за страданиями Сакуры сознание.              — Всё в порядке, — благо, она нашла в себе силы отдышаться и разогнуть спину. Но в горле першило, а это первый признак развития вируса.              Сакура давно не болела. Возможно, сказывался крепкий иммунитет, нажитый после собственных «проверок на прочность»: она с самого детства просто пряталась в лесу втайне от всех, чтобы вдоволь поразговаривать с кореньями и цветами, которые росли только в той местности. А курточки или пледа даже не брала, всё отнекивалась от заботы матери.              «Я — взрослая!» — вспомнила с улыбкой девушка себя шестилетнюю.              Наверное, тогда она и встретила тренирующегося в лесу Саске. Только теперь он стоял перед ней с непонятным — заботливым? — выражением лица, очевидно волнуясь.              «Перетрудилась в своем госпитале…»              — Я… ухожу. — Он все-таки выдавил из себя эти тяжелые два слова.              Она улыбнулась:              — Знаю.              — Наруто сказал? — кажется, он чего-то недопонял. Не могла ведь Сакура обрадоваться его уходу?              Или… могла?              В груди неприятно кольнуло. Думать, что девушка легко забудет о нем, погрязнув в делах и нерадивых пациентах, не хотелось.              — Нет. Просто ты выглядишь не так, как обычно, — а она знала его даже слишком хорошо.              — Ты расстроилась?              — А ты бы хотел? — Сакуре становится смешно от их нелепого диалога. Будто он что-то изменит.              Саске окончательно ушел в себя. И она его не винила: им обоим нужно время. Подумать — и отпустить.              — Прости.              — Не извиняйся! — слишком поспешно. Ну и пусть.              — Нет, правда, — Учиха чуть касается розовых прядей, приподнимая губы в улыбке, — Не хочу, чтобы ты думала, будто я…              — Тс-с… — Сакура прикладывает указательный палец к его губам, и Саске видит в её зеленых глазах непролитую грусть.              Все-таки ей больно. Но она держится. Не подаёт виду, что расстроена.              И Саске, целуя и убирая дрогнувший палец подальше от своих губ, — черт, Харуно даже не знает, сколько усилий он приложил, чтобы не прикоснуться к ней еще раз, — оставляет её одну мерзнуть на холодном осеннем воздухе.              Прав был Наруто — дурак. И еще какой, раз даже перчатки забыл — смог бы отдать их этой дурехе.              Когда он уходит, Сакура еще долго стоит, глядя вслед столь знакомому и ставшему уже родным плащу. Внезапная сумасшедшая мысль влетает в неприкрытую розовую макушку, не давая развернуться на каблуках и пойти домой:              «А не помочь ли ей таким же, как Саске — запутавшимся в себе, одиноким, но ужасно нуждающимся в элементарном — в тепле другого человека, способного понять, спасти, подарить тихие минуты блаженства?»              Саске исчезает в ночи, оставив ей не надежду на скорое возвращение, а нечто большее — веру в собственные силы. Саске движется вперед стремительно, пусть и осознаёт опасность происходящего. Но и она может многое.              Она способна на большее.              Так и зарождается её мысль о вступлении в АНБУ — помочь шиноби с психологическими травмами и личными, скрытыми от чужих глаз и ушей проблемами. Только вот в плане была одна ма-аленькая загвоздка — Шестой.              Он ведь никогда, НИКОГДА не позволит ей подвергать свою устаканившуюся жизнь опасности.              Но она что-нибудь придумает. В конце концов, имя Харуно Сакуры — не пустой звук, и даже Хатаке не смеет сомневается в её успехе.              Ведь у нее есть стопроцентная гарантия — женские слезы и… новое серое, под цвет глаз Какаши, платье, подаренное Яманака на «всякий случай».       

***

             В Резиденции как всегда душно. Раньше он бывал здесь намного реже — может, поэтому так удивился поменявшейся обстановке, когда его назначили Шестым Хокаге.              Хотя «назначили» слишком пафосно звучит. Скорее, подыскали подходящую кандидатуру, дабы поднять деревню на ноги. И нет, Какаши прекрасно знал о том, что является лишь заменой.              Это и радовало: оставаться в этом жарком кресле надолго он был не намерен.              «Наруто, расти уже быстрее», — подгонял он в мыслях бывшего ученика, из раза в раз разминая затекшую от бесконечного сидения спину.              Отчетов было море. И столько же жалоб: на плохую канализацию, на отопление, на соседей-гражданских, которые спозаранку вставали и пекли у духовки блинчики, ни о чем не волнуясь.              Какаши тоже хотел ни о чем не беспокоиться. Только вот у него не спрашивали — сразу поставили перед фактом.              — Где печать? — грозный голос ему достался от отца, поэтому Хатаке нисколько не удивился, когда молодые, накрашенные не по своим годам секретарши подпрыгнули на своих низких стульчиках.              Кто вообще пригласил их сюда работать?              — Шикамару!              Только и надежды было, что на Нара: тот успевал ВСЁ. И поспать — тоже, чего Какаши пока не удавалось.              — А-а? — парень, зевая и ничуть не смущаясь своего заспанного вида, вошел в кабинет.              — Как мне подписывать документы, если на моем столе всё еще нет печати? — нет, у него определенно нет времени на разговоры. На часах девять вечера, а они не переделали еще и пятой доли того, что было запланировано на сегодня.              Черт, и какой он после этого руководитель?              — Хорошо, Хокаге-сама, сейчас всё будет, — Нара, развернувшись на девяносто градусов, предостерегающе зыркнул на двух неумех, что только жались друг к другу, а не работали, и вылетел из кабинета, готовый из-под земли достать того гада, что посмел прервать его вечерний сон.              Какаши устало выдохнул, как только за парнем закрылась входная дверь. Он уже ненавидел эту работу, пусть и на благо деревни.              Боже, да когда он в последний раз спал на своей кровати? Думается, месяц назад — как раз перед инаугурацией.              «Чертовы старейшины!» — ругнулся мужчина, нервно отбивая пальцами по столу. Такими темпами ему скоро в больницу надо будет обращаться, а не раздавать указания.              Больница… Сакура.              Наверное, она уже у себя дома. Может, читает книгу, оставив в спальне лишь приглушенный свет. Может, ужинает — правда, уже слишком поздно, но кто сказал, что у нее опять не тяжелая смена?              Он хрустнул многострадальными пальцами. Приказал же отменить ей обходы пациентов и переложить обязанности на заместителя. Нет — «сама справлюсь».              И зачем он только о ней думает?              Хороший вопрос — особенно для человека, который со случая на миссии сторонится источников как таковых.              Только контрастный душ на пять минут. Не больше. Больше он не вытерпит: ощущение её рук на своем теле не забыть, даже растирая кожу до красноты самой жесткой мочалкой.              Но рабочий кабинет — не ванная, чтобы предаваться влажным фантазиям. Поэтому Какаши продолжительно трет переносицу и приступает к бумагам.              — Уволены, — приговор озвучен даже слишком поздно. Женщины, которых назначают, очевидно, Утатане Кохару совместно с Хомурой, невероятно бесят и без того кипящий мозг Шестого.              А они и рады — поспешно собирают канцелярские принадлежности и убегают прочь.              Он увольняет уже третью пару сотрудниц. И Какаши искренне не понимает, почему они все такие бестолковые — то ли дело Сакура…              Нет. Он запрещает себе думать об этой розоволосой обольстительнице. Если бы она не заметила его пустяшные раны и не загорелась энтузиазмом излечить его, он был бы гораздо более удовлетворен жизнью.              А теперь Какаши точно болен. И виной всему — чрезмерно деятельная Сакура Харуно.              Вот и пусть вылечит его. Как принцессу — поцелуем в губы.              — Хокаге-сама! — ну чего опять? Он ведь только расслабился…              Дверь в сотый раз за день распахнулась, и в кабинет влетела взмыленная как лошадь Шизуне — наверняка бежала от самого госпиталя…              Стоп. Госпиталя?              — Цунаде-сама попросила передать, — а вот и благополучно найденная печать: Шизуне протянула знакомую коробочку, согнувшись в почтительном поклоне.              Хорошо её Цунаде воспитала. Не то что некоторых.              — Поставь здесь. Можешь идти, — он слабо кивает, погружаясь в работу. Но не тут-то было: женщина разгибает спину, довольно потягиваясь, и торжественно шествует к плотно закрытому окну — на улице очень шумно, что ужасно мешает и без того дерганому Шестому заниматься своей, полезной для общества, деятельностью.              — Идите развейтесь. Цунаде-сама сказала…              Кажется, она еще и требовательная. Ну что ж, посмотрим, кто выйдет победителем из этой битвы, — а Какаши не сомневался, что Шизуне, вооруженная наказом своей учительницы проветрить, наконец, это затхлое помещение, не сдвинется с места.              — Мне и тут прекрасно. Самое время, чтобы умереть.              — А вы всё шуточки шутите, — Шизуне отвечает ему кислой миной, всё же распахивая окно настежь и давая счастливому воздуху ворваться в кабинет. Тот слабо колышет занавески, сдувает недописанные листы со стола, по пути обдавая замученное лицо мужчины приятным ветерком.              Он все-таки сдаётся, отдавая все лавры — и кабинет — победителю. Что и говорить, ночная прохлада действует на его мозг отрезвляюще.              «И как тут Пятая с её любовью к свободе выжила?»              Гулять по притихшей Конохе как никогда приятно. На улицах особо никого нет — только парочки, что выбрались вместе прогуляться под конец рабочего дня.              Или даже за полночь, ибо потеряли счет времени. У влюбленных всегда так.              Чего нельзя было сказать о Какаши, поэтому, справедливо рассудив, что позволять себе какой-никакой отдых очень даже надо, мужчина направился прямиком к воротам.              И замер в удивлении, не смея окликнуть розоволосую девушку, что согнулась в сильном приступе кашля.              «Заболела?» — обеспокоенно подумал Какаши, напрягая слух и глаза — хорошо, что теперь не нужно было закрывать один из них протектором. Правда, он еще не привык к новым ощущениям, но наблюдать за Харуно таким образом было намного удобнее.              С этого ракурса он мог не беспокоиться, что его заметят: даже Саске, что высился над девушкой, не был способен разглядеть его в темноте. Стена одного крепкого дома хорошо скрывала тень Какаши.              Сакура улыбалась, пока Учиха что-то ей втолковывал. «Уходит», — понял Хатаке, стоило девушке чуть повернуться в его сторону.              Её розовые губы дрожали, но Сакура уперто не опускала уголков рта. Очевидно, хотела, чтобы Учиха ушел без лишнего груза на сердце.              А еще пыталась сдержать себя, показать, что выросла.              Какаши рванул с места, когда рука Саске коснулась её волос. ЕЁ. ВОЛОС.              Да как он вообще посмел к ней прикасаться после всего, что было?              Почему она просто не развернулась прочь? Мало было боли от этого куска дерьма, что пытался — и у него ведь почти получилось — убить её?              Но здравый смысл подсказывал — Сакура со всем разберется. Сама. Без его, Какаши, опеки.              Она ведь уже взрослая девочка.              Поэтому мужчина остановился, только крепче сжав кулаки и стиснув зубы, когда Харуно приложила палец к губам Учихи. Какаши мог поклясться, что у того глаза полыхнули красным.              А ведь теперь, кроме Саске, ни у кого больше не было Шарингана. И Какаши не смог бы защитить Сакуру в случае чего.              Но у девушки, кажется, отсутствовал инстинкт самосохранения.              Какаши прикрывает веки, не желая смотреть, как Учиха Саске целует её наверняка замерзшие пальцы.              Но он уходит, а Сакура долго стоит. Какаши тоже стоит, скрывшись за поворотом.              Он не выйдет к ней сейчас по той причине, что Сакуре необходимо побыть одной. А еще потому, что Хатаке Какаши — не тот человек, который ей нужен.              По крайней мере, так думает мужчина, с тяжелым сердцем возвращаясь в Резиденцию. И, находясь в своих мыслях, не замечает, как ослепительно мерцают в черноте ночи изумруды в глазах Сакуры.              Она решается.