Прикоснись к душе

      Новое утро начинается с того, что на кровати Сакуры кто-то отчаянно прыгает. Девушка прикрывает глаза рукой, переворачиваясь на другой бок.              Да будь это хоть вернувшийся и одумавшийся Саске — она ни за что не встанет по такому «будильнику».              Вчера они ужасно расстались, пусть и со стороны их разговор можно было отнести к дружескому.              Но ведь она не дружбы добивалась все эти годы! Выходит, всё зря? Потрачено впустую? Может, еще и бирку наклеить — «залежалый товар»?              Думать не хотелось. Хотелось спать.              Всю ночь она глотала таблетки: от бессонницы, от стресса, от головной боли… Надо, кстати, сменить наволочку — ткань подушки намокла от слез.              Нет, она не хотела жалости. Снова унижаться — и ради чего? Да и пора бы уже повзрослеть. Все-таки Цунаде-шишо правильно говорила три года назад: отпустить тяжело, но это необходимо сделать.              И правда, необходимо. Только до чего же больно, черт побери.              Единственное, в чем Сакура была уверена, — её помешательство на Саске не было любовью. Никогда. Сколько бы она не представляла себе в сладких, приторных мечтах их будущую семейную жизнь.              Она поняла свою ошибку еще полгода назад, на миссии с Какаши и Наруто. Тогда Саске не было рядом. Зато Сакура плечом к плечу сражалась с двумя близкими ей людьми.              Только если Узумаки был действительно другом, Какаши-сенсей… Она до сих пор не могла понять, кто он для нее.              Учитель. Наставник. Человек, прощающий её ошибки, видящий все её слезы и метания из-за Саске, поразительно чувствующий, когда нужно успокоить и приобнять, дать выговориться, а когда — вырвать из любовно выстроенных грез.              Он был больше, чем друг.       Она хотела возвращаться к нему снова и снова.              А еще Хатаке был до умопомрачения сексуален. Стоило войти в его кабинет — и Сакура не могла отвести очарованных глаз от места Хокаге. Мужчина по обыкновению цедил кофе и, не отрываясь от документов, отдавал распоряжения по благоустройству деревни таким же серьезно настроенным подчиненным. Ну, за исключением всяких дамочек, мысли которых почти не отличались от фантазии Сакуры.              Только вот, когда Какаши разговаривал с ней, он откладывал всю работу в сторону. И это еще сильнее напрягало взвинченную девушку.              Её раздражала собственная реакция на его присутствие. Наверное, поэтому Сакура упрямо встречала его внимательный взгляд — хотела доказать себе, что у нее всё же есть сила воли. Пусть ту и придавила больная привязанность к Учихе.              Но, возвращаясь к реальности, который час? И кто это расхаживает по её животу, впиваясь в него когтями? Кошек у нее, кстати сказать, нет и не будет — еще не хватало, чтобы за глаза её называли не только старой девой, но и кошатницей.              Сама еле справляется. Её дом — её правила, в конце концов!              — Подъем, миссис Хатаке! — а вот и виновник всего — прилегший на теплое мягкое одеялко, слишком знакомый мопс решил одной фразой убить весь её настрой на сегодня.              Какая еще, мать его, Хатаке?              — О, проснулась. Знал, что это сработает, — Паккун ехидно оскалился, показывая сонной девушке ряд белоснежных зубов.              — А я знаю, что сейчас на одного пса у Какаши станет меньше, — огрызнулась Сакура, резким движением вырывая одеяло из-под упрямой собачьей тушки. — И, думаю, он не слишком расстроится.              — Вообще-то у нас всё взаимно. Не то что у некоторых, — Паккун спрыгнул с кровати, не намереваясь больше терпеть издевательств Харуно.              А она ведь еще даже не начинала.              — Может, поторопишься? — этот пес что, в няньки к ней записан? Если так, то Сакура с ним церемониться не станет — выпнет за дверь и точка. Правда, одно обстоятельство крайне удручало — хитрюга-Паккун может столько гадостей о ней наболтать, что его хозяин будет сторониться её еще больше.              Благо, у нее было время на сборы: часы, подаренные матерью («Ты же такая непунктуальная, Сакура!»), показывали восемь утра. В запасе аж полчаса, которые она намерена потратить как нельзя продуктивнее, а именно — почистить зубы.              — Где паста, Паккун? Я покупала её на прошлой неделе!              Ноль реакции. И раскаяния, кстати, тоже.              Паккун был частым гостем в её квартире. Правда, его никто никогда и не приглашал, но сующего свой нос куда попало пса это мало волновало.              — А ты как думаешь? — все-таки откликнулся. — Я ей зубы утром чистил!              — Сначала шампунь, теперь паста… ты хоть понимаешь, что у нас теперь изо рта пахнет одинаково?              — Понимаю, — глазки нинкена озорно блеснули. — И если вы все-таки поцелуетесь с Какаши-саном…              Вот наглость. Но ничего, у Сакуры тоже есть свои «рычаги давления».              — …тогда не видать тебе больше говядины.              — Но, Сакура…              — Я всё сказала.              «Придется на работе почистить…» — решила девушка, немного расстроившись. Все-таки, если кто узнает, неприятно будет.              От Паккуна одни беды, а помощи — никакой.              — Разрешаю потрогать мои упругие подушечки взамен испорченного утра, — вот хитрец.              Изловчившись, Сакура в знак примирения хватает песеля, заключая того в объятия.              — Ла-адно, Паккун… — протягивает девушка, жамкая мягкие лапки довольного нинкена, — …извинения принимаются.       

***

             До чего же приятно — добираться на работу не спеша и почти шагом. Правда, напоминание о нечищеных зубах заставляло Сакуру изрядно нервничать.              Паккун давно убежал по своим «собачьим», как он выразился, делам. Что ж, его никто не держал. И Сакура была даже рада, что в квартире никого не осталось: трудно представить, что бы было, если бы пес там остался.              Горы мусора, пустой холодильник, спрятанный пульт от старенького телевизора — и это еще не самое страшное. Самое — это если у Паккуна совсем нет совести и он залезет в её шкаф.               И не дай бог узнает, какого цвета её нижнее белье.              Сакура тогда его не просто в землю закопает. Она и сама себе ямку выроет — так, на случай.              Зато не придется больше пахать на деревню, ночами дежурить, от скуки пялясь в окно, на подсвеченные фонарями улицы. А, еще тратиться на косметику — не для кого будет краситься.              Если только перед собственными демонами. Но Сакура всё же искренне надеется, что за всю жизнь у нее наберется немало хороших дел, которые смогут «покрыть» недовольство нынешней рутиной.              А вот, кстати, и живое напоминание о её добрых поступках:              — Сакура-сан, это вам, — давний пациент ловит её на людной улице буквально в десяти минутах от больницы — и прямо под окнами блестящей на солнце Резиденции.              Девушка кивает, с улыбкой принимая букет, но мужчина и не думает уступать дорогу — наоборот невозмутимо загораживает единственный проход своими широкими плечами.              Смуглый, темноволосый, он совершенно не вписывался в окружающую его атмосферу: дети, что играли неподалеку, даже вытянули шеи, чтобы поглядеть на «иностранца». Сидящие на лавочке две пожилые женщины настороженно переглянулись: такой мужчина одним своим видом внушал подозрение.              Сакура, смущенно кивая, принимает букет из хризантем — голубые и белые, те очень подходят к её медицинскому халату. Правильно говорят: «Цветы украшают женщину». Она даже немного стесняется такого «жеста благодарности».              Только вот… единственный ярко-желтый цветок слишком выделяется на фоне остальных. Он будто кричит о всей странности возникшей ситуации, но Сакуре уже не до опасений.              Глядя прямо в глаза мужчине, она радостно хлопает в ладоши:              — Риота! Ну как, ничего не болит?              Услышав свое имя, тот расплывается в хитрой улыбке:              — Если только сердце… — и театрально прикладывает запястье ко лбу.              Сакура шутливо бьет его в плечо, но расспрашивать о жизни не спешит. Может, еще встретятся как-нибудь.              Риота по-джентльменски отводит одну руку за спину, слегка наклоняясь и пропуская свою спасительницу, — еще на войне эта талантливая куноичи вытащила из его кровоточащей раны острое лезвие. Грудь, правда, временами побаливала, напоминая о том случае и заботе, с которой Сакура лечила его.              Девушка, напоследок помахав врученным ей букетом, скрывается из виду под мерный цокот каблучков. А Риота растягивает губы в прощальной улыбке, боковым зрением замечая притаившуюся фигуру в одежде АНБУ.              За ним следят уже месяц. Но, думается, Сакуре не нужно этого знать.       

***

             У самой больницы она замедляет темп. Все-таки встреча с Риотой не была в её планах. И, что уж говорить, она оказалась приятной неожиданностью — сердце до сих пор нещадно колотилось где-то под ребрами.              Взяв себя в руки и смахнув с лица несколько прядей, Сакура уже хотела ворваться в притихшее здание — вероятно, медсестры прекрасно проводили время за чашечкой утреннего чая, — однако штурм был отложен на пять минут: Наруто Узумаки мчался в её сторону наперегонки с повзрослевшим и заметно возмужавшим Конохамару.              — Сакура-ча-ан! — эти двое не меняются: так же, как и несколько лет назад, порывисто обнимают её, с заговорщическими улыбками отстраняясь.              Может, Наруто не знал про Саске? Или… хотел таким образом подбодрить её? Если так, то она была очень рада снова слышать его счастливый смех.              Но ему ведь тоже было ужасно грустно.              — Ты… уже знаешь?              — Саске, да? Вы с ним встретились? — Узумаки вмиг растерял всю ребячливость. И эта складка между светлых бровей говорила явно о бессонной ночи.              — Встретились, — выдавила из себя девушка. — Только он всё равно ушел.              Парень понимающе хмыкнул и еще раз обнял Сакуру, которая, очевидно, глаз не сомкнула весь вчерашний вечер и ночь: синяки явственно красовались на красивом, но уставшем лице, и даже слой стойкого тонального крема не мог полностью убрать следов переутомления на гладкой коже.              К счастью, ничего не понимающий в таких делах Конохамару мгновенно разрядил атмосферу, кивнув на букет в руках Харуно:              — Зато цветами тебя прямо закидали…              — Это БЛАГОДАРНОСТЬ.              — Да-да, так мы и подумали, — закатывая глаза, парень игнорирует все предупредительные сигналы Наруто, не понимая, видимо, какой сильный у Сакуры кулак. — Зайди после работы к Хокаге, надо отвлечь его от бумаг.              И Сакура не выдерживает: вырывается из цепкой хватки лучшего друга, дабы заставить этого наглого засранца умолкнуть хоть на минуту.              — Я вам что, развлекательный канал? Своих дел полно.              Конохамару смотрит внимательно, а потом выдаёт, почесывая затылок — совсем как Наруто, когда смущается:              — Он только тебя обычно слушает.              — Ладно, — она слишком быстро соглашается, но понимает свою ошибку только тогда, когда видит вытянувшиеся лица парней.              Все-таки слухи об их с Какаши «отношениях» были правдой. В том смысле, что теперь о частых походах бывшей ученицы Хокаге в Резиденцию знала вся Коноха.              — Но взамен ты не будешь распространяться о моем новом «ухажере», — Сакура всё же идет на сделку, исправляя свою недавнюю оплошность.              Если бы с такими, как Сарутоби, можно было договариваться…              Но их так некстати прерывает появившаяся на пороге больницы шишо с перчатками наизготовку.              — У нас операция через полчаса, Сакура! Где тебя носит?!              — Иду-иду! — кричит в ответ девушка, срываясь на бег: что-что, а жизнь пациента гораздо важнее перепалок с Конохамару.              Но сплетни слишком неуправляемы для того, чтобы просто прятаться за стенами Госпиталя. И Сакура это прекрасно знает, с молниеносной скоростью чистя многострадальные зубы и дезинфицируя себя с головы до ног.                     Операция проходит успешно, и Харуно, уставшая, но счастливая от осознания того, что еще одна жизнь спасена, с глухим звуком падает в заботливо подставленное Шизуне кресло.              Пятая же ходит из стороны в сторону, временами недовольно зыркая на притихших учениц. Ясно, вымотались.              Только весь их замызганный вид еще не говорит о конце рабочего дня.              — Шизуне, сходи в Резиденцию. Надо выгнать оттуда Хатаке: вечное сидение за столом ни к чему хорошему не приведет. И с большой вероятностью скажется на его осанке, от которой и так мало что осталось.              — Но, Цунаде-сама… — та недвусмысленно переводит взгляд на отдыхающую Сакуру, которая, очевидно, очень даже свободна, — …можно не я?              — Это еще что за пререкания? — неподчинения Цунаде терпеть не может, и все прекрасно об этом знают — за исключением, кажется, Шизуне, которая неожиданно идет против воли наставницы:              — Не могу я с ним находиться! Место Хокаге на него плохо влияет.              Сакура согласно кивает, хихикая.              А вот Цунаде совсем не до смеха: мало того, что собственные ученицы не слушаются советов, так еще и так отзываются о Шестом! Только ей можно говорить о Хатаке в таком ключе — все-таки она старше его на… неважно насколько.              — Кто его помощница: ты или я? — а вот и тяжелая артиллерия. Харуно даже укрылась пледиком, спрятав под ткань свою розовую макушку, — ну и пусть, лишь бы свою кандидатуру вместо взбунтовавшейся Шизуне не выдвигала. А то ведь она может.              — Ну я… — бедная Като не знала, что и сказать. Вот и правильно: меньше говори — больше делай.              — Так вперед! И не забудь сказать Хатаке, что, если еще раз пропустит медосмотр, я ему устрою «сладкую жизнь»! — Пятая аж засияла, представив, как Какаши с его нелюбовью к сладкому поглощает одну конфету за другой, кривясь от отвращения.              — Есть, сэр! — кажется, к Шизуне вернулся её решительный настрой: еще бы, с такими — небеспочвенными, надо сказать! — угрозами она не то что в Резиденцию, в другую деревню отправится. И Какаши придется смириться со своей незавидной участью.              Благополучно избежавшая бури, Сакура тем временем выпуталась из пледа, явив миру и повеселевшей женщине свое хитрое личико.              «Ясно — опять будет что-то просить», — решила Цунаде, стараясь не смотреть на умильную моську. Иначе сказать «нет» будет намного, намного труднее.              — Шишо-о… — ну вот, и снова этот умоляющий голосок. Если она и к Хатаке обращается с таким придыханием, неудивительно, что он каждый раз соглашается со всем бредом, что несет эта дурочка.              — Чего тебе? — она даже руки заняла какими-то бумагами, лишь бы отрешиться от происходящего.              — Я тут подумала пойти в АНБУ.              Приехали. Она ведь не ослышалась? А-Н-Б-У? Цунаде даже поперхнулась — и зачем только воды попила, когда знала, что Харуно определенно что-то замышляет?              — Выкладывай, — им точно предстоит долгий разговор. И это тогда, когда Учиха Саске все-таки оставил деревню и её бедную ученицу, предпочтя счастливую семейную жизнь вечным странствиям.              А ведь Цунаде уже наивно думала, что Харуно больше ни в какую другую авантюру не полезет. Зря, видимо.              И теперь она намылилась — куда? — на самую опасную работу из всех существующих. Просто браво, Сакура.              — Меньшего я от тебя и не ждала, — мрачно закончила Пятая, дослушав слезливую историю о том, как же её ученице пришла в голову эта «прекрасная идея».              Да, прекрасная. Но и опасная тоже. А если Сакура не вернется с очередной миссии, которых у лучшего подразделения Конохи просто множество? Если погибнет, что тогда ей, Цунаде, делать?              Снова ходить к этой плите, где будет выгравировано имя её маленькой девочки?              Нет. Она так просто не сдастся. Да и…              — С чего ты вообще решила, что Хатаке согласится?              И действительно, почему? Какаши волнуется о ней не меньше.              «Даже больше», — подумала Пятая, зная о чуть ли не единственной слабости Шестого.              У него ведь тоже мало кто остался: Минато нет, Рин и Обито — тоже. Все, кого он потерял, не вернутся, не посмотрят в глаза, как сейчас это делала Сакура. Не улыбнутся той искренней улыбкой. Не успокоят сердце, что покрылось толстой корочкой льда — лишь бы не чувствовать снова той невыносимой боли.              И она его понимала. Поэтому первым делом — да и вторым тоже — решительно отринула идею ученицы.              Но Сакура еще так молода, пусть и испытала на себе страх потери близких, пусть видела все те раны и изувеченные тела шиноби на войне.              Она так хотела жить, что отправилась в самое пекло, — совсем как мотылек, не подозревающий, что летит на верную и жестокую смерть.              — Потому что он поймет, почему я хочу именно туда, — её твердый ответ совершенно не вяжется с плохими мыслями в голове женщины.              Сакуру бесполезно о чем-то предупреждать: даже в случае с Саске она решила, что лучше обжечься самой, чем послушаться дружеского совета.              Что ж, кажется, её уже не переубедить. А ссориться так не хочется.              — И вы поймете, шишо. Сами же когда-то сказали, что наша миссия как врачей — спасти как можно больше человеческих жизней. Так почему сейчас отказываетесь признать, что я готова отвечать за собственную? — Сакура даже слезинки не пустила — всё так и смотрела с ожесточенным выражением лица, дожидаясь ответа.              И Цунаде, потрепав упрямую ученицу по отросшим и красиво струящимся по спине волосам, — Сакура как-то перестала их стричь, и теперь все могли любоваться расцветающей девушкой, — наконец дала его:              — Хорошо. Только береги себя, ладно?       

***

             — Ва-ау, вот это я понимаю — шикарная женщина! — Яманака аж присвистывает, не заботясь об остальных гостях кафе.              Сакура и сама знает, что выглядит просто бесподобно: асимметричное платье с кокетливо оголенным правым плечом сидит на ней, как влитое. И девушка, наверное, впервые ощущает себя не куноичи, не ирьёнином, а просто… девушкой?              Забавно, но, поспешно и втихомолку переодеваясь в женском туалете у себя в больнице, она и не думала, что будет чувствовать себя на сто звезд. Определенно, сказалась некоторая зажатость и нерешительность в детстве. С её-то лбом — и красавица… да ни за что на свете!              А потом в её жизни появилась Ино Яманака с её чисто девчачьими закидонами, и Сакура перестала думать о том, как выглядит в глазах общественности. В конце концов, это «просто публика, а весь мир — огромная сцена», как любила говаривать Ино.              Обеденный перерыв предвещал вылиться в грандиозный скандал: головы абсолютно всех мужчин в этом небольшом заведении были повернуты в её, Сакуры, сторону. И почему-то это обстоятельство радовало Яманака даже больше, чем саму Харуно.              Ну еще бы: кто в том месяце надоумил Сакуру прошвырнуться по магазинам? Вот-вот.              «Целиком и полностью моя заслуга», — блондинке даже не нужно было что-то говорить: она и так видела, какими взглядами провожали её обожаемую подружку все мужчины от восемнадцати до сорока.              «Ух, как Хатаке повезло-о…» — раздумывала девушка, прекрасно осознавая, для кого тщательно наряжалась Харуно.              — Может, перестанешь так двигать бровями, а? — Сакуре уже в печенках сидели «тайные знаки» подруги, которая только и делала, что цедила вино в разгар рабочего дня и расплывалась в коварной улыбке, чувствуя, что её ждет ни с чем несравнимое веселье. Конечно, кое-кому не надо было сегодня работать, а если в магазинчик цветов все-таки заглянет какой-нибудь покупатель, Ино быстренько продаст подходящий букет. Не то что Харуно, которую ждали горы отчетов и похожие одно на другое лица собственных пациентов.              — Ой-ей-ей, как страшно! — заливалась блондинка, охотно подзывая к себе официанта и шепча ему на ухо новый заказ.              Сакура недовольно поморщилась, глядя на поведение подруги:              — Сай на тебя плохо влияет.              — По крайней мере, у меня секс по расписанию, в отличие от некоторых, — не надо было даже пальцем показывать, у кого все сутки делились на рабочие смены.              — И он… не ревнует, пока ты так заигрываешь со всеми особями мужского пола? — Харуно как всегда была скептично настроена к подобного рода увеселениям. Яманака хмыкнула, качнув своим длинным светлым хвостом:              — Не боись, я ему это… компенсирую, — очередная хитренькая улыбочка — и Сакура готова свалиться в обморок от красноречия подруги.              И своего разыгравшегося воображения, которое подсовывало далеко не монашеские кадры.              А еще Хатаке в том проклятом источнике, воды в котором катастрофически не хватало. «Не сезон», как сказала женщина на входе.              Ну зачем, спрашивается, было идти туда вместе с ним, видеть оголенный мужской торс, эти плечи, на одном из которых красовалась татуировка АНБУ?              К счастью, из томительных воспоминаний её выдернула заскучавшая Ино:              — Так ты… что собралась? Просить Хокаге позволить вступить в АНБУ?              Сакура кивнула, в душе понимая, как же бредово всё это звучит. Бред-бред. И Какаши наверняка запретит даже упоминать эту тему. Но… попытаться стоит.              Да и платье серо-графитового цвета прибавляло все пятьдесят, а то и семьдесят процентов к желанному успеху.              — Ну, я тебя отговаривать не буду, — Ино, видно, почувствовала долю азарта во всем этом «спектакле». Сакура скорее удивилась бы её отказу помочь, чем согласию сидеть и наблюдать за всем «в первых рядах».              — Тогда, если что, в этой войне ты — целиком на моей стороне, поняла? — такое чувство, что она не к Хокаге и своему бывшему сенсею собирается, а на Пятую Мировую войну шиноби.              Но перестраховаться всё же надо.              — О’кей, — Ино как всегда легко согласилась. Ну, не ей же потом отдуваться. — Только обязательно расскажи, как всё прошло!              Сакура кивает, уворачиваясь от дружеского подзатыльника, — Ино просто мастер «подшучиваний». Ясное дело, она понимает, что Яманака изо всех сил старается уже выдать её замуж и зажить спокойно в обнимку с любимым извращенцем.              И плевать, если этим мужем окажется еще один извращенец, но только старый. Ну как старый… тридцать четыре — это ведь только самый расцвет сил?              После ухода Саске освободилась очень занятная вакансия. Спешно собираясь уходить, Сакура лишь краем уха улавливает фразу подруги:              — Рядом с моим магазинчиком обосновался один привлекательный мужчина. Кажется, Риота зовут.              

***

      

      Какаши уже два часа как бился над важными документами к экзамену на чунина. Будь его воля, он бы всё это упразднил к чертовой матери: мало того что приходилось тратить кучу средств из бюджета, который и без таких «сверхнагрузок» был не слишком большой, так еще и хлопоты по поводу приезда каге, проведение проверок АНБУ, назначение ответственных экзаменаторов от лица деревни не добавляли особой радости. Да и он не машина, чтобы работать по двадцать часов в сутки, в конце концов.              Как назло, в усталую голову лезли только ненужные мысли о вчерашнем вечере, из-за чего мужчине хотелось уже просто откинуться на спинку кресла и вздремнуть. Желательно — без сновидений, иначе он за себя не ручается.              Но чертовка-Сакура прочно засела в его мыслях и определенно не собиралась уступать свое привилегированное положение. Впрочем, Какаши и сам не желал думать о ком-то другом: пусть лишь в голове, пусть в воспоминаниях, но розоволосая девушка была рядом, счастливо улыбалась ему, откидывая красивые розовые пряди назад.              Он помнил, как впервые после войны увидел её с длинными, до самых ягодиц, волосами. Харуно тогда смеялась над шутками Наруто, который, воодушевившись радостью девушки, даже приобнял ту за хрупкие, как казалось Шестому, плечики.              С трудом подавив в себе первые зачатки ревности, Хатаке разочарованно поморщился: он не ожидал, что всё настолько плохо. И кажется, пустить всё на самотек — не самое лучшее решение, которое он когда-либо предпринимал.              Один из листков почти дописанного отчета мерно спланировал на пол, привлекая к себе потерянный взгляд мужчины.              Он еще никогда не был так взволнован и одновременно подавлен.              Безусловно, он хотел, чтобы Сакура была счастлива. Или как обычно говорят идиоты вроде него, не желая признаваться даже самим себе в глубоких чувствах?              Глубоких… а были ли они искренними? Мог ли он, Какаши, признаться девушке, которая еще не отпустила прежнюю любовь? Мог ли дать ей то, что именуется «семьей», а не как Саске — предавать снова и снова?              Имел ли он право на хорошую жизнь, тогда как отец, Рин, Обито, Минато уже не смогут почувствовать тепло дорогих им людей?              Ведь Какаши до сих пор винил себя в их смерти. И никакие сеансы известных психологов не помогут ему окончательно изгнать тьму из загноившегося сердца.              А теперь — Сакура. Он просто не сможет, не выдержит, если с ней что-то случится. И пусть опасности никакой не предвиделось, Какаши чувствовал: невозможно закрыть свободолюбивую пташку в клетке навечно.              — Долго будешь возиться с этим бумажным хламом? — в ноздри ударяет терпкий запах знакомых женских духов — он сам как-то подарил их Азуми***. А брюнетка, податливо обвив руками его шею, с пылкой благодарностью впилась в изогнутые в усмешке губы, прикрытые тканью маски — Какаши запрещал кому-либо снимать её.              Чересчур рациональная, взвешивающая каждое свое решение, эта женщина была совсем не похожа на Сакуру — ни внешностью, ни характером. Может, именно поэтому Какаши встречался с ней время от времени.              Зато имя ужасно ей подходило.              — Ты не приходил уже месяц, — Азуми не терпела недомолвок. И Хатаке это прекрасно понимал — только дел навалилось настолько много, что не было времени даже на отдых, не то что на секс.              — Я не приду. По крайней мере, в ближайшие недели-две, — он знал, к чему всё шло: сейчас Азуми, возмущенная таким безразличием к своей персоне, просто соберет вещи и исчезнет из его жизни, как обычно делала всегда, стоило ему указать на дверь.              Странно, но ей нравилось подобное «общение».              Однако в этот раз что-то кардинально поменялось. И дело было даже не в ярко-вишневой помаде, аккуратно лежащей на пухлых женских губах.              Вишневой?..Азуми точно что-то подозревала. Или Какаши уже мыслит, как параноик.              Стараясь забыться, он совершает то, о чем, по-видимому, пожалеет некоторое время спустя, — рывком усаживает к себе на колени несопротивляющуюся довольную Азуми, сгребая лишние бумаги с зеркальной столешницы.              — Не хочу, чтобы они помялись, — объясняет он женщине, старательно поглаживающей его усталые плечи.              Поверхность стола отражает упругие ягодицы любовницы, и Какаши уже плевать, что рабочий день, по сути, еще не закончен.              Всё, хватит. Заработался.              Азуми уже призывно раздвигает ноги, нетерпеливо ёрзая и вызывая приток крови к его затвердевшему члену, когда входная дверь с неприятным громким щелчком ударяется об стену, впуская в закиданный бумагами кабинет… Харуно Сакуру.              Какаши от неожиданности замирает, не в состоянии столкнуть с себя раскрывшую ровный красный рот Азуми, — просто продолжает смотреть на принарядившуюся девушку.              Она очень красивая. И платье… о, он прекрасно помнит это оголенное правое плечико — тогда, на источниках, узкая лямка кружевного бюстгальтера сама съехала вниз по гладкой коже, и Сакура смущенно уткнулась куда-то ему в шею, зачарованно вдыхая его запах.              Видимо, Азуми почувствовала его напряжение — иначе почему чуть заметно кивнула, поджав губы?              Теперь она ясно убедилась в его чувствах. Чувствах к другой.              Но у них был уговор — никаких обязательств. И Азуми не настолько любит рисковать, чтобы нарушать условия, — да и выгоды в этом нет.              Поэтому брюнетка неторопливо соскальзывает с его колен. Правда, проходя мимо Сакуры, успевает что-то шепнуть ей на ухо.              Та лишь улыбается, — Хатаке готов на что угодно поспорить, что Харуно притворяется, и притом весьма успешно, — наблюдая, как за Азуми закрывается зверь.              Чертов Шикамару, и почему не предупредил раньше, что у них «гостья»? Хотя… сам виноват: нечего было потакать Азуми.              — Какаши-сенсе-ей, не знала, что вы такой коварный соблазнитель, — шутя дразнит его Сакура, отойдя от шока.              Или ей и правда безразлично, с кем он трахается по вечерам?..              — В любом случае… — нет, эта девушка с ума сведет своей напускной веселостью, — …в любом случае, я к вам по делу.              Ну да, ну да. А чего еще он ожидал после такого «представления»? Надо было головой думать, а не садить Азуми на этот проклятый стол…              А Сакура словно намеренно издевается: подходит поближе и корчит пару смешных рожиц зеркальной столешнице.              Он выкинет этот стол завтра же. И почему ему так стыдно? Ведь Харуно не его жена и даже не его девушка.              — Так что? — она заглядывает прямо в глаза, и Какаши не может отвести взгляд. Если она каждый день разгуливает по Конохе в таком шикарном платье…              — Что за дело? — отвечает вопросом на вопрос, сглатывая: волнение дает о себе знать в самый неподходящий момент.              Серьезно, зачем ей понадобилось врываться в его кабинет так поздно?              — Хочу вступить в АНБУ.              — Что, прости? — он надеется, что она не имеет в виду то самое подразделение людей, которым уже нечего терять.              — АНБУ. Позвольте мне вступить туда. — Прежде, чем он скажет твердое «нет», она снова перехватывает инициативу:              — Мне нужно это. Раньше я только и делала, что пряталась за вашей спиной, но сейчас… мне ужасно хочется сделать что-то для деревни. Не только лечить больных. Не только проверять медкарты.              — Ну пожа-алуйста! Я просто обязана помочь, понимаете?! — если Харуно Сакура чего-то захотела — она этого добьется. И Какаши, показательно хмурясь, понимает эту взбалмошную женщину лучше кого-либо другого.              Сакура от всего сердца верит, что сможет избавить членов АНБУ от страданий.              Она хочет спасти и его от воспоминаний, которые неотступно преследуют его с самоубийства отца.              Она правда хочет помочь. И она даже не задумывается, что он может её потерять.Что Какаши боится её потерять.              — Хорошо. Отряд Ямато, — бросает небрежно, словно его вовсе не волнует её очередная авантюра. Боже, у него будто дел больше нет, кроме как довольствоваться умильным личиком Харуно, попискивающей от привалившего счастья. Словно минут десять назад она не лицезрела его «грехопадение».              — Я вас не подведу, сенсей! — он не успевает что-либо сделать, как оказывается в крепких объятиях Харуно Сакуры.              В груди резко теплеет, и Хатаке даже боится с непривычки обжечься о свои же невыраженные чувства.              Она выбегает из кабинета так же скоро, как и разрывает руки у него за спиной. И Какаши только теперь замечает в который раз открытую Шизуне форточку.              — Семпай? — а Ямато как всегда вовремя: влезает через окно, беспокойно вглядываясь в поникшее лицо Какаши. Тот слегка кивает, как бы говоря: «Всё в порядке».              — Сегодня Сакура-сан пересекалась с подозреваемым. Я не мог расслышать с такого расстояния, о чем они переговаривались, но ясно видел букет, — мужчина резко заканчивает, но Какаши ничем не выражает свою заинтересованность.              Ему не следует думать о ней — она прекрасно проводит время с мужчинами, как и он — с женщинами. Ему и правда не следует думать.              — Ты слышал Сакуру. С этого дня она под твоим подчинением.              — Еще какие-то просьбы?.. — а Ямато слишком хорошо его понимал. Недобро улыбнувшись, Какаши поставил точку в этом вопросе:              — Следи за ней.              Не следует думать? Да он рехнется, если не будет знать, что она в безопасности.              Если бы он только знал, чем всё обернется… Ни за что бы не согласился с довольным личиком Сакуры.