Прикоснись к душе

             Он запутался.              Кран протекает, и ржавая, со вкусом железа, вода капает не столько на пол, сколько ему на мозги. Давно пора уже заменить весь кухонный гарнитур, но нет — лень. Какаши вздыхает, зарываясь в подушку с головой. Ворочается в кровати, чувствуя, как холодеют голые пятки.              Хочется укрыться, а нечем — одеяло он постирал вместе с месячным содержимым своей бельевой корзины. «Решать проблемы по мере их загрязнения», — так Какаши оценивал свои возможности, забывая, впрочем, о том, что грязной его одежда была уже на следующий день после стирки.              Такой вот он был замарашка.              Наверное, если бы живы были родители, мама точно стала бы подыскивать ему жену, обращая его скучающий взор на красивых, умных, а главное — умеющих вести домашние дела.              На минуту представив эту картину, Какаши даже смеётся, точно зная, кто под это определение априори не подходит.              Сакура.              Она не быт налаживает, а наоборот. И это совсем неплохо… для него. Потому что, наверное, только они и смогут ужиться друг с другом.              У Сакуры всё валилось из рук, а еще — Какаши знал — в её квартире было так же уныло, как и в его. Она даже не удосужилась купить пару цветочных горшков, которых у её подруги было хоть отбавляй. Гордая — видимо, была уверена в своем умении наводить красоту в любом пространстве. Но, если честно, Какаши даже не надеялся на то, что с его последнего посещения что-то особо поменялось.              Зато полы стали чище. Определенно: он же их так старательно намывал. Даже поставил купленное для уборки средство на самое видное место — подоконник. Эдакий намек, который Сакура вряд ли поняла.              Всё потому, что Харуно на подоконниках не сидела — в отличие от него. Какаши часто устраивался с кружкой горячего чая и глубоко думал. По крайней мере, хотел верить, что хоть это у него получалось нормально.              Признаться, временами он мечтал — тоже на подоконнике — о своей собственной семье. Вообще в его голову подчас приходили совершенно абсурдные мысли, но он почему-то не спешил закрывать дверь перед их любопытными носами.              Может, потому что не хотел оставаться один. Он вообще всегда был один, сколько себя помнил. Однажды даже наврал отцу про отмену занятий в Академии, чтобы побыть с ним подольше: через три часа у Белого Клыка Конохи была новая миссия.              Но что это?.. Кажется, воспоминания меняют свою форму, и голова начинает кружиться, раскалываться, да так, что Какаши в недоумении и растерянности хватается за пульсирующие виски, стискивая зубы, чтобы не завыть от резанувшей боли.              Сакура — только это знакомое имя — и снова боль. На этот раз удар в затылок.              «В Коноху. Пожалуйста, Какаши, он сейчас умрет!» — картинки быстро-быстро мелькают, не давая рассмотреть происходящее в деталях. Какаши ужасается тому, что уже успевает додумать.              Но его случайная, бредовая мысль не может быть правдой. Просто не может. Иначе он чокнется, и на этот раз никто на помощь не придет: ни Ямато, что находился в десятках километров от деревни, ни Нара, такой же ленивый, как и он сам.              Даже став Хокаге, он не собирался изменять своим привычкам. Протекает кран? Так, что там дальше из незаканчивающегося списка нерешенных дел? А, отчеты? Ну, как-нибудь потом. Зато покормить Паккуна он не то что мог — был обязан. Выбора и правда особо не было: если Какаши забывал о голодном друге, тот неизменно напоминал о своем существовании весьма отвратительным способом. Проще говоря, гадил в тапки, а иногда — из-за чего Хатаке бесился больше всего — делал кучу прямо на «Ичу-Ичу» — его любимую и единственную настольную книгу! Нет, такого простить было нельзя.              А он и не прощал: ходил, угрюмый, минут пять-десять, пока Паккун, гавкая и раздраженно возводя глаза к потолку, семенил за ним — топ-топ, топ-топ… чтобы еще больше выбесить, видимо.              Сдавался Какаши обычно быстро. Он вообще легко отходил от ссор и скандалов — наверное, за это качество и был признан женской половиной Конохи как самый адекватный мужчина. Естественно, данное «звание» ужасно Какаши льстило, но он не смел слишком сильно злоупотреблять этим своим преимуществом.              Проще говоря, расставался. Конечно, не обходилось без слез и истерик.              Кто истерики не закатывал, так это Сакура. Пожалуй, единственная женщина, которой он мог по-настоящему доверить всего себя — с ветреной головы до пят в потертых носках с фламинго.              Пожалуй, она была особенной. Той самой.              Только вот он тем самым для нее — не был.              Какаши понял это давно. Сакура тренькала по разорванным струнам его сердца с какой-то садистичной филигранностью. О, ей нравилось приносить ему страдания! Человек, которому когда-то сделали слишком, невыносимо больно, непременно захочет испытать это снова.              Только не на себе.              Она поступала так и с Наруто — просто прежде Какаши было не до выяснения отношений между своими учениками. Узумаки смотрел на Харуно с готовностью. В его голубых чистых глазах читалось такое раболепие и преклонение, что, когда Сакура как-то стукнула его кулаком, Какаши чуть сам не поднял руку.              Поднял руку на женщину.              Откуда в этой красивой, милой девчушке столько боли? Он видел, как она следила за Учихой: Сакура тогда терла друг о дружку замерзшие ладони, пугаясь каждого звука, каждого шороха. Было холодно.              Она могла пялиться на Саске часами. Естественно, Какаши отнимал это время, поручая ей очередную наипростейшую миссию.              Видел, как она кидала на него убийственные взгляды из-под заметно отросшей челки. Злилась.              Но он физически не мог дать ей задание посложнее. Как она там будет одна? Ведь может просто-напросто не справиться. Провалить. Погибнуть.              Он привязался.              Её разбитое состояние передавалось и ему. Сам того не замечая, он стал чаще говорить бессмысленное и ничего не значащее: «Всё будет хорошо».              Хотя никакого «хорошо» уже и не было.              Сакура никогда не пыталась сблизиться с ним. Привычное: «Сенсей!» — и вот она уже со всех ног бежит, торопится к Учихе.              Наверное, из них получилась так себе команда: Саске, игнорирующий все советы и замечания, Наруто, пытающийся влезть во все дырки, ну и они на пару с Сакурой — не разобравшиеся в себе. У всех изначально были разные цели.              Однако Какаши всё равно винил себя. Он — учитель. «Бывший учитель», — напоминало сознание, и эта очевидная едкость еще больше выводила его из себя.              Несмотря на возложенные на него обязательства, он не смог. Не смог сплотить их команду.              Всё, наверное, вернулось бы на свои места, если бы не Саске. Он просто… просто свалил. Из деревни. Мстить. Своему идеалисту-брату.              О, как же Какаши хотел притащить «блудного сына» обратно! Только вот всё было тщетно: умом он понимал, что Учиха не сдастся.              В отличие от них с Сакурой, Саске пытался разобраться в себе. Пусть и неумело, совершая по пути ужасные, непоправимые ошибки. Копался в том дерьме, что успел наворотить за годы странствий.              И Какаши — хоть и никому бы в этом не признался — завидовал. Сам он не был способен разорвать порочный круг, сотканный из страданий, жалости к себе и чувства вины, уничтожающей изнутри.              Сакура — тоже. Только у нее были еще и слезы. Её ломало. Учиха Саске стал для нее чем-то вроде символа. Незыблемого и вечного.              Он был для нее богом.              Как любовь могла превратиться в такое извращенное, больное, ничтожное подобие? Как чистые, светлые чувства этой искренней девушки переросли во что-то настолько темное, что Какаши боялся, что потеряется в черноте её безжизненных глаз? Как…              …как он смог такое допустить?              Ответ очевиден, однако зарывающийся в подушку Хатаке не хочет его знать. Ложь гораздо привлекательнее, гораздо многограннее. Она способна превратить твои слова в корявые изрыгания — и при этом даже не проблеваться. Просто удивительно! Удивительно мерзко и цинично.              «Я вернусь. Скоро — максимум через семь дней».              Какая же ты лживая, Сакура.              «Я всего лишь бедная, побирающаяся женщина…»              Как же он от всего этого устал. От её смеха, вранья про прекрасное самочувствие, от этого дурацкого стаканчика кофе «в подарок». И от собственных мыслей — да-а, именно они тянули его на дно.              «Не плевать…»              Он выхватывает этот фрагмент из каких-то тайных уголков своей памяти, цепляясь за тепло, которым сквозит эта странная фраза.              Не плевать? На него? В голове творится полнейший разгром, но Какаши это как никогда устраивает: наконец-то можно выдохнуть.              Он нашел ниточку. Он её нашел и не собирался отпускать, пускай даже придется стереть в кровь подушечки пальцев.              Сакура в его прошлом.              Мысль ошпаривает, и уши непроизвольно краснеют. Как же так? Что она сделала с ним, раз он так остро реагирует на простое упоминание её имени?              Именно этого им и не хватало! Совместных воспоминаний из его «прекрасного» детства. Ему ведь мало думать только о ней — надо обязательно еще и хранить в голове этот шепот: «Что читаешь?»              Она серьезно? Кого он и хотел прочесть, так это её. Чтобы слиться с её мыслями и стать одним организмом. О, он так сильно этого хотел!..              Жаль, она бы не позволила. Помешательство на Учихе Саске её испортило. Теперь, как бы он, Какаши, ни унижался, Сакура не растворилась бы в нем.              Она не хотела, потому что боялась.              Какаши тоже было страшно. Он не контролировал свои эмоции. Он не контролировал себя. Как такой неуравновешенный тип может и дальше управлять деревней?              Прогуливаясь по душным и узким коридорам Резиденции, Хатаке всё чаще ловил на себе подозрительные и любопытные взгляды. А может, ему мерещилось: с мыслями только об одном человеке и не таким параноиком станешь.              Какаши всего тридцать четыре, а он уже устал. Подвыдохшееся после стольких лет на войне и в АНБУ сознание сыграло с Хатаке злую шутку, превратив его черепную коробку в цветной телевизор, который круглосуточно катил сериалы с уже известной главной героиней. Собственно, только ради её розовых волос экран отказался быть черно-белым. Предатель! К счастью, Какаши постарался забыть запах её духов, иначе было бы совсем плохо…              Когда тебя одолевает бессонница, в голову начинают приходить максимально бредовые идеи. Тут уже и не знаешь, то ли сон пожаловал к тебе в гости, то ли галлюцинации. Одна из таких каждую ночь навещает пытающегося уснуть Хатаке, постепенно переманивая его на свою сторону.              Озеро. Оно видится Какаши тихим, обманчиво-спокойным. Даже ветер и тот не опаляет своим дыханием застывшую гладь черной, пугающе черной воды. Отчаянно тянет искупаться, сбросив с себя мешающий груз одежды.              На нем уже знакомый плащ Хокаге и дурацкая шляпа-четырехугольник. Какаши даже радуется, когда она неловко спадает с головы и, не задерживаясь на освободившихся волосах, булькает в воду. Он уже стягивает с себя оставшуюся одежду, когда небо вдруг темнеет, а притаившийся ветер разражается гневной тирадой, освистывая непокрытую голову мужчины отборной руганью. Озеро тоже не дремлет, образуя коварные волны, обладающие — Какаши с ужасом ждет своей смерти — огромной разрушительной силой.              Цунами.              Некстати вспоминается его перевод с японского — «волна в гавани».              Хатаке в предзнаменования не верит. Глупости! Это просто кошмар или очередная галлюцинация — ничего нового. Вот только он и сам чувствует, что приближается нечто опасное, незнакомое, неизведанное.              Что-то, что непременно утащит его на дно вместе с… а что там, кстати, на самой глубине?              Волосы. Розовые пряди, разметавшиеся между гибких пляшущих водорослей.              — Сакура!              Не думая, прыгает в воду. «Не достану, не достану, не достану!» — крутится в голове, но Какаши отказывается поддаваться панике и гложущим душу сомнениям. Такое чувство, что его душа высвободилась из ушедшего на дно тела, заставив сердце работать за двоих.              Харуно не дышит. Из её раскрытого в изнеможении рта вырываются ничтожные пузырики. Он хватает её, обмякшую, предоставившую свое отяжелевшее тело взбурлившей воде, и пытается всплыть.              Тщетно.              Тщетно, тщетно, тщетно! Рука расжимается, чуть не теряя Харуно насовсем.              Но вот чудо — их выбрасывает на камни поднявшаяся из самой глубины волна.              Вода чуть не убила их — вода же их и спасла.              Озеро еще бушевало, когда Какаши, сплевывая на землю и крепко ругаясь, начал в темпе снимать с себя сырую одежду. Сакура в это время удивленно хлопала ресницами, чем бесила его как никогда.              — Умереть захотела?! — он не собирался вымещать свою злобу на ней. Но всё равно сорвался.              Харуно только фыркнула, отвернувшись. Кажется, игнорирование входило в топ её любимых способов довести его до белого каления. И ведь получалось!              Их отношения с Сакурой были похожи на сносящие всё на своем пути волны в тихой гавани. Разве может разразиться шторм в таком умиротворенном месте? Какаши не поверил бы, пока сам не увидел бы тот уровень дерьма, что почти накрыло их обоих с головой.              Ревность — с его стороны. Злость и пренебрежение — с её. Нежелание понимать друг друга. Выстраивание всё новых барьеров вроде разницы в возрасте…              — Какаши?              Её тихий встревоженный голос — а после он отключился. Вот так глупо. Даже не услышал её следующих слов, даже не увидел взволнованного лица…              Он вскакивает с кровати, жадно вдыхая воздух.              Какаши уже давно отвык от приятных, пусть и немного странных, снов. Несмотря на чуть не умершую Харуно, видение нельзя было назвать кошмаром — а раньше только они ему и снились.              Сакура тоже снилась постоянно — как будто ей нечего было делать, кроме как являться к нему посреди ночи.              Обычно наутро Хатаке не мог встретиться с ней взглядом: слишком стыдно было за свое уставшее после работы сознание, генерирующее всякие разные идеи. Какие именно, Какаши боялся произносить вслух: несмотря на довольно интересную личную жизнь, он по-прежнему волновался, когда дело касалось интимной сферы. Особенно если тебе время от времени снится твоя бывшая ученица и подчиненная — но уже настоящая. В такие моменты Какаши терял всякие границы и просто отдавался своим фантазиям, которые нашептывали ему на ухо, что, в общем-то, так делать неприлично и нехорошо, но если уж очень хочется…              »…то можно!» — подхватывал благую мысль осчастливленный Хатаке, даря себе исключительную возможность насладиться волшебной установкой: «А в будущем — жена!»              Кислород поступает в легкие судорожными глотками, и Какаши откидывается назад, на смятую и растормошенную постель, с досадой чувствуя, как же сильно хочется курить. Хорошо, что он сейчас не с Азуми — она просто ненавидела, когда он начинал доставать сигареты, лежа в кровати, на которой они еще недавно трахались.              Иногда Хатаке полностью игнорировал её справедливые замечания и блаженно затягивался сигаретой, спонтанно выбранной из заметно сплющенной и побитой жизнью пачки. Азуми на такой «протест» только понимающе хмыкала, а потом переваливалась на другой бок, не смея тревожить человека, который с желанием калечил свое здоровье.              — У тебя хоть пепельница имеется? — видя разбросанные по квартире окурки разной длины и степени загрязнения, неизменно восклицала она, на что Какаши успокаивающе кивал.              Раньше он не был таким неряшливым. Да что там, если бы Какаши четырнадцати лет увидел, во что превратилась прежде идеально вычищенная квартирка, он бы заставил Какаши тридцатичетырехлетнего возраста отмывать пол, потолок и стены кровью и потом. Кровью и потом — это уж наверняка…              К счастью, сейчас Хатаке был один, поэтому, лениво пошарив рукой по запыленной поверхности прикроватной тумбочки, он с гордостью нащупал спасительную сигаретку, с которой он мог скоротать этот ужасный вечер.              Честно сказать, Какаши даже не знал, день на дворе или ночь: шторы по старой традиции были закрыты, не мешая своему хозяину думать. Сидеть в четырех стенах и сравнивать собственную квартиру со склепом — вот, пожалуй, любимое занятие Хатаке Какаши, которому он уделял немалое количество времени в одних только сутках. С сигаретой в зубах, вдыхая ядовитый, смертельный дым, Какаши ощущал специфичный вкус дорогого табака, позволяя себе уйти от реальности как можно дальше.              Правда, с необходимым выдохом его всегда нагоняли задержавшиеся в пути мысли. В этот раз, стряхивая пепел после третьей, особо желанной, затяжки, Какаши вспоминал тяжелый разговор с Риотой, имя которого осталось выжжено в его памяти, как чья-то неудавшаяся шутка.       — Вы не смогли защитить её. Так дайте защитить мне.              Этот тип настолько его раздражал, что его даже начинало тошнить. Хотя более вероятно, что противное ощущение тошноты подступило к горлу из-за выкуренной на голодный желудок сигареты, что, впрочем, нисколько не отменяло того факта, что Риота невероятно прессовал его мозги, давя на наиболее уязвимые точки.              — Зачем вы отправили её на эту миссию? Она же погибнет! Яд… — этот шпион — а Какаши не сомневался в информации, которую ему поставляли лучшие члены АНБУ — почти проговорился, позволив эмоциям взять над собой верх.              Возможно, еще не всё потеряно: из него удастся выкачать намного больше сведений, чем Хатаке предполагал вначале. А уж если подключить к этому делу Сакуру… она сможет узнать те самые подробности, которые сейчас так нужны для заключения договора между деревнями…              Нет. Ни за что. Он не будет привлекать лишнее внимание к Харуно подобными секретными заданиями.              И все-таки Какаши нисколько не осознал свои прошлые ошибки. Невозможно ограждать Сакуру вечно. В конце концов, она действительно не ребенок.              Зачем он отправил её? Да она сама с радостью помахала ему ручкой. Только вот этому человеку не обязательно знать такие «интимные» подробности их с Сакурой недоотношений.              Как Риота проник в Резиденцию, для Хатаке оставалось загадкой, которую он не спешил разгадывать. Ему отчего-то не хотелось потрошить этого человека в первую же секунду знакомства.              Он видел, что Риота тоже считывает каждое его движение, каждый вдох, и это просто неимоверно бесило. Однако приходилось сдерживаться, чтобы не вдарить нарушителю рабочей атмосферы, да посильнее.              Пусть даже настроя на работу у Хатаке и не было.              — Яд? — он ухватился за оплошность «собеседника», растянув рот в мерзкой усмешке, от которой его и самого уже воротило. Весь разговор принимал подобие допроса с пристрастием, и Какаши, если честно, только начинал втягиваться в эту занимательную процедуру.              Когда он был подростком, его каждый раз тянуло блевать после особо тяжелых приемов против пленных шиноби, или провинившихся сослуживцев, или кого-нибудь из подосланных гражданских, на самом деле доносящих доверенные сведения «своим». Запрещенные методы переставали быть таковыми, если участники показательной «порки» были более чем уверены, что в их рядах нет поганой крысы.              Странное дело, но ему никогда не снились крики тех несчастных, кого нещадно пинали сапогами с железными бляхами. Форма АНБУ претерпела серьезные изменения: посмотреть на те же сандалии. Справедливости ради стоит заметить, что они по крайней мере не натирают, в отличие от жесткой кожи военных сапог.              Отец снился, детство, Сакура — снилась, временами даже война, но пытки — никогда. Может, потому что на деле он оказался гораздо более бесчеловечным?              Полученный вывод отдавал горечью на языке, который Какаши нечаянно обжег горячим чаем, поданным для беседы с ворвавшимся в его кабинет мужчиной. Нашелся, блять, защитник Харуно Сакуры. У нее таких преданных и верных целый Госпиталь валяется и всё никак не выздоровеет. Видите ли, тогда их выпишут и они уже не смогут видеться с этой очаровательной женщиной.              А ему, Какаши, содержать этих влюбленных на деньги Конохи! Между прочим, Резиденция весьма ограничена в средствах, но кого это вообще волнует…              — Какой яд? — Риота не спешил отвечать. Решил потянуть время? Так это его не спасет, мог бы уже усвоить за годы разведки.              У Хатаке такого опыта было хоть отбавляй. Один раз он вместе с другими двумя товарищами попал в плен. Почему те шиноби не уничтожили их сразу, Какаши понял только по прибытии в местную «комфортабельную» тюрьму. Да уж, мучить людей было у тех ребят прямо в крови.              «Смерть — это очень скучно», — так, кажется, любил говаривать самый крепкий из них. Какаши не помнил, как его звали: его покалеченное и выдохшееся тело вырубали раньше, чем остальные охранники обращались к тому ублюдку по имени.              Зато он хорошо запомнил, как эти нелюди выжгли каленым железом языки его товарищей. Те визжали и копошились в их ногах, беспомощно хватались за сапоги… Один охранник решил, что этого недостаточно, поэтому заставил его, Какаши, вылизывать носки своих отвратных сапог. Естественно, он ответил, пусть лучше вырвут язык — это хотя бы не так унизительно.              Естественно, его не послушали и ткнули носом сначала в пах тому мужику. Как же он вонял… никто бы не выдержал. Вот Какаши и проблевался — прямо на мелькающую перед глазами ширинку. За что получил удар в живот. И еще один. И, конечно, еще. Он успокаивал себя тем, что никакая женщина такому потному и вонючему куску говна, как этот охранник, ни за что и никогда не даст.              Потом его держали за волосы, как какую-то шлюху, пока он, сгорая со стыда, тщательнейшим образом вылизывал грязь с чужих сапог.              Охранник говорил с довольной рожей, что оставит его в покое. Какаши не верил.              Под конец он таки харкнул ему на ноги и избежал наказания только потому, что война закончилась. Вот так вот внезапно: закончилась — а убитых «секунду до» уже не вернуть назад. Что это, как не показная жестокость?              Человек, стоящий сейчас перед ним, из той же деревни.              Ивагакуре. Какаши презрительно называл её жителей «каменщиками» — только таким откровенно жалким способом он мог поддерживать в себе былую гордость, которую так легко раздавили подошвой начищенного сапога около двадцати лет назад.              Как-то всё слишком просто: Риота продолжал стоять, не отвечая на поставленный вопрос, повторенный уже дважды. Это ли не признак раскаяния?              Вряд ли. Потому что он смотрел Какаши прямо в глаза самым наглым образом, не отрицая своего участия, но и не доказывая того же. Видимо, понял, что Хатаке не имел права садить его за решетку без веских причин. Интуиция, натасканная, как собака, не была, к сожалению, гарантией вынесения приговора.              Их беседа изначально зашла в тупик. Да и незачем затевать драку, когда на кону стоит нечто большее — например, жизнь близкого тебе человека. Правда, Какаши надеялся, что он Сакуре намного ближе, чем этот невежливый и неблагодарный человек. Мало того, что Риота чувствовал себя в кабинете Хокаге как у себя дома, так еще и совершенно позабыл о сделанном несколько месяцев назад одолжении. А именно о том, на что Какаши всё это время закрывал глаза — присутствие шпиона в Конохе.              — Если не прекратишь, я сдам тебя властям твоей деревни, как предателя. Поверь, я знаю, что они делают с такими, как ты, — он был бы рад, чтобы его слова были блефом. Жаль, они таковыми не являлись, и Риота, по-видимому, уловил серьезность предупреждения.       — Не. Высовывайся. АНБУ следят за тобой.              Он построил какую-то аптеку, и если она была как-то причастна к изготовлению или транспортировке ядов, то… Какаши уже с ужасом представлял, чем это обернется для Конохи. Как минимум — утратой доверия Казекаге, как жертвы отравления, и расторжения всех договоров, как максимум… войной.              Но и выгнать Риоту он тоже не мог, потому что это грозило столкновением уже с Деревней Скрытого Камня. Конечно, вероятность того, что они развяжут войну из-за одного шпиона, невероятно мала, однако существует еще и дипломатическое давление.              Дерьмо. Он ненавидел быть меж двух огней.              Мстительно туша сигарету о стенку загаженной пепельницы, Какаши рывком поднимается с кровати, накидывая на себя плащ-штурмовку и нарочно избегая вычурного, пусть и белого, одеяния Хокаге.       — Забудь о ней.              Тот самый дружеский совет, который он напоследок дал околачивающемуся с Сакурой её бывшему пациенту. Риота ушел, даже не хлопнув дверью — проявление высочайшего уважения.              О, как же он сам мечтал о ней забыть.              Ради этого и направлялся к другой женщине — снять накопившееся напряжение.              

***

             Стоило им отойти от деревни на несколько метров, как все разом помрачнели, ускорив шаг. Шикамару не спешил расспрашивать, что случилось, а когда он таки решился на разговор, Сай шикнул на него, хотя сам не так давно шутил о сексуальном воздержании «на целых два дня». Не поняв юмора, Нара в ответ на тотальное игнорирование ускорился еще быстрее, подумав, что не так уж это и плохо — прибыть на «назначенное» место пораньше.              Если честно, у них была лишь одна-единственная зацепка — привал. Именно тогда Сакура и исчезла — точнее, была украдена. Шикамару был ужасно зол на нее за такую невнимательность: все-таки они были хорошими друзьями, и поверить, что Харуно так легко сдалась, было выше его сил. Кто-кто, а он разглядел в ней серьезный потенциал еще во время обучения в Академии: Сакура всегда поднимала руку, но, пока все шушукались о том, какая она зануда и заучка, Нара вдруг заметил, что она искренне интересовалась историей шиноби… да, историей шиноби особенно. Наверное, поэтому она потом так легко находила общий язык с шиноби других деревень, когда лечила их на войне.              А еще она здорово рассказывала всякие случаи из жизни — своей или пациентов. Изредка она появлялась на пороге Резиденции и кормила его этими историями. Они садились на ступеньки, как-нибудь сбоку, чтобы не мешать проходящим, и весь обеденный перерыв посвящали разглагольствованиям. Шикамару вообще редко говорил не по делу, но в случае с Сакурой слова сами вылетали из улыбающегося рта.              Она излучала оптимизм и не жадничала делиться своей теплой энергией с кем попало. Конечно, Нара отказывался называться «кем попало», поэтому был другом.              В этом плане он даже понимал Хатаке, который бесился всякий раз, стоило какому-то малознакомому типу даже просто подойти к Харуно: Шикамару боялся, что она растратит себя на всех подряд, а сама выдохнется.              Однако Сакура и не думала выдыхаться. Наоборот, к удивлению Шикамару и всех окружающих, она только наращивала производство своих улыбок и подмигиваний, объятий и поддерживающих прикосновений.              Тем тяжелее было услышать новость об её пропаже. Шикамару специально не употреблял «исчезновение»: она не могла исчезнуть. Не могла.              Готовую накатить тоску прервал Паккун, у которого вдруг открылось второе дыхание: и для спринтерского бега, и для разговоров по душам. Шикамару вообще некстати пришла мысль, а есть ли у собак душа, но он решил не пытать счастья и не задавать этот вопрос: мало ли, вдруг Паккун бешеный…              — Ты думаешь, почему все такие убитые? — если честно, Шикамару надоело использовать свой драгоценный мозг для выяснения настроения всех этих унылых каках, которые наверняка через пару метров опять будут улыбаться друг другу, как дурачки. У него была задача поважнее — Сакура. И где её искать. Может, она дала им какой-то знак вроде помятой листвы или еще чего… стоило и правда подумать об этом.              Однако Паккун отставать не собирался. Шикамару даже удивился, откуда в его нежных лапках столько силищи для того, чтобы отталкиваться от ветвей деревьев с сумасшедшей скоростью.              — Это они по Сакуре страдают, — откровение нинкена поразило его и без того богатое воображение. Нет, конечно, Шикамару предполагал, что тут что-то не так… но почему они в деревне не волновались о существовании Харуно? Шутили, даже опоздали на всеобщий сбор. Если так беспокоились о своей подруге, могли бы и пошевелиться.              На его возмущенное бухтение Паккун тайком шепнул на ушко:              — Хатаке. Мы подумали, что, если будем убиваться по такой сильной и прекрасной куноичи Конохи, то у Какаши тем более случится нервный срыв. Он вообще в последнее время неустойчив…              Подумали они… Меньше думать надо! Хатаке такие методы не то что не помогут — пошатнут психику. Это ж надо, додуматься до выдавливания из себя радостных улыбочек, когда их Хокаге уже принимает бестелесные формы — то бишь исчезает, и вполне реально!              — Паккун… в следующий раз не нужно принимать на веру выражение «улыбка заразна», — достаточно мягко посоветовал Шикамару понявшему свою ошибку псу. Тот, видимо, намотал на ус, раз чуть подотстал, сравнявшись с решительно сжимающей кулаки Яманака и Саем, совершенно ничего не выражащающим, а значит и правда взволнованным.              И только тут Шикамару осознал, что они «потеряли» последнего члена команды — Наруто.              «Только не говорите, что он пошел искать её в одиночку…» — закатил глаза Нара, понимая, что придется еще и Наруто вытаскивать из полной задницы. Узумаки ведь не мог без каких-нибудь выкрутасов, черт бы его побрал.              — Я нашел! НАШЕЛ! — знакомый голос — и вот они уже натыкаются на полянку, сплошь и рядом усыпанную какими-то пахучими цветами, в которых валяются Наруто, который, видимо, вместо Сакуры нашел свой мозг, а еще Орочимару с Кабуто и… Ронином.              — Какого… тут происходит?! — кто-нибудь объяснит ему, что тут за братание творится? Шикамару искренне надеется, что Узумаки проявит свой талант к мастерскому выходу из любой ситуации, потому что сам Нара, кажется, ни черта в этой жизни не понимает.              Узумаки по-дурацки улыбается — явно что-то знает. И Шикамару раздраженно понимает, что Наруто не сказал бы ему информацию так просто, если б с ними не было расстроенной и встревоженной Ино, которая еле держалась на ногах.              — Сакура в безопасности! Она с Саске!              В каком месте «безопасность» и «Саске» являлись тождественными понятиями, Шикамару не знал, но пока решил промолчать.              «Вот уж Хатаке обрадуется…» — тот взрыв мозга, который наверняка устроит ему Хокаге, Шикамару боялся даже представить. Оставалось надеяться на оболтуса-Паккуна, который припрется к Какаши первым лишь для того, чтобы поделиться ценной новостью. Да Шикамару с превеликим удовольствием спихнет эту обязанность на нинкена, лишь бы не попадаться Хатаке на глаза после озвученного.              — Он её спас, представляете?! Саске! Спас! — кажется, у Наруто был самый настоящий шок, потому что он орал и кивал, кивал и орал, бегая по поляне и топча ни в чем не повинные цветы. Шикамару никогда не любил их, но тут даже он пожалел нераскрывшиеся бутоны. Не стоил Учиха таких жертв.              — А мы с-с-сдаёмся, — Орочимару очаровательно улыбнулся, обнажив ряд своих белоснежных зубов. Надеялся таким образом заслужить прощение? Ямато ему еще покажет, как только в деревню вернется. Будет знать, как строить свои коварные планы.              Заметив, что никто ему нисколько не верит, Орочимару в доказательство своей лояльности (сбросил кожу в очередной раз, змеюка) предоставил усыпленного таблетками Ронина, прошипев что-то про предательство, и Кабуто, который наивно думал, что может скрыться за своими очками от нескольких пар недоброжелательно настроенных глаз.              — Мы настоятельно просим сотрудничества.              — Ладно, в Конохе поговорим, — и правда, чего рассусоливать на поляне? Цветы мнутся. Они шиноби, но все-таки не настолько жестоки.              Да, вот на допросе и разберутся. Зачем им понадобилась Сакура, почему они напичкали лекарствами своего подельника и какой срок им за это светит. Больше домашнего ареста эти товарищи не дождутся: хватит, он уже намучился проверять их лабораторию на наличие опасных веществ.              Только вот миссия на этом не заканчивается: необходимо выяснить, где сейчас находятся Сакура и Саске. Если рассудить трезво, можно быстро прийти к выводу, что, будь они в порядке, тут же отправили бы сообщение в Коноху, чтобы никто не волновался и не посылал отряд профессиональных шиноби на поиск пропавшей.              Конечно, нельзя исключать возможность спокойного пребывания Сакуры с Саске в каком-нибудь отеле с горячими источниками — так сказать, отдых для двоих, у которых наконец-то образовалась взаимная любовь, но Шикамару в такую бредятину не верил. Может, потому что понимал, как настрадалась Сакура, а может, потому что верил, что у нее хватит самоуважения, чтобы не вляпываться в эту коровью лепеху снова.              От всех этих мыслей страшно тянет курить — вот уж действительно пагубная привычка. Но, в конце концов, на волнении и тревоге далеко не уедешь. Шикамару уже давно проследил за собой и вот что осознал: стресс сказывался у него на количестве выкуренных сигарет.              Как и у большинства лютых куряг. Ничего особенного.              Кто и был особенным, так это Харуно Сакура. С наслаждением представляя, как он поджигает кончик новенькой сигареты, Шикамару как никогда спешил в деревню, домой. Необходимо было сдать весь ненужный «багаж», а именно противненько ухмыляющегося Орочимару, ну и его подручных, и доложить обо всем Хокаге.              Харуно казалась ему эдаким фильтром, как вот у сигареты, только гораздо чище и действеннее: Сакура пропускала через себя негатив, задерживая частички вселенского зла в своем сердце. Она и правда делала этот мир прекраснее, вот только почему-то никто особо не задумывался, как она страдает.              «Где ты можешь быть, Сакура?» — посылает Нара невидимый глазу — но не болеющему за другого человека сердцу — сигнал.              А в ответ слышит успокаивающее:              «В безопасности».              

***

             Всю дорогу до Суны он был вынужден краем уха слушать воркование двух голубков, наконец до друг друга дорвавшихся. Прежний Ямато еще кое-как выносил все эти серенады и любовные баллады, но теперь стало совсем плохо. Сакура просто подлила масло в огонь — всего-то.              А он прямо пламенел — от праведного гнева. Норико и Такеши глаз друг с друга не сводили: и сидели на привале вместе, и уединялись тоже, и даже дежурства вели только вдвоем. С подобным раскладом Ямато был уже категорически не согласен, и новоявленным влюбленным пришлось-таки подвинуться: отношения — пожалуйста, но нельзя же так нагло смешивать их с работой. Тем более, когда речь касается безопасности всего отряда: вряд ли эти двое не позабудут про надобность охранять сладкий сон остальных. Так что Ямато лишний раз перестраховался, разделив Норико с Такеши хотя бы на ночь.              Естественно, в ответ получил затаенную обиду. Нажил, понимаете ли, двух врагов, которые могли прикончить своего капитана прямо посреди отдыха.              Однако внезапная любовь двух членов своего крепкого и дружного отряда не волновала Ямато так же сильно, как сухие строчки от Хатаке. Что еще за «доставьте Казекаге в Суну»? А как же Сакура?              Странное дело, но Ямато почему-то не хотел верить в черствость своего сенпая. Да, Какаши часто проявлял себя как хладнокровный, рассудительный лидер, но так же часто он находился на нервах и крушил всё подряд (разумеется, пока никто не видел). И судя по таким вспышкам, пусть и кратковременным, Хатаке был очень даже эмоциональным. Можно даже сказать — импульсивным. Только это плохое, как он отчего-то думал, качество сенпай отчаянно пытался скрыть. Не дай бог кто-то заметит, как на лице Хокаге мелькает проблеск помешательства — запишут же в психушку, не дожидаясь путаных оправданий!              А он помешался. И, чего уж скрывать, Ямато был бы первым в очереди в палату для сошедших с катушек. Потому что иначе, кроме как сумасшествием, поведение Какаши нельзя было никак назвать. И если вначале Ямато и правда надеялся, что Сакура способна вылечить его лучшего друга, медленно катящегося вниз по горке под названием «жизнь», то теперь он от этой идеи навсегда отказался.              Нельзя вылечить человека, который лечиться не хочет.              Да и Сакура только ухудшала состояние Хатаке. Ей бы лучше где-нибудь затаиться, забыв Коноху и в частности своего бывшего учителя, но нет! Только примелькалась, появляясь под окнами Резиденции «совершенно случайно» с «совершенно случайными» мужчинами.              Ямато никогда не верил в совпадения. И в гороскопы, кстати, тоже: женщина-Овен, коей и являлась Сакура, прекрасно подходила Деве-мужчине, то бишь Какаши, который попросту млел от её инициативности. А Ямато предпочитал более старые методы… хотя сложно представить себе способы, которые были бы древнее этой пугающе коварной науки — астрологии.              Они подошли к Суне только к закату. Казекаге, несмотря на жуткую усталость, «довез» свое сопровождение на песочной… плите до самых ворот. Югао, воодушевленная открывшимся перед ней видом, мотала головой во все стороны, и Ямато искренне переживал, а не сломает ли Узуки себе шею такими выкрутасами. Но ничего, всё как-то обошлось, и они благополучно домчались до самой Резиденции. Тут Гаара, махнув рукой, всех и высадил, и пассажиры, страшно довольные интересной — а самое главное, незатратной — поездкой, побежали обживать выделенные в их временную собственность квартиры.              Тут надо сказать, что чемоданов ни у кого не было, поэтому и квартиры обставлять оказалось нечем. Благо, у кого-то нашлись деньжата, так он прикупил себе тонну ненужных, как знал по себе Ямато, вещей, зато ходил потом по всей деревне важный и гордый. Для полной картины не хватало только распушить павлиний хвост — тогда можно было бы гарантировать и какую-никакую пассию, и даже не на одну ночь: возвращаться никто не спешил.              Особенно Норико с Такеши: те вообще потеряли всякую скромность и пользовались всеми благами для лучших гостей деревни. Комната, которую они облюбовали, оказалось, принадлежала Ямато, но он, как истинный джентльмен и просто очень хороший человек, отдал всё свое богатство этим двоим, здраво рассудив, что лучше не бередить старые раны: все-таки Норико и Такеши слишком хорошо помнили, как их прежде любимый (а теперь чрезмерно строгий) капитан запретил им видеться по ночам.              Зато отсутствие койки на ночь подкинуло Ямато прекрасную идею возвратиться в Коноху раньше срока. Да и оставлять сенпая одного он был не намерен. Хотя это как посмотреть: у Какаши ведь водились и собственные демоны, которых он холил и лелеял, сам того не зная или не желая знать.              Захватив с собой побольше еды с праздничных столов (в честь объединения АНБУ Листа и Песка закатили новую вечеринку) и назначив главной Югао, уминающую наверняка вкусный бисквитный тортик, Ямато отправился навстречу дому и против ветра — так, чтобы его неожиданно не осыпало песком с головы до ног.              Он чувствовал свое одиночество, плавно двигаясь среди бесчисленных дюнов и так и не наткнувшись на какой-нибудь захудалый оазис.              

***

      

      — Ты слишком много куришь.              Азуми приветствует его довольно прохладно, открывая дверь своей квартиры и пропуская его внутрь. Но сначала, конечно, обнюхивает: так и понимает, что он вновь притрагивался к сигаретам. Дура. Думала, он бросит? Он тоже дурак. Потому что не бросил, хотя надо было. Пускай даже из чисто рыцарских побуждений: не пристало даме, даже открывающей двери перед мужчиной глубокой ночью, чувствовать на губах едкий вкус сигаретного дыма.              Вопрос «зачем пришел?» даже не задавался. Они, как-никак, взрослые люди.              Зато как красться по деревне, когда ты Хокаге, — это запросто. Но тут у Какаши есть довольно правдивое и понятное объяснение: он хотел уберечь Азуми от лишних сплетен. «Лишних», потому что они всё равно будут, но не в таком количестве. Да и надо хоть какие-то облегчить душу.              Сакуру же он нисколько не берег.              Взять тех же женщин, что терроризировали её в её же больнице. Его женщин. Но уже не его — он о них и думать забыл. Вспоминал только из-за собственного стыда: Сакура ведь наверняка всё поняла. Поняла, что он трахается с кем попало.              Было ли ей неприятно? Противно? Мерзко? Какаши бы продал душу за вариант «она им посочувствовала». Пожалуй, самое страшное, что есть в этом мире, это женская солидарность. Да-а, она творит с прежде враждовавшими соперницами ужасные, просто невообразимые вещи. Мужчине при таком раскладе ни за что не спастись. Его поглотит ненависть, направленная теперь на него одного.              А может, Сакуре было вообще наплевать на его прекрасно сложившуюся личную жизнь. Может, она, как врач, только обрадовалась, что он еще способен удовлетворить, да еще и не одну женщину.              Может, она обрадовалась бы еще больше, если бы кто-то из тех обнаглевших особ, что примчались тогда в её кабинет, забеременел.              — Чаю? — иногда Азуми насмехалась над ним в открытую, как, например, сейчас. Тогда он обычно целовал её с особой жестокостью, сдирая потерявшие всякий стыд губы до пощипывающих ранок. Больше всего Какаши нравилось терзать нижнюю, играясь с ней, оттягивая назад.              Он повторяет полюбившиеся действия снова и снова, и Азуми, которая и не собиралась ставить на невключенную плиту свой чайник, отпускает его ручку, взамен обвивая шею Хатаке своими мягкими, податливыми, гибкими руками.              А Какаши потихонечку сходит с ума, представляя, как его обнимают другие руки.              — Я слышала, она пропала, — Азуми продолжает ебать ему мозг. Хочет поговорить об этом? Хорошо. Только тогда они перестанут играть в дружбу с привилегиями и начнут интересоваться жизнью друг друга всерьез. А лучше сразу разойдутся, потому что хороших друзей их них не получится. Диагноз уже поставлен: слишком много трахались.       К счастью или же нет, но Азуми всё поняла лишь по его мрачному и решительному взгляду. «Не переходи черту», — беззвучно шептал Какаши, а сам, опускаясь к груди, переходил все возможные черты снова и снова. И снова. И…              Азуми протяжно стонала. Ей было приятно. Ему, кажется, тоже.              До того момента, как в голове не взорвалось обвинительное: «Наслаждаешься, пока она непонятно где? Может, она тоже стонет? Только от боли».              Какаши предпочел проигнорировать предостерегающий голос. Он устал думать о ней каждые пятнадцать минут, а то и пять.              Он нуждался в другой женщине и точка. Разве кто-то мог запретить ему подобную малость?              Азуми, словно услышав копошащиеся в его голове беспокойные мысли, вовремя перехватила инициативу, сообщив ему радостную новость, что трусиков она дома не носит, и с удовольствием насадилась на его твердый член.              Какаши еле сдержал стон облегчения, волной прокатившегося от его паха до сжавшихся пальцев ног.              О, черт. О, да, как же это приятно! Он хочет еще. Он хочет Азуми и никакая…              — Сакура-а!.. — наслаждение — вот его самая главная ошибка. Вместо извивающейся на нем женщины Какаши вдруг разглядел Харуно. Харуно, стонущую вместе с ним. Над ним. Под ним. Закатывающую свои зеленые взбудораженные глаза.              Тело его подвело. В такой ответственный момент.              Он кончил на простыни, замарав их, но не почувствовав угрызений совести. Азуми просто вывернулась из его рук — а он и не держал.              Не пытался удержать.              Секунда. Две. Три — и рассерженная, уязвленная Азуми отстегивает ему хлесткую пощечину. Но Какаши уже плевать. Стремительно собираясь, натягивая на себя трусы, штаны и чудом не разорвав домашнюю майку, он сквозь зубы шепчет:              «Сакура».              Выгребая на ночную, темную, страшную улицу, на которой от нечего делать выбили все фонари, Хатаке истерично смеётся, полупьяно шатаясь.              Наконец опирается о косяк чужого дома, вдыхая и выдыхая, жадно пропуская кислород через систему дыхательных путей.              Он не верит — и беспрекословно верит одновременно.              Он любит её. Он её любит.