Прикоснись к душе

             — Твой папа идет на миссию, Какаши.              — А ты… скоро? — взмокшей от волнения ладошкой он прикасается к лицу отца. Трогает — осторожно, заинтересованно, — касаясь своими маленькими детскими пальчиками разведенных в улыбке губ.              Какаши рад, что маска, которую он носит сколько себя помнит, в этот момент скрывает его расстроенное лицо. Папа уходит. И снова миссия. Очередная. Срочная.              Он оставляет его? Мама давно умерла. Опять придется ходить по деревне в одиночестве — мальчишки, будто сговорившись, не играют с ним.              Никто.              Всем было плевать — он это чувствовал, но тогда еще не особо понимал.              Какаши всегда был нелюдимым. Мало общался со сверстниками — всё свободное время проводил с отцом. Сакумо Хатаке воспитал прекрасного сына, прекрасного…              …человека. Нет. Нет, нисколечки он не прекрасный! Моральный урод — вот он кто.              Эгоист.              Подонок, убивший своих друзей.              Друзей ли? Рин и Обито были лишь сокомандниками, и только. Ну и что, что они вместе учились в Академии! Это ничего не значило.              Ничего — совсем.              — Какаши, ты в порядке? — отец выглядит обеспокоенным: видно, что-то отразилось в его детском лице. Что-то темное. Что-то, что Какаши никому не хочет показывать — настолько это «что-то» убого.              Он кивает головой, чувствуя своей дрожащей ладошкой грубую кожу щеки. Отец много работает — даже слишком много. Всё лицо испещрено аккуратными морщинками.              — Конечно, я скоро. Одной ногой тут — другой уже победил страшное чудовище.              — Ну, па-ап! — Какаши знает, что это всё глупости. Таких чудовищ, как представляют в дурацких девчачьих книжках, не бывает.              Чудовища — это сами люди.              Будто поняв его самый главный страх, отец тут же меняется: такая безопасная, добрая, мягкая улыбка исчезает, уступая место чему-то по-настоящему дьявольскому и темному — рот Сакумо Хатаке искривляется, и Какаши с ужасом видит эту усмешку.              Зловещую, предсмертную усмешку. Маску, которая не может быть его отцом.              — Пап! — он плачет, чувствуя, как чужие руки сжимают его маленькое, застывшее от страха и боли, тельце. — Отпусти! Поставь меня на пол! — Какаши, невыносимо рыдая, пытается отпихнуть от себя это противное, злое лицо мужчины, который уже не являлся его отцом.              Папа бы никогда не причинил ему вреда.              — Больно? Больно?! — этот страшный, пугающий человек резким движением дергает кисточки его шарфа вниз, и Какаши задыхается, стойко ощущая нехватку кислорода.              В довершение ко всему, его хватают за шею, стискивая до порхающих перед глазами мушек.              Темно и нечем дышать.              Он так и умрет?              — От… отпустите! — Какаши хрипит, чувствуя, что еще чуть-чуть — и глаза остекленеют, никогда уже больше не увидев счастливого лица отца. Голова кружится, и он с какой-то пугающей ясностью понимает, что теряет сознание.              — А мне? Мне не больно, сукин ты сын?! — Какаши даже не может видеть лица своего убийцы — знакомого, родного лица. Этот человек дожимает его шею, желая завершить начатое.              Но что с его голосом? Обида? Осознание приходит вместе с первым вдохом — этот мужчина не смог убить его. Не смог убить ребенка.              Как только чужие пальцы отпускают его посиневшую шею, Какаши с облегчением и ужасом видит, как человек в образе его отца отшатывается от него, спотыкаясь о слишком высокую ступеньку. Сакумо Хатаке мешком падает вниз, распластываясь у его ног и как-то неестественно изгибаясь.              Какаши знает это слишком хорошо, чтобы понять — у отца судорога.              — Не… подходи…              Неподходинеподходинеподходи! Черт, он уже слышал эти слова и не собирался слушать этот бессмысленный треп снова. Будто в бреду, Какаши бросается к этому остывающему трупу, ощущая тупое бессилие.              На шее отца — явные следы от веревок.              Петля.              «Повесился…»              «Кто?»              «Сакумо Хатаке. Белый Клык Конохи! Представляешь?»              Заткнитесь. Замолкните.              Когда уже это всё прекратится?!              Он умер. Отец умер. Оставьте его в покое.              «Не подходи» — а больше и ничего. Образы меняются, и, злой и несчастный одновременно, Какаши переворачивается на другую сторону подушки, взбивая её и терпеливо ожидая момента, когда глаза устанут пялиться в непроглядную темноту, за которой только пустота — и больше ничего.              Когда же он уже сдохнет.              «Увидеться с отцом» — пожалуй, так звучит его самая большая мечта. Какаши давно не ребенок, а всё равно плачет в подушку, заглушая рыдания и вытирая противные сопли о ткань промокшей насквозь наволочки. Кажется, он не менял её месяц… Плевать.              Господи, какой же он слабак! Кошмары преследуют его даже днем. Он совсем не открывает штор, чтобы, только придя домой с очередной миссии, бухнуться в никогда не заправляемую кровать и мучить себя мыслями о смерти.              Отец умер так давно! Мама — почти сразу после его рождения. Обито и Рин — совсем недавно.              А он до сих пор жив. Почему?              В следующий раз ему снится, как папа забирает его с детской площадки, где он, наверное, первый раз в своей жизни играл с ровесниками. Вот только… к ним родители пришли раньше, а отец так долго не приходил, что Какаши уже уверился в том, что… папа и не придет больше.              Помнится, они стояли и смотрели на заходящее Солнце. Папина улыбка была вся в солнечных бликах. Тогда Какаши впервые почувствовал, что по-настоящему счастлив.              А потом всё рухнуло.              Крови не было — только облезшая местами, затужившая шею веревка. Это случалось не единожды. В первый раз он застал отца на месте преступления — просто Сакумо сорвался, чудом выжив. Правда, его хриплое: «Не подходи» до сих пор звенело в ушах.              После тоже были попытки, однако Какаши успевал прийти за секунду «до».              Но один раз он всё же не успел.              Видел прощальную улыбку — адресованную только ему. А еще записку, в которой коротко значилось ненужное «прости».              Сдались ему эти извинения! Ему был нужен отец. Живой. Пусть несчастный — пусть. Лишь бы не умирал. Лишь бы не покидал его с этой убийственной печальной улыбкой! Лишь бы…              Слезы еще не успевают высохнуть, а он уже опять ревет. Глухо, чтобы не услышали соседи. Бредя, бормоча едва разбираемое: «Не прощу», Какаши привидением проплывает на кухню. Со стуком трескает стакан о поверхность столешницы. Осколки впиваются в кожу, но он даже боли — и той не чувствует.              Слишком сильной оказалась рана, нанесенная когда-то давно. Слишком слабым оказался он, потеряв самого себя в нескончаемых попытках вернуть былое.              Шаркает тапками в сторону кровати. Может, удастся снова уснуть? На часах пять вечера — ночью точно будет бродить по пустой, совершенно безжизненной квартире полумертвой сомнамбулой.              Какаши уже и не знает, где реальность, а где — иллюзорный мир, в который себя своевременно заточил. Так проще было справиться с болью. Отталкивать неуклюжие попытки Гая поддержать его. Дурак! Простым: «С тобой всё в порядке?» человека не спасешь.              В какой-то момент он вдруг понял, что страдать — это даже приятно. О да, он конченый мазохист. Если честно, Какаши даже не скрывал этого.              Но жалость он просто ненавидел.              Увидев его таким беспомощным, таким… разбитым, Рин наверняка бы ужасно расстроилась. Конечно, подставляя свою грудь его смертельной технике, она нисколько не задумывалась о том, какую боль будет испытывать он. Как будет винить себя, пусть даже его вины в случившемся и нет.              Интересно, что бы она сейчас сделала? Перевязала бы кровоточащие ранки, нежно и по-девичьи осторожно вынув осколки? Только вот раны не на его запястьях, а в сердце. Искалеченном близкими людьми, которые на деле оказались полными эгоистами.              Разве отец думал, что будет с ним, его сыном, — единственным сыном! — когда он просто убьет себя, решив избрать самый легкий путь? Разве Рин — добрая, заботливая, мягкосердечная Рин — думала о его чувствах, когда умирала? Разве Обито, жертвуя собой и не давая и шанса умереть своему лучшему другу, не отдавал ему свой глаз с четким ощущением правильности происходящего?              Учиху задавило камнем у него на глазах. Рин использовала его, убив себя, а отец… отец оставил гребанную записку, которая пахла смертью и дерьмом. Дерьмом и смертью — прекрасная, блять, комбинация.              Но всех обставила мама — она даже особо не церемонилась, испустив дух у его детской кроватки.              О, Какаши ненавидел их всех. Потому что себя — винил. Во всем. Во всех ошибках, очевидцем которых он стал. Не по своей воле.              Он должен был плакать, но слез уже не было. Сжимая пропахшие потом простыни, Какаши метался в бреду, то сжимаясь на продырявленном в некоторых местах футоне, то царапая тумбочку, ненавистно шкрябая по истерзанному дереву.              Понемногу приходя в себя, он шарит на тумбочке еще не ослабевшей от долгих кошмаров рукой (другая просто застывает вместе с его уставшим телом). Наконец пальцы натыкаются на фоторамку. Дрожа и стуча зубами от ожидаемо накатившего озноба, Какаши любовно разглаживает посеревшее фото.              Пора было уже выкинуть эту вещь в мусорный бак — фоторамка, стоя на пустом комоде, даже не вписывалась в этот убогий интерьер. А еще Какаши не хотел быть вконец поехавшим придурком, который помешался на прошлом и каждую ночь видел желанные образы ушедших людей.              Ему просто необходимо было жить дальше.              Некстати вспоминается недавний сон. Кажется, он воплощал все его мечты: спокойная гладь озера — оно было будто мертвым, привлекая внимание Какаши; вокруг — ни души. Идеальное место, чтобы умереть.              Нервно оглядевшись, он неловким движением пальцев дотронулся до темной воды. Собственное отражение усмехнулось в ответ на такое дерганное приветствие, чем только раздражило Какаши еще больше. Сплюнув на обгаженные птицами камни у берега, он решительно прыгнул в таинственную неизвестность, насмехающуюся над его нелепыми попытками умереть.              Смерть. Какаши тоже ухмыляется, распахивая глаза. Одежда стремительно намокает, и вот его уже тянет на дно. Снова нечем дышать, но сейчас он почему-то спокоен. Наверное, потому что сам выбрал этот путь.              Или лучше — с этого пути свернул.              Вода оказалась грязноватой, почти зеленой. Видимо, озеро было всё в тине, а он и не заметил, желая поскорее раствориться в нем.              Раствориться в собственных мыслях. Не думать. Погрузиться в пучину навечно, не предпринимая попыток выплыть на поверхность. А зачем? Ему и тут хорошо. Впервые за столько лет — по-настоящему хорошо.              Шаринган вращается, но он совершенно бесполезен против водной стихии. Повязка шиноби развязывается, и Какаши чертыхается, понимая, что потерял в весе.              Но то ли остальная одежда так тяжела, то ли его раздувшаяся, будто пузырь, голова, потому что Какаши не всплывает. От осознания этого он аж задыхается, расставляя руки и ноги в положении морской звезды. Яркость собственных чувств в этом могучем водном царстве поражает воображение, и Какаши отпускает контроль, позволяя эмоциям взять над разумом верх.              В конце концов, это его последние минуты — секунды. Раз в жизни можно и отдохнуть, предоставив сердцу биться в никем не диктуемом ритме.              Он умирает, но почему ему кажется, что всё наоборот? Всю жизнь он руководствовался расчетом, беспокоился за отца, никогда не нарушал правила деревни и, только очутившись на глубине в несколько десятков метров, почувствовал себя… свободным. В безопасности. Даже солнечный свет — и тот покинул его, оставив на растерзание тьме.              Да, в черноте воды, почти касаясь дна, Какаши наконец ощутил себя на положенном месте. Кому нужны люди? Они только мешают, доставая тебя своими проблемами. Как будто ты сам живешь с улыбкой на губах.              — Хватайся!.. — женский голос. И снова. Кто-то там, далеко, наверху, пытался докричаться до его мертвеющего сознания. Мама?              Нет. Мама была ему чужой — Какаши её совсем не помнил. Это была другая женщина.              И почему-то он чувствовал непонятную близость, связь, которая существовала между ними двумя.              — Какаши, ну пожалуйста! — кажется, она волновалась за него. За него ли? Он не верил этой незнакомке. Пытался не верить.              Но тело так стремилось к теплу, так требовало этого тепла, что Какаши, борясь с самим собой и отчаянно проигрывая, оттолкнулся от дна.              Навстречу протянутой руке. С браслетом на уязвимом, тонком запястье.              — Никогда. Так. Больше. Не. Делай.              Эта женщина была ужасно зла.              А еще она плакала, зачем-то делая и без того несчастное, покрытое тиной, озеро соленым.              А потом Какаши вскочил и, весь красный и потный, выбежал на улицу.              Потому что эта странная женщина, улыбнувшись, поцеловала его мокрый лоб. Прикоснулась своими теплыми дрожащими губами к месту, на котором должна была быть повязка.              Это был самый лучший сон — и не потому, что он почти умер. Просто вместо дыхания смерти Какаши почувствовал рваный, торопливый, неуверенный вздох спасшей его женщины.              В ту ночь он с неверием и надеждой просматривал «кадры», которые мог запечатлеть Шаринган.              Ничего.              Совершенно, абсолютно ничего.              Он не мог забыть ту женщину и каждую ночь засыпал, уверенный, что в этот раз она точно ему приснится.              Потом он решил, что спать можно еще и днем. Только вот она не пришла. Ни днем, ни ночью. Никогда.              Бросила его и не спешила появляться вновь. Лучше б не спасала его тогда. Лучше б он умер, а наутро проснулся бы с твердым решением утопиться в том самом озере.              Он просто устал.              Разочарованный, Какаши снова встает, решая, что достаточно насмотрелся кошмаров. Странное дело, но он даже думает, что сготовить на завтрак. Между прочим, на часах семь вечера, но Какаши это мало волнует: он шиноби и капитан АНБУ, а значит, живет по законам военного времени. Продолжает жить. Лет так с восьми.              Его смена начиналась только через час, а за это время можно было хотя бы поесть. Правда, кусок в горло не лез: совершенно некстати Какаши вдруг вспомнил, что у его бывших одноклассников мамы наверняка готовят сейчас вкуснейшие ужины.              А он через силу поедает сгоревший омлет. Давится, кашляет, да так, что уже и слезы обиды наворачиваются: почему только он вынужден завтракать в полном одиночестве? Разве он не такой же, как все?              Убрав за собой, он хлопает дверью, совершая ежедневный ритуал — поход на кладбище. Аллея Героев! Лучше бы называли вещи своими настоящими именами. В конце концов, убитым шиноби плевать, чтят их там, в жизни, или же сжигают тела, стыдясь ненормального количества человеческих жертв. Они же всё равно мертвы.              Дверь Какаши никогда не закрывает. Ключ от квартиры так вообще давно находится в пыльной коробке, в которой также ютятся и остальные, выкинутые за ненадобностью, вещи: смешные выцветшие резинки для волос (у отца была мания заплетать хвостик — он с гордостью говорил, что женщины от такого без ума), а еще дурацкие очки Обито, которые тот носил не снимая. Остальное Какаши выбросил или сжег, чтобы лишний раз не мозолило глаза. Слишком больно было на это смотреть — вещи, оставшиеся от ушедших близких, заставляли доставать воспоминания из тайных закоулков сознания.              Какаши не хотел лишний раз бередить загноившиеся раны.              На улице шумно. Кажется, его сгорбленной, маленькой, темной фигурки и вовсе не замечают, и он уже радуется, когда нечаянно натыкается на жалеющий взгляд какой-то старушки, продающей откровенную дрянь — что-то из старых лохмотьев. Какаши поспешно отворачивается — волна злости почти накрывает его с головой.              Обычно люди старались не смотреть в его сторону. Старшее поколение до сих пор помнило самоубийство Сакумо Хатаке. Кто-то, как эта старушонка, жалел его, «сироту», кто-то обвинял в смерти собственного отца, кто-то стыдился правды, из-за которой Сакумо и повесился. Не выдержал травли — и кого? Людей, которых он так защищал.              Неблагодарные твари.              Ровесники же сторонились его из-за убийства Рин и смерти Обито. «Ты, ты виноват!» — говорили их злые, пропитавшиеся ненавистью, взгляды, и Какаши отрешенно кивал, понимая, что они правы.              Он товарищеубийца.              Из-за него, и только из-за него одного погибли Обито и Рин. Если б не его промедление, если бы не сомнения, которые одолевали его, когда украли Нохару, Обито был бы жив.              А Рин так вообще взвалила всё на себя, решив, что лучше уж умереть ей, чем ему. Как будто бы он был больше полезен.              Вина. Она душила, не давая жить. Она брала верх даже над ненавистью: Какаши, сколько ни говорил себе, что никто не спросил его, как он будет себя ощущать, когда они все решат сдохнуть, всё равно не мог оправдаться. Он увяз в этой тине и был уже не в состоянии выйти из нее не запачканным.              Собственно, из-за этого поганого чувства вины и косых взглядов он так поздно ходит на могилы друзей. Просто он не собирается ощущать себя еще большим дерьмом. Хватит. Уже надоело.              На Аллее Героев как всегда до тошноты чисто. А еще — тихо. И по-своему солнечно: закат.              Какаши молится-молится-молится. И клянет ушедших безвозвратно. Оставили его одного — этого он им никогда не простит.              Они виноваты так же, как и он. Даже больше. Но почему-то Какаши не хочет видеть их в аду.              Отца на Аллее Героев нет. «Самоубийца», — шепчут деревья, что стоят несколько поодаль от могильных гранитных плит.              Сакумо Хатаке настоящий Герой. Но его место занято убитой на войне двенадцатилетней девчонкой — кажется, она училась вместе с Какаши в одном классе.              Слабачка. Война таких презирает. Забирает вне очереди.              Стоя над могилами друзей, Какаши чувствует, как на растрепанную после кошмарного сна макушку падают первые редкие капли.              Дождь.              Он ненавидит дождь.              Он в нем тонет.              И если озеро из сна тянуло Какаши за собой, завлекая своей таинственностью, то дождь только отталкивал. Небезопасно. Хотелось спрятаться под крышей родного дома и переждать непогоду. Или укрыться в объятиях близкого, неравнодушного к тебе человека.              Вот только у него таких людей уже не осталось, а вместо дома была узенькая, крохотная квартирка, пустующая большую часть времени — он не спешил приходить туда. Закутавшись в одеяло с головой, Какаши всё равно не мог избавиться от ноющего чувства в груди.              Одиночество — так оно называло себя тусклыми, мокрыми вечерами. Собственно, Какаши сидел дома, потому что отказывался идти на миссии в дождь: слишком свежи были тяжелые воспоминания.              Рин умерла в дождь. Или его не было — неважно. Когда она падала к его ногам, сраженная чидори, в ушах шумело. И, верно, вместо дождя он слышал, как капает кровь из раны на её груди. Кап-кап. Убийственно жестоко.              Он ненавидел и молнии. Их резкое, стремительное свечение и вместе с этим — оглушительные раскаты грома заставляли его каждый раз вздрагивать, и Какаши изо всех сил зажимал уши, чтобы только не слышать… лишь бы не слышать…              Но всё повторялось. Снова. И снова. Кровь. Эти слезы на щеках. Рин улыбалась — она улыбалась в свой последний миг. И это доводило его до невменяемого состояния.              Как она могла улыбаться ему, умирая?! Лучше б резала взглядом.              Постояв немного, он уходит, не оглядываясь. Сбегает из этого тихого, мертвого места. Только проклятый дождь нарушает могильное спокойствие.              Но вместо холода квартиры Какаши все-таки выбирает остужающие гудящую голову капли. Одежда неприятно липнет к телу, и он срывается на бег, ища спасение в предстоящем задании. По долгу службы обход деревни не вызывает у Какаши каких-либо чувств. Это привычно и за несколько лет в АНБУ даже… приятно? Хатаке с удивлением осознаёт, что ходить по пустым, безлюдным улочкам деревни становится для него чем-то вроде развлечения.              Вот и сейчас он, чувствуя неожиданный прилив сил, пускается наперегонки с дождем — тот, уже не стесняясь, льет по диагонали, обрушивая на землю громадные потоки воды. Какаши фыркает и возмущается, ловя себя на совершенно абсурдной мысли — он как никогда чувствует себя живым.              Это ощущение затопляет его разочаровавшееся с годами сознание, вызывая стайку коварных мурашек по всему телу. Какаши неверяще всматривается в потемневшую линию горизонта и, шурясь, продолжает эту странную игру.              Кто знает, может, этот вечер принесет с собой еще какую неожиданность.              Словно желая удовлетворить возросшее любопытство Хатаке, по лесу на окраине деревни прокатывается отчаянный вопль.              Коноха уже спит — никому из жителей и в голову бы не пришло, что их сон тщательно охраняют от таких вот ночных приключений.              Какаши, вздыхая, перепрыгивает пару, к счастью, прочных крыш, достигая чернеющего лесного массива. Кроны деревьев неблагожелательно настроены к любому вошедшему — кому захочется попытать удачу с мизерными шансами?              Хатаке Какаши шансы не интересуют. Вероятности — тем более. Гораздо более интересной ему представляется возможность обезвредить противника.              Кто он? Профессиональный убийца? Шпион? А может, всего-навсего потерявшийся житель деревни, ушедший рано утром за грибами?              Какаши надеется на первый вариант. Ну, или второй. Так, по крайней мере, можно изрядно позабавиться.              Бесшумно ступая по намокшей листве, он, однако, никак не ожидает увидеть плачущую над мертвым мужским телом, красивую женщину.              Он даже на какой-то момент выпадает из реальности, пялясь в открытую на таинственную незнакомку. Конечно, стоило сразу её прикончить, а не любоваться ей на протяжении стольких минут — жаль, он понял это слишком поздно.              — Саске, ты выдержишь. Выдержишь! Я не позволю, слышишь? — она его даже не заметила, продолжая кричать и плакать. Какаши чуть не покрутил пальцем у виска: зачем она себя выдаёт? Неужели в школе её не учили, что в такой ситуации бесполезно рыдать?              Он презирает женщин. Чересчур эмоциональные, пропускающие через себя любое слово, любой жест, взгляд, прикосновение, они слабы. На поле боя таким не выжить. За все свои четырнадцать с половиной лет Какаши так и не разглядел в них какого-то таланта. Конечно, нельзя судить лишь по своему окружению, но и в других деревнях женщинам, обученным искусству шиноби, были не особо рады.              Как знал Какаши, родителей уговаривали не отдавать дочек в Академию. Что-то втирали про роль женщины в семье и будущее материнство. Правда, в особо трудные для деревни времена просто объявляли общий сбор — тогда уже не особо заботились о поле, возрасте, семейном положении или бог знает о чем еще. После таких «наборов» обычно погибало даже больше народу: необученные или обученные плохо, они слишком спешили — в атаку и на смерть. Что ж, смерть была только рада неопытным новобранцам.              — Саске-кун! — у этой женщины были странного цвета волосы — розовые, они волнами ниспадали на спину. Правда, пряди были измазаны в чем-то грязном и наверняка жутко пахнущем.              Дождь, как назло, только усилился. Борясь с непонятным желанием укрыть незнакомого ему человека, Какаши закусил губу, чтобы не выругаться.              Он не хотел, чтобы она заметила его раньше, чем он насмотрится.              Она была такой… такой беззащитной. Но этот её теплый, ласкающий заботой и любовью взгляд по отношению к чужому Какаши человеку не понравился Хатаке.              Ему было… неприятно. Это неизвестное чувство пугало, заставив Какаши с тщательностью убийцы нащупать у бедра пару кунаев, заточенных для таких особых случаев.              Подойдя вплотную к предполагаемой жертве, Хатаке выполнил доведенные до автоматизма печати, озарив окружающее пространство рукотворной молнией.              Женщина резко развернулась в его сторону, распахнув глаза. От ужаса? Безысходности? Страха?              — Мне убить тебя? Поверь, это почти безболезненно. Всегда так… получается, — он крутит эффектно достанный кунай на указательном пальце, с каким-то непонятным для себя самого трепетом подмечая, как приоткрываются губы встреченной незнакомки.              Какаши не знает, зачем раскрывается перед этой женщиной. К несчастью последней, он хоть и кидает на стол карты, но прячет туз. Словно принимая его игру, незнакомка слабо улыбается в ответ.              Однако всё очарование будущего знакомства рушится с первым её радостным вскриком:              — Какаши!              Она тянет к нему свои грязные, испачканные в крови руки и непонимающе охает, когда он невольно отшатывается.              Откуда она знает его?..              «Все-таки шпионка», — делает вывод Хатаке, уже без всяких дурных сомнений занося кунай над застывшей противницей.              А она совсем не двигается, словно уже и смирилась со своей незавидной участью. Словно…              Словно ей плевать на собственную жизнь.              Догадка стреляет прямо в голову — без промахов. Какаши ошеломленно выдыхает, пытаясь справиться с сердцем — оно стучит, бухает в груди, мешая думать рационально. Оправдывая подозрительную женщину всеми возможными способами.              Он ведь тоже… тоже о себе не заботится. Тяжесть в чужих зеленых глазах, казалось, такая, как и в его.              Он тонет в этих глазах. Тонет в дожде и предательских мыслях. Почему он не хочет убивать эту женщину?              Наверное, потому что она искренне ему улыбается. Как знакомому, как… давнему другу. Искренне и нежно.              — Сакура, — она протягивает ему свою тонкую, всю в синяках и порезах, руку. Ощутимо жмет — Какаши даже удивляется той силе, что заключена в, казалось бы, хрупких пальцах.              И тут его накрывает новая волна подозрений: странная одежда, подозрительный спутник, который валяется в траве с явно серьезной раной в груди и точно не тянет на простого гражданского, знание тайной информации — в частности, имени члена АНБУ, недюжинной силы кулак…              Шпионка. Вдобавок красивая — видно, решили, что он соблазнится: в войну женщин часто использовали в качестве проституток, чтобы уничтожить потерявшего контроль врага.              Но Сакура не выглядела легкодоступной. Ко всему прочему, она была грязной, а еще — Какаши был шокирован, когда разобрал слова, которые она бормотала под нос, — отборно и смачно ругалась. На такую «наживку» не клюнул бы даже самый неприхотливый «рыбак».              Но род её занятий уже не так его и волновал. Аргументов было достаточно, чтобы прикончить эту странную особу здесь и сейчас, а Какаши никогда не упускал подобных шансов. Играючи нацелив остриё куная прямо в лоб Сакуры, Хатаке уже успел попрощаться с её короткой жизнью, но, бросив меткое оружие, был жестоко наказан за свою самоуверенность: Сакура — он не верил глазам — остановила кунай, зажав отточенную его часть между двух пальцев правой руки.              Человек, не обученный искусству шиноби, вряд ли мог похвастаться таким «трюком». Какаши аж оскалился, чувствуя подступающую дрожь.              Игра обещала быть интересной.              У «Сакуры» (теперь Какаши был уверен, что это фальшивое имя) ладонь правой руки была уже вся заляпана в крови. Видимо, женщина слегка погорячилась со своими «безупречными» навыками и содрала кожу об остриё брошенного для разминки куная.              О, теперь «Сакура» уже не внушала ему прежней симпатии. Списав возникшие недавно чувства на результат минутного помешательства, Какаши отбросил последние сомнения насчет этой женщины. Она ведь и правда могла зародить сомнения в его голове одним только своим несчастным, беззащитным видом.              Хотела воспользоваться его слабостью? Очень жаль, ведь у Хатаке Какаши слабостей нет. Совсем. Он — убийца. Машина, готовая уничтожать любых неугодных по желанию сверху.              — Это крашеные или твои? — напоследок можно задать глупый вопрос. Чтобы потом отбросить всё человеческое.              «Сакура» смеётся. Громко. И снова оглушает его своей энергией — та плещется через край. И это при том, что её спутник, наверное, уже давно помер с такой-то раной.              — Мои. А что? — она щурится, и Какаши на секунду кажется, что эта женщина с ним флиртует. Но нет: её лицо серьезно. Так, словно она примеривается к предстоящему противнику.              Последняя фраза, однако, звучит издевательски:              — Хочешь потрогать?              С такими предложениями к нему обычно приставали женщины в убогих хостелах, когда у него были одиночные миссии.              В сочетании с улыбкой, выражающей откровенное превосходство, подобная фраза окончательно вывела его из себя.              Да что эта «Сакура» себе позволяет вообще?!              — Обойдусь, — он подлетает к ней, на ходу складывая печати, и лес вновь озаряется убийственной вспышкой — и не только лес. Лицо этой женщины… настоящая злоба. Какаши чувствует, ощущает эти волны агрессии, проходящие через всё его напрягшееся в ожидании тело. Убить? Не убить? Пока он раздумывает с мечтательной улыбкой на губах, «Сакура» наклоняется к куче тряпок, которыми накрыт потерявший сознание (Какаши всё же надеялся, что мертвый) мужчина. Она одним ловким движением подцепляет края маски, и Какаши шокированно уставляется на знакомый предмет. Знакомый узор.              Маска АНБУ.              Кто. Эта. Женщина.              Перехватывая его изумленный взгляд, «Сакура» в ужасе замирает. Видимо, она и сама не ожидала, что встретит АНБУшника. Наверняка она… убила их товарища и переоделась в его форму, чтобы выполнить поставленное задание.              — Я всё объясню… подожди, Какаши!.. — ну наконец-то. Он видит страх в этих глазах.              Поздно. Объяснит?              «Не смеши, женщина», — усмехается Хатаке, понимая, что почти проиграл. Он ведь мог отпустить её, решив, что она из их подразделения.              Но нет: женщин в АНБУ можно пересчитать на пальцах. А уж с розовым цветом волос он и вовсе не встречал — не только в АНБУ.              Она чужачка. Что до знания его имени, то она могла запросто раздобыть сведения. Не такие уж они и тайные, честно говоря.              Он первым нападает на нее. Режет, используя Хакко Чакра То — фамильное танто клана. Это Кендзюцу было особенно эффективным с близкого расстояния — а они с этой «Сакурой» почти сталкиваются носами.              — Черт! — она ругается, но отскакивает. Вовремя. Потому что Клинок белого света вспорол бы ей живот, и Какаши бы с удовольствием рассмотрел выползшие наружу кишки.              Она начинала его бесить.              — Я тоже владею Кендзюцу… Какаши-кун.              Он убьет её. Он точно убьет её. «Какаши-кун»? Да никто не смеет так его называть. Узнала имя и теперь горда собой? Что ж, недолго тебе осталось радоваться… Сакура-чан.              Тьфу, ей эта приставка совсем не подходит. Враги врагами, а уважать старших Какаши учили с самого детства. Сакура-сан? Сакура-сама? Просто… Сакура? Черт, вот и как её называть?!              — Почему не используешь Шаринган? — эта женщина что, решила достать его за минуту? Еще и улыбается так, будто не знает, кто умрет первым. Он уже собирается поступить как настоящий джентльмен и просто сдать её властям, и пусть уже делают, что хотят, но Сакура ступает на опасную территорию:              — Побаливает?              Теперь смотрит уже настороженно. Будто боится услышать правдивый ответ. А он зачем-то его дает:              — Временами. — Правда, потом Какаши привычно ухмыляется, сводя всё к едкому сарказму:              — Знаешь, не использую такую серьезную технику на ком попало. Соперник должен быть одного со мной уровня, тогда…              Сакура, как назло, перебивает его, упивающегося самодовольством:              — Дай посмотрю.              Она даже не дожидается ответной реакции — просто притягивает его лицо так близко к своему, что Какаши на секунду забывается, краснея. Что она делает?              Что делает он? Шаринган — засекреченная техника, и что, если цель этой женщины как раз и заключается в том, чтобы понять, как она работает?..              Но Какаши, вопреки всем своим здравым рассуждениям, просто млеет от чарующих прикосновений.              Сакура подушечками пальцев аккуратно закрывает его дрожащие веки, слегка массируя. Какаши даже делает шаг вперед, лишь бы это мгновение никогда не кончалось, но женщина — о, какая же это жестокая женщина! — мягко отстраняется от него, и он рассерженно распахивает глаза.              Боль проходит. Шаринган не причиняет боли. Больше — нет.              — Как… как ты это сделала? — в сложившейся доверительной обстановке он нечаянно переходит «на ты», но Сакура, кажется, даже не замечает подобной перемены. Она снова улыбается, и, если бы Какаши не видел этой улыбки раньше, то подумал бы, что эта женщина съехала с катушек.              Невозможно всегда улыбаться, когда идет война. Даже одна улыбка — и то непозволительная роскошь.              — Секрет, — она смеет его дразнить. Прикладывает палец к губам, но тут же спохватывается. Её лицо сразу омрачается, и Какаши ловит себя на мысли, что ему не нравится такая перемена.              — Нам нужно в деревню, — замечая его недоумевающий взгляд, она поправляется:              — В Коноху. Пожалуйста, Какаши, он сейчас умрет!              Вовремя она, конечно. Этот человек, можно сказать, пролежал целую вечность, пока она не вспомнила о нем. Что за глупая женщина.              Однако это её «пожалуйста, Какаши» срабатывает безотказно. Успокаивая себя тем, что Сакура не убила его, пока лечила его глаза, а значит, она не опасна, Хатаке позволяет себе кивнуть.              — За мной.              Её лицо озаряется самой лучшей из её улыбок — благодарной. И отчего-то волнующей его сердце, которое за время их никудышного разговора уже устало бежать марафон.       

***

             Она старалась разложить всё по полочкам в своей дырявой и совершенно ошалевающей от накативших событий голове. Они с Саске что? Попали в прошлое? Где был четырнадцатилетний — или сколько там ему сейчас — Какаши?              Сакуре сейчас как никогда не хватало раздраженного учиховского: «Ты дура или да?» Хотелось просто закивать, как китайский болванчик, ни черта в этой жизни не понимающий, и сказать уверенное: «Да».              Да, Саске, да! Дура. Которая по собственной глупости залечила новейшей медицинской техникой Шаринган своего сенсея, явно не дозревшего еще до жизненной установки «женщина — прекрасное создание, которое нужно холить и лелеять».              О не-ет, её нынешний компаньон был крайне пессимистичен, а еще совершенно не понимал женщин. Ненавидел, проще сказать. Презирал, такой мелкий засранец.              И ладно бы она была его возраста! Тогда было бы понятно это надменное «Мне убить тебя?»              Но то, как он вел себя по отношению к ней, было просто… непростительно. У нее аж руки чесались влепить этому самодовольному придурку здоровую такую оплеуху.              Правда, вместо этого Сакура заигрывала. С Какаши. Заигрывала. В голове не укладывалось.              Какой ужас! Ей и правда стыдно. А это: «Почему не используешь Шаринган?» Вот какое ей дело до его самочувствия?! Лучше б молчала, чем говорить такое. Теперь он наверняка уже подозревал её во всех смертных грехах.              Оставалось только молиться, чтобы этот «честный человек» не повел их с Саске вместо больницы на допрос. Потому что, как показала практика, Хатаке Какаши в возрасте четырнадцати лет — ох уж этот подростковый возраст! — и не такое может.              Саске… нет, она не способна думать о нем сейчас. Он пришел к ней, пришел, несмотря на то, что его там уже поджидал Орочимару.              Он пришел.              Надо успеть вывести яд из его организма прежде, чем опасное вещество пропитает его изнутри. У них еще есть время… должно быть.              Её хаотичные мысли прерывает очередной вопрос идущего перед ней Какаши:              — Откуда у тебя маска АНБУ? И кто ты такая?              Это уже два вопроса, черт бы его побрал! Но она сейчас не в том положении, чтобы отказывать. Да и непонятно, как долго продлится доброта Хатаке: то он накидывается на нее с одним лишь кунаем, то собирается разрубить живот, то мило закрывает глазки, чтобы она его вылечила. Какой непоследовательный.              И жуткий: тот его сумасшедший, с проблеском красного, взгляд она не сможет забыть уже никогда. Дождь, к счастью, остудил его ярость.              Он был странным. Она и не думала, что Какаши в прошлом так сильно походил на «старого доброго» Саске.              — Я всего лишь бедная, побирающаяся женщина… — она придаёт своему голосу как можно более жалостливые нотки, — …изучаю лекарственные травы, собираю их. Направлялась в Коноху, потому что надеялась продать на рынке чай, который люблю заваривать, — тут уж Сакура и вовсе начинает шмыгать носом, отчего Хатаке презрительно сплевывает на землю, ускоряясь. Не желает находиться в обществе такой ничтожной женщины? Или же различает в её словах откровенную ложь?              В любом случае, она с радостью подхватывает только что сочиненную историю своих долгих и тяжелых скитаний, интуитивно чувствуя, что Какаши, несмотря на свои выкрутасы, внимательно её слушает:              — …но вдруг наткнулась на мертвого шиноби! — тут Сакура притворно ахает, давя из себя несуществующие слезы. — К несчастью, у меня прохудилась одежда, так что — о, только не наказывайте меня! — я сняла экипировку с этого несчастного человека. С ним была и эта странная маска… ну и я подумала…              — Достаточно, — этот… индюк даже не удостаивает её поворотом своей головы, продолжая идти по направлению к больнице. Все-таки внял её мольбам о помощи, решив, видимо, не тащить её сразу в АНБУ для дальнейшего расследования.              Это просто невероятно, но ей и правда удаётся выкрутиться! Если честно, Сакура с самого начала не верила в успех своего вранья. Мало того что её маска была в точности такой же, как и у Какаши, потому что Хатаке из… её времени отдал ей по доброте душевной свое сокровище, так еще и владение особыми техниками навевало мысли о причастности к ниндзя.              Но если с маской всё было более-менее в порядке, потому что она успела до встречи с мелким Хатаке продырявить место во лбу, чтобы была видна метка Бьякуго, то с навыками настоящего шиноби дело обстояло куда сложнее:              — Если ты такая вся из себя невинная, то откуда знаешь Кендзюцу? И я не могу припомнить, чтобы кто-то в Конохе лечил такую опасную технику, как Шаринган, — Какаши оказался отнюдь не тупым, а жаль — она втайне очень на это надеялась.              Прочистив горло, Сакура поведала еще одну наспех сфабрикованную историю:              — Я целительница. Очень хорошая. Поэтому мне иногда удаётся то, чего не могут добиться многие видные ирьёнины. Народная медицина, друг мой! — тут уж она явно переборщила, но вопреки вытянувшемуся от изумления лицу Хатаке и не собиралась сбавлять весь пафос своей напыщенной речи:              — А Кендзюцу я научилась у одного монаха, который практиковал особые духовные практики.              Услышав о каком-то там духовном веровании, у Хатаке тут же отпало желание и дальше её расспрашивать. А Сакура только на это и надеялась. Правда, понимать, что человек перед тобой считает тебя слегка сумасшедшей, было таким себе удовольствием.              Еще несколько чрезвычайно долгих минут они шли молча: Какаши — впереди, то и дело убыстряясь, а она — сзади, пялясь в спину этого противного мальчишки. Лучше б её нашел любой другой член АНБУ, чем так.              Сакура и сама не могла толком понять своих смешанных чувств. С одной стороны, с Какаши было связано столько положительных эмоций, что она, только заглянув в эти очаровательные серые глаза, чуть не потонула в опасной глубине.              Опасной, потому что нынешний Хатаке Какаши казался ей холодным и отстраненным. И глаза у него были… бездушные. Утягивающие за собой, завлекающие, манящие, но — бездушные. Совершенно безразличные.              Ему было в общем-то плевать, что с ней будет. Его это не волновало — в отличие от Какаши-сенсея, который готов был делиться своим теплом. Питать заботой. Излучать поддержку.              — Ладно, черт с тобой… — Хатаке наконец соизволил повернуться к ней своим нахмуренным и что-то явно раздумывающим лицом, — …что с твоим компаньоном?              В такой экстренной ситуации пришлось срочно придумывать подходящий ответ — и не факт, что он не казался Хатаке еще более идиотским, чем все её предыдущие бормотания под нос:              — Саске… он один из моих пациентов, да. Серьезный случай, ранило катаной.              По какой причине Саске получил такую нелегкую травму, Сакура решила не уточнять. Фантазии уже не хватало.              Кажется, Какаши таким ответом не удовлетворился, но решил промолчать. Вот и правильно — нечего тут играть в почемучку. Не маленький уже.              Она так бесконечно устала. Хотелось просто свалиться мешком на любую свободную горизонтальную поверхность и вырубиться. Но обстановка к привилегиям не располагала: дотащив Саске до дверей больницы (а ей пришлось вести его на своем горбу, потому что Хатаке, будь он проклят, даже не предложил своей помощи, а умолять его Сакура не собиралась), она тут же помчалась к регистратуре, за стойкой которой нашлась одна красивая, но очень медлительная особа. Девушка насто-олько долго соображала, что Сакура, не выдержав, сама схватила необходимый бланк и, черкнув пару строк, рванула к операционной, достав откуда-то носилки и поместив на них покрывшегося испариной Учиху.              Он тяжело дышал, но Сакура даже вздохнула с облегчением, приложив ухо к груди Учихи. Он дышал, и это самое главное, самое важное, что сейчас её волновало. Из-за спешки она сразу забыла об остановившемся у входа Какаши, который, видимо, не собирался дальше помогать ей. Что ж, она справится сама. Какой-то яд не может убить Учиху Саске. Это же… это же Саске! Учиха не умирают по таким глупым причинам.              Уже занося его в операционную, она вдруг останавливается, с ужасом понимая, что не сможет. Не сможет извлечь яд. Когда она плакала над его бессознательным телом, окруженная деревьями и пасмурным, дождливым небом, извергающим смертельные молнии, она почему-то не задумывалась о том, что её усилий будет недостаточно, чтобы его спасти. Да, у нее была истерика, и да, в тех условиях, в которых они оказались, под рукой не было даже самого примитивного оборудования. Но самым страшным оказалось даже не это, а её страх.              Саске мог потерять слишком много крови: пока они сражались с Орочимару, яд уже успел всосаться в кровь, и, если она даже попыталась бы извлечь опасное вещество, состояние Учихи бы только ухудшилось.              Она просто физически не смогла бы видеть, как он умирает у нее на коленях. Нет, это было выше её сил.              Поэтому Сакура так надеялась на больницу в деревне. Из свитков, что давала ей Цунаде-шишо во время её обучения, она знала со стопроцентной точностью, что в Конохе были способные медики. Конечно, в себе Сакура была уверена гораздо больше, поэтому просто хотела, чтобы нашлись ассистенты для операции. С такой неоценимой помощью она бы успешно извлекла яд, и тогда они бы с Саске начали думать, как отсюда выбираться.              Но черт, она только сейчас поняла, что их могут раскрыть! Ладно Какаши: он вряд ли кому-то расскажет про её медицинские техники, тем более, когда, закрыв глаза, толком и не видел всего процесса.              С больницей же дело обстояло иначе. Как только она покажет свои способности, остальные точно поймут, что она ирьёнин. Одаренный. Возможно, даже гений — и это совершенно не играло им с Саске на руку.              — Вам помочь? — из операционной вышел усталый, но довольный собой мужчина, обеспокоенно осматривая её. Видимо, выглядела она так себе, но подобное волновало Сакуру в самую последнюю очередь.              — Ему. Помогите ему, — она почти схватилась за край врачебного халата, но тут же смутилась, поняв, что перешла черту. — Нужно извлечь яд… он уже всосался в кровь, необходимо… — она чуть было не проговорилась, уже думая назвать подходящую медицинскую технику, однако помрачневший ирьёнин даже не дослушал, забрав Саске и захлопнув двери. Видимо, осознал риски и решил не тратить время попусту.              Но Сакура не могла спокойно выдохнуть. Исходив весь коридор от двери в операционную до пошатывающегося на табуретке кулера с водой, Харуно вся извелась. Успешной ли будет операция? Сможет ли Саске выкарабкаться?              «Ну конечно сможет! Что за глупые вопросы, Лобастая? — в наказание за её излишнюю обеспокоенность Внутренняя дает ей щелбан. — Твой Учиха и не из таких передряг выползал. Он та еще змея: просто сбросит старую кожу и будет как новенький!»              Сакуре хочется в это верить, искренне хочется. Вот только двери операционной с грохотом распахиваются, и оттуда выбегают, видимо, сразу все медики разом. В полнейшей панике.              Спокойнее, Харуно. Спокойнее…              — Что случилось? — нет, её голос все-таки дрожит. Заметив её нестабильное состояние, тот самый ирьёнин, которому она передала Саске, не спешит говорить. Жалеет её? Чувствуя собирающуюся в потерявшем было надежду теле небывалую злость, Сакура влетает в операционную, хватая с подноса перчатки и пробегая взглядом по проспиртованным инструментам. Всё готово. Только и дожидается разоблачения её техник из будущего.              Однако другого выхода нет. Кляня себя за пьяный поцелуй с Ронином, запустивший цепочку всех этих, не укладывающихся в голове, событий, она приступает к извлечению, но… черт подери! Что не так?! Пальцы подрагивают от нервного напряжения — с такими руками невозможно работать.              Такое уже случалось. Только, блять, это было в самом начале её пути, когда она не то что оперировать — подавать инструменты не могла. Её мутило. Хотелось блевать — она и блевала. Втайне от всех, заперевшись в туалете. Только вот долго скрывать не получилось — шишо обо всем узнала и поставила условие: либо сильные и спокойные руки, либо… прощай, медицина.              Она уже почти отчаивается, когда на нее вдруг обрушивается догадка.              Чакроподавитель.              Нет, Сакура, конечно, подозревала, что Кабуто ей завидовал, но не настолько же!              «Только не говорите, что этот недоученый скормил мне одну из своих пилюль, пока я была в отключке…» — если это так, то она убьет Якуши. Закопает. Вместе с его больными идеями и низкой самооценкой.              Конечно, у нее была мысль о подавителе чакры, но, когда в пещеру ворвался Саске, она всё же могла складывать печати. Да и общее состояние было вполне привычным.              Видимо, Кабуто заблокировал только её особые медицинские техники. Что ж, это вполне объясняло, почему она смогла облегчить боль Какаши — можно сказать, это был своего рода эффект плацебо. Ох, Хатаке даже не подозревал, что сам себя «вылечил»…              Не раздумывая ни секунды, Сакура кусает себе руку, чтобы переключить мозг на болевые ощущения и забыть про внутренний «стоп», который так любезно поставил ей Якуши.              Она почти не верит в успех задумки, но это срабатывает. Конечно, запястье ноет, но в сложившейся ситуации без жертв никак. Проведя тряпкой по месту укуса и стерев кровь, она наконец принимается за лечение. Саске вообще никак не реагирует, однако так даже лучше — на наркоз времени нет. Подготовив всё необходимое и глубоко вдохнув, а затем так же выдохнув, она медленно, аккуратно, чтобы не повредить стенки сосудов, вытягивает яд из отравленного организма Учихи, внутренне понимая, что совершенно не представляет, что это за вещество. Компоненты неизвестны — соответственно, антидот не подобрать. Да и если бы она даже знала состав яда, просто не успела бы собрать все ингредиенты.              Она буквально молится на Сайкан Чушутсу но Дзюцу: через сделанный скальпелем чакры разрез невероятно, но можно вытянуть любое дерьмо, и для этого совершенно не нужно знать состав этого вещества. Губы сами расползаются в победной ухмылке: чтобы какой-то Кабуто Якуши обошел её в искусстве ирьёнина? Да ни за что на свете!              — Держите его. Крепче! — командует она, видя, что медики вернулись обратно в операционную. Изумленные неизвестной техникой, ирьёнины аж раскрывают рты, мгновенно подчиняясь. Видимо, признают в ней негласного гения.              Саске после выведения яда из его ослабевшего организма неестественно изгибается в первой — и Сакура надеется, что последней — судороге, но вовремя подоспевшие ассистенты не дают Учихе ненароком кого-нибудь убить, хватаясь кто за руки, кто за ноги. Саске протестующе мычит и брыкается, однако вскоре успокаивается, не в силах и дальше продолжать совершенно безрезультатную борьбу.              Стянув с себя использованные перчатки, Сакура наконец облегченно выдыхает, на негнущихся ногах выходя из кабинета.              Саске жив.              Он жив, а больше и не надо.              Он жив.              От усталости Сакуру ведет куда-то в сторону, и она плюхается на одиноко стоящий у стенки стул, откидывая гудящую, несоображающую голову назад. Конечно, волосы и одежда наверняка испачкаются в известке, но подобная неприятность после сложнейшей операции — ничто.              Саске уносят в палату — восстанавливаться. Она успевает заметить его бледное, осунувшееся лицо, прежде чем окончательно отрубиться.              Это «путешествие» однозначно вымотало её. Правда, тягу к различного рода приключениям не отбило — наоборот, Сакура даже воспряла духом, осознав, что лечить людей как физически, так и психологически — это и есть её настоящее призвание.                     Она просыпается от топота каблуков — именно топота, потому что спешащая по своим делам медсестра не слишком-то и волновалась о тяжести своего шага. Продрав заспанные глаза, Сакура с вялым интересом осмотрелась.              В больнице было непривычно тихо, не считая того шума, что создала упомянутая медсестра. Спросив у нее о пациенте, недавно помещенном в палату для выздоравливающих, Сакура убедилась, что Учиху перевели на второй этаж. Как они туда дотащили его тяжелую тушку, оставалось загадкой, но Харуно это не особо и волновало.              Что её по-настоящему тревожило, так это самочувствие Саске. Очнулся ли он? Она отложила мысли о нем в темный ящик, пока искала способ извлечь яд, но сейчас… сейчас мозг усердно работал над задачей «Учиха Саске — наш спаситель», пока его хозяйка решительно поднималась по лестнице с целью увидеть своего персонального «принца на белом коне».              Признаться честно, Сакура не мечтала о его приходе. Она вообще хотела спастись сама, каким-то непостижимым образом обдурив Орочимару и Кабуто, а Ронина так вообще думала забрать с собой — пусть Какаши сам разбирается, что делать с предателем.              Она не собиралась от кого-то зависеть. Тем более, если этим «кем-то» был Учиха Саске.              Он бросил её. Бросил деревню, Наруто — всех. Конечно, прошлой Сакуре этого было не достаточно, и она продолжала мучить себя и всех вокруг своей любовью к Учихе, которая больше походила на сумасшествие. Но теперь всё было иначе. По крайней мере, она хотела на это надеяться. Надеяться на свое благоразумие.              Да, периодически чувства давали о себе знать. Саске не желал уходить из её памяти.              Она не могла просто так вычеркнуть самую большую строчку в своей жизни. «Я люблю тебя, Саске-кун».              «А я тебя — нет, — насмехались тени из прошлого. — Сакура… ты раздражаешь».              Он вытирал ноги об её чувства. Она же еще больше привязывалась. Нездоровая симпатия, перешедшая в слишком болезненную влюбленность. К счастью, до любви не дошло.              Что она должна была делать, когда он заявился в убежище Орочимару, как к себе домой? Кинуться в его объятия? Обнять? Поблагодарить за спасение, которого она не просила?              Конечно, сердце ёкнуло, когда она заметила его в проходе. Для Саске она никогда не являлась слабым местом, как напридумывал себе Орочимару. Так, мешавшаяся под ногами сокомандница. Бесполезный игрок.              Они разговаривали на разных языках: Учиха лелеял в своей черной душе планы мести, а она… она не отводила от него влюбленного взгляда.              Вспоминая сейчас эти детали, Сакура горько усмехается: теперь, когда её руки по локоть в крови товарищей, которых она не успела спасти, когда она может справиться и САМА, ему наконец не всё равно.              Он пришел ради нее. Что бы это ни значило. И тем не менее она до сих пор не может его простить.              Он пытался её убить. И не один раз. Кажется, она наконец понимает, что имел в виду Какаши, когда они — впервые! — поругались. Саске ожидал приговора за решеткой, но она, несмотря на то, что Учиха успел натворить, всё равно уговаривала Хатаке освободить его.              Потому что любила. По-своему — теперь уже как человека, который был дорог ей. Как первого мужчину, который ей по-настоящему понравился.              Как друга — и не больше.              На большее её пока не хватало.              Подкрадываясь к кушетке, на которой должен был дремать предмет её детских фантазий, Сакура с удивлением останавливается, понимая, что Учиха, будь он неладен, не только не спит, но и тянет к ней свои руки. Зачем-то поглаживает большими пальцами стремительно краснеющие щеки, спускаясь ниже, оттягивая нижнюю губу.              — Что ты делаешь?.. — она почти шепчет, кляня себя за неспособность уйти. Ноги прирастают к полу, не желая двигаться. Зато подгибаться они очень даже могут, что и демонстрируют довольному произведенным эффектом Саске.              Учиха так красив, так красив, что перехватывает дух. Но самое ужасное в том, что он знает, какое впечатление на нее оказывает. Пускает в ход все свои лучшие чары, но для чего? Сакура непонимающе хмурит брови, за что получает замечание:              — Морщины появятся.       Дурак. Сакуре хочется обозвать его самыми последними словами, но соблазнительно развалившийся на постели Учиха тянет её на себя, и она –господи, зачем?! — подчиняется, ощущая на своих губах чужие губы.              Чужие, потому что она никогда не целовалась с Саске Учиха. И не собиралась, между прочим! Просто так вышло. Так уж получилось… пусть Внутренняя считает её мягкотелой и податливой, пусть. Ведь сейчас Сакуре как никогда хорошо.              Она сверху — Учиха приподнимается на локтях, чтобы углубить поцелуй, и Сакура позволяет. Обхватывает его за плечи, сминая больничную сорочку, которую Саске выдали совсем недавно. Если уж совсем честно, то лучше бы ему ничего не выдавали — как знать, может, она полюбовалась бы на его шрамы. Может, даже надавила бы на вставший от холода сосок…       — Это дружеский поцелуй, — боже, что они наделали?! Как только кислорода перестает хватать, Сакура отстраняется, с ужасом понимая, что она только что фантазировала о голом Учиха Саске.              — Конечно, — тот, напротив, совершенно спокоен. Правда, на губах всё еще играет «понимающая» ухмылка, раздражающая её до зубного скрежета. Гадкий, коварный, ужасный Учиха!              Непривычно видеть его таким… по-человечески расслабленным. Интересно, он всегда такой после поцелуев? Не то чтобы ей хотелось повторить…              — Будем считать это твоей благодарностью за спасение, — а нет, Саске такой же напыщенный, как и прежде. А еще самовлюбленный. Просто кошмар.              Хлопая дверью палаты и получая на это осуждающий вздох, Сакура сбегает с места преступления.              Подумаешь, поцелуй! С Ронином она тоже целовалась. Остался только…              — Смотри куда идешь! — недовольство на лице Хатаке сменяется осознанием, и он смущенно отводит взгляд, бурча извинения. От такой метаморфозы даже у Сакуры, всё еще витающей в облаках, округляются глаза.              Какаши что? Смутился? Он так умеет?!              «Какой милый ребенок!» — Внутренняя уже имеет на это сокровище определенные виды, и Сакура цыкает на нее, осуждая. Но что поделать, когда она и сама питает слабость к хорошим детям:              — Что читаешь?              Какаши уставляется в книгу, полностью её игнорируя. Хам! Но Харуно Сакура никогда не сдается, поэтому, усаживаясь на ступеньки у входа в больницу, треплет светлую, влажную после дождя, макушку, приветливо улыбаясь. Вот бы каждый день сидеть на этой лестнице вместе с таким взъерошенным Хатаке и молчать.              Пребывая в своих мыслях, она не замечает, каким взглядом смотрит на нее Какаши.              «Кто ты такая?» — думает он, не решаясь вдохнуть рядом с подобной целительницей. Пока он сидел так, читая изрядно потрепанных «Ромео и Джульетту» (единственная книга, доставшаяся ему от отца), из больницы вышли две медсестры, переговариваясь о каких-то тайных и невероятных медицинских техниках незнакомой им женщины.              Интересно, а Сакура сможет исцелить его сердце? Оно болит. Не прекращает болеть.              Почему-то, чувствуя эти тонкие нежные пальцы в своих волосах, он вдруг подумал о той женщине из недавнего сна. Точно такие же пальцы пытались дотянуться до его опустившихся рук, пока он падал — тонул в ледяной воде и своих горячих, вспыхнувших чувствах.              Она протянула ему руку, не побоявшись и сама опуститься на дно.              Ей было не плевать.              — Не плевать… — прошептал Какаши, перелистнув страницу.