Шелкопряд в паутине

      На второй раз охрана в доме Иво Сарто обошлась с ним куда любезней: всё тот же пожилой привратник вежливо кивнул ему и сказал: «Проходите, гражданин Блази!» таким тоном, что Леон невольно почувствовал себя крепко-накрепко связанным с Сарто, частью чего-то большего. Эта мысль ему не понравилась. Леон не зря два года тому назад открестился от большой политики. Он здесь только за деньгами и надолго не задержится.       Но задержаться всё же пришлось: гражданин Сарто, занятой человек, уже битый час ругался с кем-то в своём кабинете. Поначалу до Леона долетали отдельные слова: «Национальное собрание», «Робари», «Кастильоне» — но уже вскоре всё слилось в кашу имён, названий и ругательств. Пройди так ещё час, и Блази, верно, смог бы даже заснуть под их спор, а пока ему оставалось подпирать собой стену да разглядывать гостиную Сарто с её бесчисленными сервантами, сервизами и картинами.       Один из портретов привлёк его глаз. С него на Леона смотрела молодая женщина, спокойная, уверенная и будто бы чуть насмешливая, одной рукой она играла с бусами, а другой придерживала страницы томика кого-то из художников древности. Блази подошёл ближе, но разобрать цитату, вынесенную в заглавие страницы, так и не смог. Зато прочёл подпись к портрету: «Н. Сальваторе — Портрет Агостины Монморанси в возрасте XXI года»  — Удивительно, не правда ли? — вдруг послышался тихий голос.       Леон обернулся — перед ним, вжимая голову в плечи, стояла девушка. Чертами лица и тёмно-рыжими волосами она как две капли воды воды походила на Агостину, но скромный наряд, взгляд, манера держать себя — всё это было другим.  — Мы с ней не знакомы, не родственницы, но так похожи, что многие спрашивают, мой ли это портрет, — пробормотала девушка, подойдя ближе к Блази. — Хотела бы я, чтобы это и впрямь было так…  — А ты кто? — спросил Леон.  — Лаура, я работаю тут, в доме гражданина Сарто, — представилась она и вздохнула. — Красота какая, этот портрет…       Но вдруг Лаура дёрнулась: резко захлопнулась дверь, и из коридора, ведущего в кабинет Сарто, вошёл в гостиную коренастый смуглый человек. Черты его лица показались Леону смутно знакомыми.  — Да с чего он так возится с этим! Проклятый Сарто! — в сердцах воскликнул он, отдышался и перевёл взгляд на Лауру. — А ты чего уставилась?       Лаура, изобразив виноватый вид, опустила взгляд, и человек, видимо удовлетворившись увиденным, вышел из дома Сарто.  — Не знаешь, кто это был? — спросил Блази, проведя ладонями по лицу. Человек был ему знаком, это точно — но с другой стороны, сколько народу он повидал за годы?..  — Не знаю, — пожала плечами Лаура.  — Ну и ладно, — сказал Леон.       Уже стало тихо, и Блази воспринял это как знак того, что можно пойти к Сарто и поведать, что Сильвано Ди Лука доставлен в стены Фортецы, а заодно — напомнить гражданину Сарто об обещанной награде.       Иво Сарто шагал из угла в угол своего кабинета. Вид у него был потрёпанный, а глаза метали молнии — но, увидев Леона Блази, он изогнул рот в кривой улыбке.  — Вы, надеюсь, с хорошими новостями, гражданин Блази? — нервно спросил Сарто.  — Сильвано Ди Лука пойман и в Фортеце, — произнёс Леон и протянул бумагу из городской тюрьмы.       Сарто резко выхватил лист, пробежал по нему глазами и бросил на стол.  — Чудно! — воскликнул Иво. — Вы, право, лучший следователь во всей Республике! Теперь, позвольте, награда.       Леон молча кивнул, и Сарто, вытащив из-за пазухи небольшой ключ, отпер один из ящиков своего стола, достал толстый кошелёк и протянул Блази.       Леон приоткрыл его и обомлел. Кошелёк был сплошь набит монетами номиналом в десять, пятьдесят, а то и сто солидов.  — Сколько тут? — спросил Леон.  — Тысяча солидов. За кошелёк, вы, наверное, можете получить ещё немного, — улыбаясь, ответил Сарто. — Я же говорил, что заплачу вам больше обычного.       Больше обычного? Леон мог бы подумать о трёхстах, понадеяться на пятьсот — это если бы Сильвано Ди Лука не просто разглагольствовал о грехах Республики да подсовывал людям газеты, а мог действительно нанести кому-то вред — но тысяча? Многие не рассчитывают получить столько и за год.  — Тысяча? — переспросил Леон, всё ещё вертя в руках кошелёк. — Что такого было в Сильвано Ди Луке?       Иво Сарто, переминаясь с ноги на ногу, огляделся по сторонам. В углах его кабинета, разумеется, никого не было. Тогда гражданин Сарто вытянул шею вперёд, и его веснушчатое лицо с кривым носом оказалось прямо перед глазами Леона.  — Понимаете, гражданин Блази, я подозреваю, что Сильвано — один из участников большого заговора, ведущего туда… — Сарто чуть развернулся и указал на улицу.       Проследив за его вытянутой рукой, Леон заключил, что подразумевает тот Национальное собрание (впрочем, яснее всего из окна Сарто вид открывался на «Булошную старого Никколо» — здание Национального собрания же почти полностью скрылось за соседними домами).  — Значит, заговорщик сейчас в Фортеце, — произнёс Леон, — и с ним будут работать лучшие дознаватели…  — Люди Робари, — кивнул Иво Сарто.  — Люди Республики, — машинально поправил его Блази.       Сарто повёл бровью, и на мгновение повисла тишина. Затем он подошёл к окну снова заговорил:  — Как бы вы ни называли этих людей, боюсь, они могут и не узнать ничего стоящего, — сказал Сарто, — несмотря на все свои таланты. Сильвано был звеном заговора. Но я не удивлюсь, если знает он только о соседних звеньях…  — Так и будет. Но, допустим, Ди Лука расскажет нам про одного своего сообщника, тот — ещё про одного, и так дальше, пока мы не доберёмся до верхушки заговора, — сказал Леон и скрестил руки на груди.       Это красиво звучит, конечно — звено цепи заговора… Соседним звеном для Сильвано Ди Луки был, наверняка, его брат, Лоренцо. Дальше нить терялась. На допросе Умберто Амальтео назвал три фамилии: Тоффанин, Флорис, Бинетти. Все трое мертвы, а Леон рано и опрометчиво списал со счетов Умберто Амальтео.  — Или пока след не оборвётся, — пробормотал Сарто, задумчиво глядя куда-то в окно. — Мне кажется, дела заговорщиков идут неладно, раз они так приутихли. Последнее убийство совершили, если не ошибаюсь, два месяца назад.  — Так может, и заговор изжил себя? — предположил Леон. — Кто был последней жертвой?  — Вальсекки. Его зарезали на площади, считай, у меня под окнами, — ответил Сарто. — А заговор не изжил себя. Не изживёт, пока не произойдёт переворот. Убийства всегда следуют за разногласиями в Национальном собрании. Вальсекки выступал против предложения Робари о новом законе. Перед ним были Эмануэле, Аркури, много ещё кто. А началось всё с провозглашения Республики два года назад…       Иво Сарто вдруг повернулся и молча посмотрел на Леона. — Вы что, — поднял брови Леон, — подразумеваете нападение на меня?!       Сарто наклонил голову.  — Это никак не относится к делу, — произнёс Блази, зашагав по комнате из угла в угол. — Они не попытались вернуться, чтобы закончить начатое. Я даже, чёрт возьми, тогда не выступал и ни с кем не ссорился.       Леон потёр виски, пытаясь разобраться в путанице воспоминаний, ведущих на улицу Виньете, что он делал незадолго до покушения. Но на ум ничего не приходило.  — Ну почему? Может, своего заговорщики добились: вы ушли из Национального собрания. Кровь ваша им, возможно, и не была нужна.  — Не нужна?! — дёрнулся Леон. — Меня пытались застрелить!       Сарто подошёл к нему и остановил движением руки.  — Расскажите, что тогда произошло.       Леон вздохнул:  — Я мало что помню. После собрания я возвращался домой, шёл по улице Виньете — я всегда тогда так ходил, самый короткий путь — и следующее, что я помню: выстрел. Меня хотели убить, — Леон опустил взгляд, — наверное, даже получилось бы, если б не Умберто Амальтео.  — Умберто Амальтео? — переспросил Сарто.  — Вы знакомы? — посмотрел на него Леон.  — Да, — сказал Сарто и тут же замялся, — когда-то были. Это долгая история, и что сейчас с Амальтео, я не знаю.  — Он в тюрьме, — произнёс Блази.  — В тюрьме?! — поднял брови Сарто. — Как, в Фортеце?  — Нет, — Леон покачал головой, — в обычной, городской.  — У Робари, значит, — Сарто скрестил руки на груди. — Вы говорили с Амальтео?  — Да, — кивнул Леон. — Амальтео обвиняют в контрреволюции, но он всё отрицает.  — Ну разумеется, — Сарто подпёр рукой подбородок. — Как он может быть заговорщиком, коли спас вас? Это бы шло в разрез с его планами.       Блази уставился на него. К словам Сарто следовало относиться с осторожностью, но это действительно имело смысл… или же Амальтео стал частью заговора уже после покушения на Леона. Двух лет хватило на то, чтобы установить Республику и перевернуть весь старый порядок с ног на голову. Умберто Амальтео хватило бы их, чтобы всё переосмыслить, сговориться с братьями Ди Лука и ещё чёрт знает кем.       Или же речь и вовсе шла о разных группировках, а гражданин Амальтео, увидев, как Леона пытаются застрелить, действовал в соответствии с простым человеческим долгом, дворянским кодексом чести или ещё чем-то, диктовавшим ему, как поступать по совести.       Долг, совесть… Закон всё равно выше. Умберто Амальтео, если он и впрямь виновен, должен был знать, какое наказание последует за контрреволюционный заговор. Пусть Умберто и спас жизнь Леона в тот день, но кто знает, сколько жизней он мог забрать? Блази не должен относиться к нему со снисхождением. Но теперь у него хотя бы есть повод размышлять над всем этим.  — Я думаю, гражданин Блази, вам следует рассказать об этом Робари, — сказал Иво Сарто.  — Следует, — наклонил голову Леон.       А ещё ему следует задаться вопросом: почему Иво Сарто вдруг так волнует жизнь Умберто Амальтео. Примерно с такими мыслями Леон Блази вышел из дома гражданина Сарто, но сразу в тюрьму решил не возвращаться.       Перед ним предстала площадь Революции, величественная, шумная, заливающаяся сотнями голосов, песнями и стуком колёс. К небу тянулась возведённая ещё при короле стела. Своим существованием она должна была призвать народ к патриотизму, вот революционеры и решили сохранить её, а не снести, разломать и сделать символическим фундаментом здания новой эпохи. Но стиля у Республики ещё не было. Она пела на все лады.       Здание Национального собрания тоже было старым. Построил его ещё в позапрошлом, кажется, веке архитектор Дженовезе. В своё время этот Дженовезе отстроил по всему миру с десяток палат, дворцов и палаццо — но судьба его творения постигла незавидная. Сохранилось только Национальное собрание. Оно и впрямь было красивым: хитросплетённые завитки орнамента, колонны, изваяния — всё это поражало даже Леона.       И Блази не мог чувствовать себя чужим этому месту. Пролетело два года — но века не хватило бы, чтобы позабыть всё случившееся тут. Леон оглянулся, и его будто бы поманил к себе знакомый переулок. Как много раз исходил Блази эту дорогу до улицы Рива, где он жил! Как хорошо запомнил каждый поворот дороги, каждый дом — но как много изменилось с тех пор!       Позакрывались старые мастерские, и выросли на их месте облепленные пристройками лавки. Погорел гражданин Валлоне: от его красивого некогда двухэтажного дома на углу остались одни почерневшие брёвна. Не ругалась больше с выпивохой-мужем тощая женщина из обветшалого дома напротив бывшей сапожной, и не ходил по улицам, опираясь на палку, сгорбленный старик с хитрыми глазами.       Леон брёл вдоль тянущихся домов, бросал мимолётные взгляды на сухие лица горожан, слушал долетающие до него обрывки фраз. «Всё как раньше, — думал Леон, — как прежде». Прошлое, не отпуская, всё лезло к нему в голову. Неудивительно: сегодня Блази, сам того не ожидая, столкнулся с прошлым.       И вдруг Леон Блази остановился, как прикованный, на углу одного из домов и уставился прямо перед собой. Пыльная, истоптанная конями и людьми, земляная дорога — а сразу за ней начиналась улица Виньете. Леон понял, что не был там с тех самых пор. Что даже спустя два года всё: выстрел, безумное торжествующее лицо стрелявшего, раздирающая на части боль — не угасало в памяти.  — А я вас знаю! — вырвал вдруг Леона из тяжёлых мыслей тонкий голосок. — Вы Леон Блази, да?       Леон кивнул. И тогда девочка лет восьми, подошедшая к нему, заулыбалась:  — Ух ты! — воскликнула она. — А это правда, что председатель Робари кидает в окно людей, которые мешают ему издавать законы?  — Нет, — Леон помотал головой и усмехнулся.       Девочка вздохнула:  — Ну вот, а Джино говорил… — произнесла она, но вдруг в её глазах сверкнул огонёк. — А это вас пытались застрелить? Давно ещё, вон там, у дома Маргериты?  — Меня.  — И как, — спросила девочка, — больно было?  — Больно, — подтвердил Леон. Внутри него что-то сжалось, но виду он не подал.       «У-у-у», — пробормотала девочка и отбежала.       Леон же снова уставился на проклятую улицу Виньете. Вдали можно было разглядеть тот самый дом, у которого всё и случилось. Деревянный двухэтажный дом ничем внешне не отличался от сотен других домов на сотнях улиц городов Республики, но Блази, как завороженный, стоял и глазел на него. Дорога, отделявшая его от улицы Виньете, стала будто бы невидимой стеной. Всё произошло там, так близко и так далеко.       И всё закончилось гораздо хуже, не проходи в тот день какими-то судьбами по улице Виньете Умберто Амальтео… Леон был несправедлив к нему. Нельзя винить человека, основываясь только на его происхождении. Дружба с Лоренцо Ди Лукой могла стать поводом для подозрений, но уж никак не являлась весомым доказательством. Нет, тут нужно что-то конкретное.       И если есть, что искать, Леон Блази найдёт это. Отправится завтра в тюрьму, допросит ещё Амальтео, выведает о нём от других жандармов, обыщет дом — но разберётся в этой истории.       Но на самом деле, обыскать дом Умберто Леон мог и сегодня. На то, чтобы добраться до городской тюрьмы и вернуться после этого домой, у него ушло бы прилично времени — а жил Амальтео, как услужливо подсказала память, находился не так далеко, на улице… Сиробане? Нет-нет, это было на другом конце города. Там жил Кастильоне, потому-то Леону и вспомнилось это название. Но как же…       Сабонари? Должно быть, так и есть, улица Сабонари совсем недалеко отсюда, да и братья Ди Лука, к тому же, жили поблизости. Можно и сговориться с ними, и пройти по улице Виньете в один случайный, но, несомненно, удачный момент.

***

      Уже начало вечереть, когда Леон Блази добрался до улицы Сабонари. Что-то ему подсказали обрывки памяти о — теперь уже не единственном — разговоре с Амальтео, что-то — прохожие. На дом Умберто ему за пару монет указал нищий, выпрашивавший мелочь на углу улицы Сабонари.       Нищий внимательно глядел на Леона, всматривался в лицо. Может, чтобы запомнить получше и потом указать, если спросят. Блази это не заботило. Хоть официального разрешения на обыск у него не было, никто ему ничего не скажет и ни в чём не заподозрит. Сейчас сильнее всего на него повлияет найденное в доме Умберто.       Подходя к нему, Леон был куда спокойнее, чем ожидал. Он давно не залезал в дом к кому-то. Тем более к человеку, спасшему его жизнь. Блази окинул дом взглядом. Ничего особенного: двухэтажный каменный дом, не бедный и не богатый, обнесённый невысоким деревянным заборчиком символического значения. Не счесть, сколько таких жилищ выстроено на просторах Республики.       Начать Леон решил с простого: подошёл к входной двери и постучал. Ответа не последовало. Тогда Блази, решив, что от этого ничего не убудет (а лезть в окно на глазах у всей улицы не очень-то хотелось), дёрнул за ручку — и, о чудо, дверь и вправду открылась. Леон зашёл в дом.       Комната, в которую он попал, оказалась практически пустой, лишь у дальней стены сиротливо стоял покосившийся шкаф и вела наверх деревянная лестница. Окна были наглухо закрыты изнутри, а пыль облаками летала в воздухе. На грязном полу, выложенном старыми досками, виднелись следы. Тут ещё недавно кто-то был.       Леон осторожно поднялся по лестнице на второй этаж. Половицы под ногами заунывно скрипели при каждом его шаге. И как Амальтео не сошёл с ума, ходя по своему дому?       Блази огляделся. Тут уже было поинтересней: небольшой коридор вёл к двум комнатам, ещё одна располагалась прямо перед Леоном. Начать он решил с неё. Озираясь по сторонам, Блази подошёл к двери, потянул за ручку и тут же дёрнулся. Он был не один.       У противоположной стены стояла, сжимая в руках вазу, обладательница, по всей видимости, следов, которые Леон видел внизу. Высокая, рыжая, с прямой спиной и бледной кожей, в соответствии с былым идеалом красоты, она показалась Блази смутно знакомой. А потом его осенило: именно её он видел на портрете в доме Иво Сарто. Это была та самая Агостина Монморанси.  — Кто вы? — задрав подбородок, спросила она.       «Она может что-то знать», — подумал Леон и ответил:  — Я друг Умберто. Говорил с ним сегодня, вот он и попросил меня прийти, посмотреть, как тут всё, — Блази поднял брови, изображая удивление. — А вы кто? Решили украсть вазу?  — Нужна мне эта рухлядь! — скривилась Агостина, поставила злосчастную вазу на столик рядом с собой, но пальцев с неё не убрала. — Меня тоже можно назвать подругой Амальтео, но вас я не знаю. Представьтесь.  — Никколо Ферри, — назвал Леон имя наобум. — А вы, должны быть, Агостина Монморанси? Умберто упоминал о вас.       Её лицо вдруг исказилось, она отпрянула назад и снова со всех сил сжала пальцы на вазе.  — В таком случае вы невнимательно его слушали! — с кривой усмешкой сказала Агостина. — Я всего лишь дочь книжного торговца с рыночной площади, Сесилия Варотари… Впрочем, это неважно. Мне пора идти, гражданин Ферри. Можете не беспокоиться за сохранность этой вазы.  — Идите, — ответил Леон. Всё пошло совсем не так, как задумывалось.       Агостина Монморанси удивлённо распахнула глаза, как будто бы совсем не ожидала, что он на самом деле её отпустит, и, поправив чёрное платье, торопливо зашагала вниз.       Пару секунд Леон просто смотрел ей вслед, а затем помотал головой и подошёл к столу, у которого копошилась Монморанси. На нём всё так же стояла ваза, толстым слоем лежала пыль. А под столешницей был едва заметный выдвижной ящик. Леон открыл его. Небольшие записные книжки небрежно сдвинуты к углам, дно покрыто всё той же пылью, но в середине её не было… Агостина взяла отсюда что-то.       Леон ринулся вниз по ступенькам. Он нагонит Монморанси и уже не будет разыгрывать друга Умберто. Но Агостины уже не было — она скрылась в одном из многочисленных переулков, ведущих от улицы Сабонари.