Шелкопряд в паутине

      Направившись в допросную, Леон Блази отметил, что со времён старого порядка тут ничего не изменилось. Те же голые стены, грубый деревянный стол с двумя стульями, один из который для вида был обит тканью (впрочем, уже давно разорванной и потерявшей всякий приличный вид). Должно быть, писарь, неподвижно стоявший у стены, тоже остался с прежних времён. Покосившись на него, Леон уселся на стул и подпёр руками подбородок. Значит, говорить свободно не выйдет… Хотя, чего вообще он ожидал и о чём конкретно собирался говорить с Умберто? Расспросить обо всём том, о чём уже, наверняка, до него выведывали жандармы и другие следователи, а дальше?..       А дальше Леон решил действовать по ситуации, потому что Томас Бальди ввёл в допросную Умберто Амальтео. Взгляд Умберто едва заметно скользнул по комнате, но выражение его лица осталось нечитаемым. Он присел на стул напротив Леона и уставился как будто сквозь него. Бальди же отошёл к решётчатой двери и опёрся на неё, скрестив руки на груди. Леон окинул его взглядом, и в его голове возникла идея.  — Ну, гражданин Бальди, чего ты тут зазря торчать будешь? — спросил Блази. — Работы-то много, а этого я и сам могу вернуть в камеру после допроса.  — Велено следить за порядком, — пожал плечами Томас. — Защитить тебя, в случае чего, от этого гражданина.  — От этого гражданина?! — Леон изобразил усмешку. — От этого бывшего аристократишки, в жизни не державшего ничего тяжелее бокала с вином? Да и к тому же, — он махнул рукой в сторону писаря, — тут есть этот гражданин-статуя. Брось, гражданин Бальди, я отведу его.       Томас, сощурившись, провёл по лбу ладонью. — И то верно, — наконец сказал он и благодарно улыбнулся. — Дел много, и мне бы лучше поскорей разобраться со всем. Разумно. Спасибо, гражданин Блази.       И Леон улыбнулся ему в ответ вполне искренне: кажется, он только что заполучил шанс переговорить с Умберто наедине. Но пока нужно вести себя как обычно. В конце концов, ему всё ещё многое нужно выяснить. Блази повернулся к Амальтео и заговорил:  — Умберто Амальтео, верно?  — Верно, — безразличным голосом произнёс Умберто.       До этого он косился на писаря, но тут его глаза вдруг на долю секунды встретились с глазами Леона. В них читался немой вопрос, и Леон едва заметно кивнул.  — Почему вы, бывший аристократ, остались в стране после революции? — продолжил Блази.  — Из патриотических соображений, — Амальтео вдруг снова посмотрел ему прямо в глаза. — А что касается моего происхождения — в Республике нет сословий и связанных с ними предубеждений, разве не так? Мы равны с вами, гражданин…  — Гражданин Блази.  — Гражданин Блази. Хорошо, — пробормотал Умберто, отводя глаза куда-то вдаль.       На долю секунды в допросной стало тихо, а затем протяжно скрипнула половица под ногой Амальтео, и Леон продолжил:  — Вы подозреваетесь в заговоре против Национального собрания.  — Именно поэтому я и нахожусь здесь, — сказал Умберто, — в окружении родни моего друга. Но я невиновен.       Писарь увлеченно зацарапал пером по бумаге. — Что вы имеете в виду? — вскинул бровь Леон. — Какого друга? — Я слышал, что вы ищете здесь Сильвано Ди Луку, — произнёс Амальтео. — Я общался с его братом, Лоренцо. Его казнили не так давно, а меня арестовали за переписку с ним.       Леон поднял глаза на паутину у потолка. Если пытаться запомнить каждый судебный процесс над контрреволюционером — собьёшься со счету в первую же неделю, но вот дело Лоренцо Ди Луки Блази вдруг вспомнил. Конечно, личного участия он в нём не принимал, поэтому знал обо всём только в общих деталях из газет и случайно подслушанных разговоров.       Лоренцо Ди Лука отличался от других контрреволюционеров. Те обычно отрицали всё до последнего, а затем, после оглашения приговора, кляли судьбу и судей. Но Лоренцо, как только ему дали слово, признался судье (процессом, кажется, руководил кто-то из Национального собрания. Леон не помнил, кто это был: то ли Кастильоне, то ли Сарто) во всём: и в контрреволюционной агитации, и в распространении газеты «Воля Арсьеро», и в заговоре против правительства.  — Мне казалось, Лоренцо Ди Лука выдал других заговорщиков, понадеявшись на смягчение приговора, — сказал наконец Леон. — И суд был ему благодарен за это ровно до того момента, как выяснил, что все те, кого он назвал: Массимо Тоффанин, Антонио Флорис, Марко Бинетти — уже мертвы. — Вы их знали? — Однажды я действительно встретился с гражданином Бинетти и гражданином Флорисом, — ответил Умберто, — когда приходил к Лоренцо. Только они не захотели со мной говорить и почти сразу ушли.  — И это не показалось вам подозрительным?  — Показалось. Но человеческий разум легко обмануть, поэтому я и посудил: прежде чем выдвигать обвинения, мне нужно найти что-то конкретное. Жандармерия справилась с этим быстрее меня.  — А сам гражданин Ди Лука? — Леон наклонил голову. — За ним вы не замечали ничего подозрительного? Не призывал ли он к контрреволюционной деятельности? О чём вы вообще переписывались?  — О жизни, книгах, театре — много о чём. Все письма у меня изъяли как улики, так что вы и сами можете взглянуть, гражданин Блази. А что касается призывов к контрреволюционной деятельности… Признаться честно, я не всегда хорошо понимаю, что под этим подразумевается. Лоренцо не предлагал мне подорвать здание Национального собрания или пойти стрелять по кому-то из его членов. Но однажды, когда мы с ним шли по улице… — Умберто вдруг замялся, — простите, никак не могу припомнить, где это было. Так вот, Лоренцо посмотрел на эту улицу и возмутился, что всего в квартале от площади Революции такая разруха. Он тогда сказал что-то вроде: «Вот, смотрите, гражданин Амальтео, как Республика заботится о своих гражданах!» Я ему объяснил, что времена неспокойные, и у Республики достаточно других срочных дел, разобравшись с которыми, она обратит внимание и на… Точно, я вспомнил: это была улица Виньете.       До этих слов волнение Леона притихло, и он слушал Умберто вполне спокойно, если не сказать расслабленно — но тут его как будто окатили ледяной водой. Улица Виньете? Стрельба по членам Национального собрания?! Нет, Амальтео не мог сказать такое случайно, своими словами он только что дал Блази понять, что помнит случившееся два года назад.       Откинувшись назад на стуле, Леон вцепился пальцами в столешницу. Нога уже привычно заныла. Она нередко начинала болеть, когда он брал в руки газеты, повествующие о случившемся два года назад, проходил по улице Виньете, просто вспоминал произошедшее… Разумеется, нога заболела и сейчас, когда Блази сидел лицом к лицу с Умберто Амальтео. Мысль о том, как долго он умирал бы, не оттолкни Умберто нападающего, всё не уходила. Как и мысль о том, сколько боли он пережил с того дня.       Леон поднял глаза, посмотрел на Амальтео — тот сидел напротив него (куда ему деваться!), вытянув шею, и пристально смотрел на Блази. Губы Умберто едва заметно дрогнули, и его выражение лица вдруг показалось Леону почти издевательским. Действительно, чего Блази вообще ожидал? Амальтео, скорее всего, сочинял ту проклятую газету вместе с братьями Ди Лука, он, почти наверняка, ещё один контрреволюционер — иначе зачем еще аристократу вроде него оставаться в стране? Дела двухлетней давности уже не имеют к этому никакого отношения. — Довольно! — сказал Леон и резко встал из-за стола. — Допрос окончен.       Писарь поднял на него взгляд, но вместо того, чтобы отчеркнуть записи, только быстрее завозил по бумаге пером. — Идёмте, — велел Леон, подойдя к Умберто.       Короткая дорога обратно до камер проходила в тишине. «Можно было и не отсылать Томаса, — подумал Леон, — можно было даже и не затевать этот допрос непонятно о чём и ради чего». Блази и сам не знал, о чём хотел поговорить два года спустя с этим человеком, бывшем ему, по сути, совсем незнакомым. Но он ожидал от этой встречи слишком многого. Ещё тогда Умберто Амальтео сказал ему, что спас его не из соображений политики, долга перед Республикой или чего-то такого — а просто потому, что так сложились обстоятельства. Будь на месте Леона тогда кто-то другой, Амальтео полез бы спасать и его с этим своим безрассудным благородством. Такие люди, безрассудные и благородные, обычно и идут в контрреволюционеры.       «Всё, довольно», — подумал Леон. В конце концов, он отвлёкся от своего главного дела — поисков Сильвано Ди Луки.       Камеры гудели ещё громче прежнего, когда Леон Блази подвёл к ним Умберто Амальтео. — Отпустите! Сколько можно держать нас тут?! Мы невиновны! — кричали одни, бросаясь на решётки.  — Изверги! Мучители! — вторили им другие, руша надежду выйти отсюда на свободу извечным: — Долой Республику!  — Возвращаю с допроса Умберто Амальтео! — выкрикнул Леон, силясь перекричать весь гул, стоящий вокруг. — Эй, у кого тут ключи?!  — У меня! — махнул ему рукой Джанмария Джусти. Второй рукой он вытащил из кобуры на поясе револьвер. — Так! Никому не двигаться, не то пристрелю!       Джусти подошёл к одной из дверей, открыл её, затем резко толкнул в спину Умберто, вновь запер камеру и повернулся к Леону. — А что, дело этого графа, или кем он там был, теперь тоже ты расследуешь? — спросил Джанмария, почесав нос. — Почему вдруг ты его допрашиваешь?  — Он общался с братом Ди Луки, которого я как раз сейчас ищу, — пробормотал Леон, отведя глаза. Отговорка, как ему показалось, прозвучала достаточно правдоподобно. — Вот я и подумал, что он может знать что-то.       Джанмария вдруг рассмеялся и хлопнул себя по боку.  — Подумал, молодец! — наконец сказал он, просмеявшись. На его лице была ехидная ухмылка. — Только вот пока ты думал, другие удосужились заняться делом. Опознали твоего Ди Луку.  — Очередного? — вскинул бровь Леон. — Так сегодня опознали пятерых. Мне так, по крайней мере, сказал Гаэтано.       Блази не слишком жаловал ходившие про начальника тюрьмы шутки. Хотя бы потому, что все они так или иначе сводились к тому, что один говорил заговорщическим тоном: «Гаэтано-мельник», а второй тут же принимался хохотать. Но и называть его как положено, «гражданином Робари», у Леона тоже толком не выходило. На этих словах тут же всплывали воспоминания о Национальном собрании и о пламенных речах Робари-председателя, дяди Гаэтано.  — Эх, гражданин Блази, поменьше слушай Мельника, и жизнь покажется веселей. Нашлась свидетельница, старуха из дома Ди Лука. Она его и опознала, — сказал Джанмария, играясь ключами от камеры, а затем вытянул вперёд шею и заговорил каким-то надрывающимся тоном, пародируя, видимо, речь старухи. — Ой, как же так, какие времена! Сильвано, ты ведь такой хороший мальчик был, а такими делами занимаешься! Позор! Бесчестие! Был бы жив твой батюшка…  — Хватит, — скривившись, прервал его Леон.  — Как скажешь, гражданин Блази, — примирительно вскинул руки вверх Джанмария. Ключи в его руках задребезжали. — Ну, в любом случае, Гаэтано сейчас с Ди Лукой работает. В Фортецу его хочет. Ты б сходил хотя бы для приличия, отметился, не то выходит, что Мельник за тебя всё сделал.  — Скорее вы с Бальди, — сказал Леон, — или кто его задержал?       Джусти отвесил ему шутливый поклон.  — Иди уже, — сказал он.       Сильвано Ди Лука, долговязый, бледный, с тёмными кругами под глазами, нашёлся в одном из закутков неподалёку. Он сидел на стуле, озираясь исподлобья на стороживших его жандармов и Гаэтано Робари. В противоположном углу на таком же стуле тряслась со стаканом воды в руках худенькая старушка в старом платье и чепчике.  — Сколько раз мне повторять, что вы делаете ошибку? — прошипел Сильвано. — Вы, гражданин Робари, отправляете в стены Фортецы невинного человека!  — Вас опознала свидетельница, — ответил ему Гаэтано, не отрывая глаз от листа бумаги.  — Эта старуха? — затряс головой Ди Лука. — Помилуйте, да она небось на старости лет совсем, дура, ослепла. Я не Ди Лука, я живу на углу улицы Мариола с женой и дочерьми. Меня зовут Джованни Соле. Я покажу вам, всё подтвердят, только пустите!..       Сильвано попытался встать, но его тут же прижали обратно к стулу.  — Сидите!  — Глаза у меня хорошие, — зашамкала старуха, — это Сильвано!  — Тихо, гражданка, пожалуйста, — сказал Гаэтано и стукнул печатью. — Подойдите сюда, гражданин Микели.       Гражданин Микели, русоволосый юноша из новобранцев, подчинился. Гаэтано вручил ему лист бумаги:  — Это бумага о переводе. Вы с гражданином Фаббри и гражданином Альфьери отправитесь на улицу Мариола и узнаете там о гражданине Соле. Если же там такого не найдётся, в Фортеце…  — Ты, проклятая карга!       Сильвано Ди Лука вдруг каким-то образом вырвался из хватки жандарма, державшего его, и рванулся во всю мочь к старухе. Та вскрикнула, бросила в его сторону стакан — но Сильвано уже перехватили. Альфьери заломил его руки за спину, и Ди Лука, скрипнув зубами, уставился на старуху. Его глаза метали молнии.  — Вы в порядке, гражданка? — спросил Гаэтано.  — Вот же какой вырос, — произнесла она, вытирая руки о передник, — меня хотел убить!  — Да если б не ты! — крикнул Ди Лука. — Тебе-то нет дела, при короле жить или при Робари, но зачем мою жизнь губить?!       Старуха, вздохнув, тут же зашептала себе под нос молитву.  — В таком случае, отвезите Сильвано Ди Луку сразу в Фортецу, — сказал Гаэтано.       Жандармы тут же вывели Сильвано, бормотавшего неразборчивые проклятья. Леон Блази же перевёл взгляд на окно — у забора стояли две пустые повозки, а на холме над городом мрачно возвышалась Фортеца.  — Вы можете идти, гражданка, — тихо сказал Гаэтано, когда старуха закончила молитву.       Она, посмотрев на него, тут же поднялась и засеменила из комнаты. Леон оглянулся ей вслед.  — Итак, гражданин Блази, — сказал Гаэтано.       Леон подошёл ближе к столу. Гаэтано Робари тут же вручил ему ещё один лист — ещё одно указание о том, что контрреволюционер Сильвано Ди Лука переводится в Фортецу.  — Это отдайте Сарто, — коротко сказал Гаэтано.  — Благодарю, — ответил Леон и огляделся. — На этом всё, полагаю.  — Всё, — пробормотал Гаэтано, тут же закопошившись в своём столе. — Идите, Блази.       Леон кивнул.       Выйдя на улицу, он вдохнул полную грудь холодного свежего воздуха, ещё раз пробежался глазами по бумаге и оглянулся на тюрьму. Мысли о Умберто Амальтео всё не покидали его. Казалось, было неправильно просто так оставлять Амальтео, но с другой стороны, что ещё ему было делать? Что он должен был сделать? «Это всего лишь случайная встреча, — подумал Леон, мотнув головой, — она ничего не значит».       Вздохнув, Блази пошёл вниз по улице. Неплохо было бы найти экипаж — всё же до дома Сарто путь неблизкий.