A month with Reed900

Тишину нарушало только тяжелое свистящее дыхание. В голубоватом отсвете от диода лицо Гэвина казалось особенно бледным и заострившимся. Ричард держал на внутреннем экране жизненные показатели человека, как будто этим хоть как-то контролировал ситуацию. Температура колебалась от ста до ста двух по фаренгейту*, жаропонижающее не помогло. Ричард чувствовал себя абсолютно беспомощным. Гэвин зашевелился и приоткрыл глаза. – Как себя чувствуешь? – Почти прожаренным. От слабого севшего голоса Ричарду стало не по себе. – Хочешь что-нибудь? – Нет. Хуже запавших скул и надсадного кашля было то, что Гэвин стал очень спокойным и сговорчивым. Не препирался, не спорил, молча пил нужные лекарства и подолгу смотрел стеклянными глазами в пространство. Такой Рид пугал. Гэвин перекатился на бок, положил голову Ричарду на грудь и, подумав немного, еще закинул на него ногу. От тела веяло жаром, чуть влажная кожа липла к скину. Ричард обнял своего человека и прижался губами к макушке. Чем он только думал, когда пускал его в свою жизнь? Не то чтобы было время думать. Гэвин зашел без стука. В жизнь, в голову, просочился куда-то глубже микросхем и дальше тириумного насоса. Все начиналось как эксперимент, изучение обретенных чувств и эмоций. А закончилось тем, что Ричард лежал в панике, осознавая, насколько хрупким был тот, к кому он теперь так привязан. – Рич, блядский боже, не смотри на меня. Это вирус, а не неизлечимый инсульт жопы. – Себе это скажи. – Ричард выводил пальцем схему золотого сечения у Гэвина на лопатке. – Люди ужасны. Вас может полностью нейтрализовать простейшая форма жизни. Сухие губы тронула улыбка. – Я тоже тебя люблю, жестянка. Ричард почувствовал острую потребность зажмуриться и исчезнуть, но Гэвин, вероятно, не ждал ответа и продолжил говорить сам: – Как Фаулер вообще тебя отпустил? В участке без нас обоих все заглохнет к херам. Как же Ричард был благодарен за возможность зацепиться за любую другую тему. Лишь бы не думать, но запустился издевательский фоновый анализ. Шутка, это была просто шутка. Память услужливо подкинула с сотню примеров, когда Гэвин говорил что-то серьезное в шутливой форме, это была одна из многих его специфичных защитных реакций. Одна-единственная реплика, пять слов. Они прокручивались в фоновом режиме раз за разом, и прекратить это не получалось. – Я не брал ни одного отгула за всю службу, даже в отпуск не уходил. Так что у Фаулера не было выбора. И пусть там все заглохнет к херам. – Спасибо, что возишься со мной. – Вот и начался бред от жара. Я не дождался благодарности, когда вытащил твою задницу из-под пуль. – Я отблагодарил тебя лучше, чем словами. Сейчас я на такое не способен. А хотелось бы. Ричард фыркнул. – Заткнись и спи уже. Гэвин поерзал и затих. Через пару минут дыхание замедлилось, он начал засыпать. Абсолютно невыносимый с дурацким характером… Ричард всего на долю секунды перестал фильтровать поток обработки, и оттуда мгновенно всплыла подсказка. Рид ужасен, но это ненадолго. Ему тридцать девять. С работой и образом жизни Гэвина оптимистичным быть не приходилось. Обнимающая Гэвина рука непроизвольно прижала его ближе. Аналитические программы всегда были беспощадно-честны, но они не могли предложить, что дальше делать с полученными выводами. – И я тебя люблю, Гэвин. ––– *37.7-38.8 по Цельсию