Watch me

      Сегодня он снова проснулся от кошмаров. Впервые с того момента, как Грейнджер поселилась в его доме. Только в этот раз картинка резко отличалась от тех, что вырисовывал его мозг ранее. Не было ни боли, ни цепей Азкабана, и змея не сжимала его тело в холодных объятиях, Драко не падал на мраморный пол, как скошенный колосок пшеницы, не было криков и упрёков, только пустота… Полная, чистая и необъятная. Необратимая.       Темнота спальни стала холодной, будто выдавила всё живое из пространства. Ставшие привычными запахи потускнели. В оглушительной тишине всё стало вдруг каким-то стерильным. Огромный особняк смутно походил на склеп.       Ему показалось, что тело одолела тяжёлая болезнь, конечности налились свинцом, а голова с полным равнодушием отказывалась принимать какие-либо мысли. Он чувствовал холод простыней, слышал шелест веток за окном, но ничего не имело значения. Словно для того чтобы вдохнуть воздух, ему нужно было приложить силы, которые неумолимо покидали его.       Одиночество ударило железным кулаком под дых. Он снова был один в родовом поместье, и никому не было дела до его необъятной усталости. Захотелось кричать, вспомнить что-то важное. Нечто, что не даст ему сломаться. Но любая борьба казалась тщетной. Он сам был как ненужный, испорченный предмет – впору осознать собственную непотребность.       Он пытался вспомнить людные улицы и гомон детворы, запахи свежей выпечки и душистого кофе. Только эти воспоминания не хотели принимать его. Оказалось, он стал для всего человеческого чужим. Лишним.       Тоска, печаль… обида сжимала грудную клетку всё туже, жгла огненным штырём…       Люциус распахнул глаза, что всё ещё слезились. В прохладном сумраке комнаты, что так напоминала играющую под веками картинку кошмара, он попытался осознать, что больше не спит. Набрал полную грудь воздуха, как после приступа удушья. Рука скользнула по хрупкому плечу спящей рядом Гермионы. Постель привычно цвела магнолиями. За окном светало и немного моросил осенний дождь. Мерно отбивали ритм настенные часы в длинном коридоре. Мир, по-прежнему, был наполнен жизнью. Его мир.       Грейнджер заворочалась от его аккуратной попытки высвободить руку. Проворчала что-то неодобрительное и уткнулась в подушку.       Малфой поцеловал её в висок, нежно убрав волосы с лица. В комнате стало прохладно, и её фарфоровая кожа покрылась мурашками. Он поднял одеяло повыше, укутав обнаженное тело, и поднялся с постели. Не стоило будить уставшую Гермиону, она и без того выглядела измученной внутренними раздорами. И если сон дарит ей покой, то мэнор достаточно велик, чтобы не нарушать его.       Люциус подхватил первые попавшиеся штаны и тихо вышел с комнаты.       Сейчас длинный коридор по обе стороны устланный резными дверями и картинами выглядел абсолютно уютным. Но таким он стал лишь недавно…       Он вспомнил, как шарахался от каждого шороха, как всюду мерещились дементоры и змеи, как каждый сквозняк пробирал до костей и грозился разверзнуть пасть Азкабана. Нарцисса порой не узнавала его. Да что там Нарси, даже дом порой не признавал в нём лорда Малфоя.       Он боялся и внушал страх в каждую частичку поместья. Всё блекло, тускло и умирало вокруг. Отчаяние поглотило его с головой. Тогда ему вспомнилась мама в её последние годы – она также увядала, а теперь точно так увядало всё, что о ней напоминало.       Люциус тихо ступал на холодные ступеньки босыми ступнями. За поворотом показалась дверь в малую гостиную. Настежь открытая, как в далёких детских воспоминаниях. Запах красок, правда, выветрился, но на смену ему пришли чернила и магнолии. На столике лежала открытая книга и несколько Министерских папок, на стуле покоился пестрый оранжевый плед.       Дождь за окном набирал обороты, и, не успевшие отцвести, розы опустили свои яркие бутоны к полу. Ветер подхватывал осенние мотивы и порывисто отбрасывал опавшую листву. Но здесь, в уюте теплой комнаты, наблюдать за бушующим ненастьем было приятно. Она всегда понимала, что творилось внутри него. Оголяла все чувства, выслушивала полуночные исповеди, плакала вместе с ним, скрывая их отчаяние в раскатах грома.       Осень пришла в этом году абсолютно неожиданно, или Люциус не заметил её величественный силуэт у кромки вересковых полей. Теперь это не имело значения, она стучала в его окно по привычке, как старая знакомая, пришедшая поговорить по душам. Яркий подол её платья развевался на ветру, а она со смешливым осуждением вглядывалась в его глаза. – Не пустишь? Не уж то не признал добрую подругу?       Он улыбнулся, открывая стеклянную дверь, а затем ступил вперёд по мокрому камню. Холодные капли будто зазвенели на коже. Так привычно. Люциус считал её довольно ласковой. Как кошка, что ластилась к его душе. Но стоит обидеть… расцарапает не думая. – Что же ты, Люциус? Не узнаёшь? Или не соскучился? – шелестели листья. – А я вот истосковалась…– донёс ветер.       Годами они делили тяготы, осень незатейливо укутывалась в его печаль, как в саван. Кружилась в медленном вальсе посреди мокрых улочек. Обнимала, дарила его душе покой, делила на два все страхи и боль. Заставляла заново ощутить искры магии внутри. Она горела посреди ливня, сама источая всесильную магию земли. Леса позволяли ей обносить уставшую за лето листву в преддверии зимнего покоя. – Я не ожидал твоего прихода так рано, – хрипло прошептал Малфой в предутренний рассвет, – но ты, как всегда, неотвратима…       Она расхохоталась криком перелетных птиц в небе и весело помахала рукой им вслед. – В мэноре по-прежнему лето, не так ли, милый? – тихо прозвенело в траве, – Давно эти розы не встречали меня таким ароматом. – Лето? – непонятливо переспросил Люциус, чем вызвал очередной перезвон осенних смешков.       Она осторожно присела на промокший шезлонг, аккуратно расправив широкий бордовый подол, и задумчиво пригляделась к высоким окнам спален. – Лето, Люциус, – на точеном лице проступили хитрые смешинки, а уголок губ изогнулся так, будто она знала самый заветный секрет. Она знала их все, но обычно не считала нужным заговаривать об этом, – жаркое, а порой и опаляющее лето… Я пришла давно, только ты был занят, – поморщилась она, стряхнув с волос разноцветные лепестки, – я приходила с лебедями у старого пруда к юной ведьме, слушала её мелодии… Она оказалась внимательнее.       Малфой широко улыбнулся, подставляя лицо крупным каплям. Платиновые волосы рассыпались по плечам мокрыми прядями. В первых ярких лучах растворялся силуэт старой подруги. – Только ты можешь его уберечь, мой милый, – пронеслось вслед за ней, – только ты, мой хороший…

***

      Залпом осушив стакан воды, Люциус быстро зашагал по дому. Нужно было развеять напряжение, рассортировать каламбур в голове. Только трезвый рассудок позволит решить проблемы. Зная себя, Малфой всячески старался избегать необдуманных решений. Негативные эмоции, как правило, заводили его в тупик. А ситуация с хроноворотом по-прежнему оставляла желать лучшего. Это нервировало, как бы он ни старался держать себя в руках перед Гермионой.       После его возвращения из Азкабана, Люциус был особенно уязвим. Он злился на себя, но, зная свой характер, боялся выплеснуть эту злость на близких. Поэтому предпочитал отмалчиваться. Слова чаще всего становились комом в горле. Малфой был не в силах объясниться даже с женой. Но в момент, когда чувство беспомощности завладело им полностью, Драко поделился с ним довольно незамысловатым опытом. Как ни странно, это очень помогло.       Так в одной из комнат мэнора появилась боксёрская груша. Сколько агрессии здесь было выплеснуто, он уже и не помнил. Но сын был абсолютно прав, этот чуждый магам спорт гораздо действеннее любого зелья. Именно здесь он загонял в угол бушевавшие страхи, здесь пускал внутренних демонов в пляс. Злость уступала место усталости, и Малфой оседал на пол, прикрыв глаза. Порой он так и засыпал. До недавнего времени.       Он хотел верить, что и сейчас физическая разрядка подарит ему ясность.       Первые удары всегда наносились мягко, осторожно, но, как только он входил во вкус, все разъяснения Драко исчезали из его памяти, перед глазами возникали лица врагов, и всё, чего ему хотелось, – молотить. Чаще всего на месте груши возникало именно его лицо: заросшее щетиной, осунувшееся от ежедневных доз алкоголя. И он уничтожал этот образ, заставлял захлёбываться того слабого «себя», разучившегося думать, потерявшего всякую надежду.       Но сегодня он видел лицо того, кто хотел уничтожить всё, что Люциус так скрупулезно собирал по крупицам. Он выстраивал свой мир из пепла, но прошлое не желало отпускать. И вот снова старые фамилии. Малфой чертыхнулся и нанёс первый удар, как можно сильнее. Покончить с этим раз и навсегда стало непреодолимой жаждой. Он не готов снова жертвовать настоящим в угоду прошлому. «Нужно поговорить с Драко», – отчётливо пронеслось в голове.       Ему очень не хотелось этого делать. Отбирать у сына только наладившуюся жизнь, напоминать о пережитом. Но он мужчина и Нарцисса рядом с ним. В этот раз Люциус должен был рассказать обо всём Драко, ведь в своей затаенной злобе Пожиратели были непредсказуемы. А полагаться на то, что заграницей они в безопасности, он не мог.       Пожиратели расползлись по свету кто куда мог, чтобы избежать встреч с аврорами. И Малфой старший не имел представления о том, кто пожелал сотрудничать с Долоховым. Те сведения, что до него доходили, были крайне скудны. Но надеяться, что шайка отщепенцев откажется от планов, или окажется слишком слабой, было бы глупо. Люциус хорошо знал, какую цену можно уплатить, если недооценивать противника.       Метка на предплечье саднила как свеже выжженая.       Таврованный! Кто он? Кем он был? Рабом? Последователем? Приспешником?       Первый Генерал армии Тёмного Лорда! Он внушал страх как врагам так и нерадивым последователям. Но больше всего он внушал страх себе. Омерзение – скользкое, липкое чувство собственного провала. Так Генерал превратился в жалкую тряпку, остывший труп, механично ковыляющий конечностями.       Один из самых сильных темных волшебников перевоплотился в дешёвую тряпичную куклу-марионетку – и ту выпотрошили наизнанку. Вот из чего он собирал себя. Не как пазл… Как старый оловянный солдатик, растерявший запчасти в щелях струхших полов.       Некогда он гордо маршировал в армии таких же солдатиков, а потом обнаружил себя никчемным рабом без права на собственную жизнь.       По этой протоптанной тропе Люциус стащил и сына… и жену.       И вот он снова поступает так же с девушкой, что всегда выбирала свет, что смогла пронести искорки этого света через всю министерскую шваль. С той, что гордо переступила порог его дома после всех ужасов войны.       Хрупкая молодая девушка с силой настоящей ведьмы. О, Люциус помнит как по стенам Мэнора прокатилась вибрация её магии. Как неукротимый лесной пожар она стояла перед ним, пытаясь заточить это пламя в каменную маску. А ему казалось, что одним лишь своим присутствием она способна выжечь все сдерживающие чары Министерства.       Если бы эти олухи из Министерства способны были осознать её силу… Но их невежество оберегало Гермиону от знакомства с наибольшим бичом этого мира – затаенной завистью.       Страхи кучки крыс – вот что диктовало правила бюрократической машины. Люциус так долго играл в эту игру, что и сам не был уверен, не стал ли одной из этих крыс.       Дыхание сбилось, удары наносились все жестче, но он не чувствовал боли, только ярость. Чистую, неукротимую ярость. По расчерченной шрамами груди стекали струйки пота, ступни сами перемещались с места на место, в ушах неистовый гул, зубы стиснуты до предела, из горла доносится прерывистое рычание. Будто уничтожение груши могло решить все его проблемы.       Перед глазами возникла картинка, где Гермиона узнаёт, что он снова погряз в играх Пожирателей.       Пальцы рук онемели, а по позвоночнику пробежали отголоски ночного кошмара.       Чем это будет? Болью? Злостью? Разочарованием? Быть может отвращением?       Но очевидно одно – она уйдёт. Так же безапелляционно, как и вошла в его жизнь. Она не спрашивала разрешения, не искала одобрения, даже не ожидала поддержки во всем, за что бралась. Идти против течения было скорее её природой, нежели выбором. И уйдёт она так же безвозвратно.       Без неё дом и правда превратится в помпезный склеп.       Сколько ещё он сможет держать её на расстоянии от всей этой истории с хроноворотом, особенно если учесть, что она одна из пяти ныне живущих волшебников умеющих им пользоваться.       Люциусу бы взвыть, но горло осипло.       Вспомнилась их дуэль у пруда, растрёпанные кудри, полыхающая в её глазах ярость. Казалось, ещё немного и она бросит Непростительное. О, она могла бы. Не просто могла бы, она бы этого даже не осознала, если бы не одно но… То, что Малфою показалось испепеляющим пламенем, было скорее огнём Феникса. Её собственная добродетель и держала в узде бунтарскую природу её сил.       Люциус видел в этом нечто большее, чем обыденную сдержанность. Нет, скорее естественность женского начала. Истинное очарование силы творить что-то новое, ей претила тьма разрушений.       Он и рад бы рассчитывать на Круцио из её уст, но вряд ли удостоится даже этой чести.       Он остановился, хватая воздух. Прислонился лбом к горячей от его ударов груше. Ему нужно перевести дыхание, правильно расположить ловушку, как он делал множество раз, и всё закончится так, как нужно ему, – Аврорат получит парочку разыскиваемых Пожирателей, а Малфой… его имя нигде и не прозвучит. Нет-нет, это абсолютно неразумно. Слишком много ненадежных союзов, чтобы остаться в тени. Но он мог сотрудничать с Аврорами с целью обелить своё имя. Что там говорил Кингсли? Кажется: «Консультант Министерства по вопросам кровной магии» или что-то в этом духе.       Странно, но мысль об Азкабане посетила Люциуса только сейчас. Сколько раз он уже успел нарушить условия предписанные его освобождению? Вероятно, вчерашняя встреча с Руквудом была не последней в этом списке. Но Малфоя больше всего беспокоило не Министерство…       И сколько бы интуиция не орала ему заканчивать с прятками и просто поговорить с Грейнджер, Люциус оставался глух и слеп, напрочь отметая любые доводы рассудка.

***

      Мелкие капли дождя барабанили в окна. Тихонько потрескивал зачарованный огонь в камине. На журнальном столике красовался свежий букет ещё мокрых от дождя роз – Тинки нравилось баловать её подобными мелочами. Рядом с вазой лежал свежий выпуск Пророка и несколько писем.       Тучи затягивали небосвод до самого горизонта. Осенняя хандра будто окутала пейзаж за окном.       Грейнджер проснулась в какой-то необъяснимой меланхолии. Она потянулась за халатом и, конечно же, он лежал там, где и должен был, но именно сейчас этот простой факт показался ей странным.       Гермиона подошла к окну, мельком глянув на министерские письма. Сердце сжимал беспричинный страх. Осень. Моргана его дери, уже осень.       Она будто проснулась от долгого сна, и, вынырнув из оцепенения, начала озираться по сторонам. О, Грейнджер в точности знала, что где лежит. Помнила трагичную историю вазы, в которой сейчас так гармонично благоухали садовые розы. Знала, что эльфы подадут на завтрак и обед. Не совсем понятно, по какой причине, но она помнила, что завтра у Люциуса Малфоя встреча с архитектором. Она знала пароль от скрытой секции библиотеки. А ещё ей было ведомо, что хозяин этого дома ненавидит использовать черные чернила, что абсолютно странно. И дело ведь не в чернилах.       Когда в последний раз она была в своей квартире?!       Грейнджер отпила воды и тихонько опустилась в кресло. Как по волшебству, перед ней появился Тинки и с улыбкой протянул: – Доброго утра, госпожа, – он хлопнул в ладоши, и на столике появился поднос с ароматным чаем, – сегодня прохладно, мисс. – Д-да, – несколько задумчиво протянула Гермиона, – где Люциус? – по-прежнему не отводя взгляд от окна. – Мастер не покидал особняк, но Тинки не знает точно, где он. Если мисс желает, то Тинки найдёт Мастера Люциуса, – настороженно приглядываясь к её странному состоянию, пролепетал домовик, – с мисс всё в порядке? – почти шепотом добавил он.       Грейнджер не ответила, лишь продолжила машинально перебирать пальцами бусины на браслете. – Да, пожалуйста, – тихо сказала она, будто взяла себя в руки, и ободряюще посмотрела на взволнованного эльфа, – у меня сегодня встреча с родителями, нужно ещё собраться. – Конечно, мисс, – оживился Тинки, – мне подготовить м-магловские вещи? – он замялся, с тревогой заглядывая ей в глаза, но все же продолжил, – может что-то принести, или приготовить? – Ты знаешь, Тинки, что ты лучший эльф во всём мире? – Улыбнулась она и озорно подмигнула домовику, заметив его переживания.       О, Тинки моментально превратился в самого красного эльфа во всём мире, что, конечно же, необычайно позабавило Гермиону. Домовик от стыда так и не смог оторвать глаза от пола, то и дело всё сильнее натягивая уши на подбородке. – Я-я-яб-яблочный пирог? – пропищал он. – Блестящая идея, и я хочу, чтобы ты знал, – я очень благодарна за всё, что ты делаешь, – почему-то именно сейчас Гермионе показалось это безумно важным. – Тинки нравится делать свою работу, у Тинки такая госпожа, – невнятно лепетало маленькое существо, – Тинки всё-всё сделает.

***

      Ещё какое-то время Гермиона обдумывала незавершённый рабочий проект и предстоящую встречу с родителями.       После возвращения памяти, родители с большим пониманием отнестись ко всему случившемуся, но некое напряжение всё же присутствовало в их общении. Видя её состояние после Победы, они всячески пытались поддержать дочь, но Гермиона сама держалась отстраненно, будто её присутствие по-прежнему могло навредить им.       И сколько бы она ни пыталась подавить это ужасное ощущение отчуждения от самых близких ей людей, выходило довольно плохо. Ей было неважно простили ли они – она не могла простить себя.       Грейнджер натянуто улыбалась, рассказывала об успехах на работе, некоторых новостях волшебного мира и никогда не жаловалась. Мама с молчаливой грустью кивала, а отец старался шутить и поддерживать незамысловатые беседы.       Всякий раз Гермиона обязательно брала с собой кого-то из друзей, пытаясь таким образом избежать разговора по душам. Она уже просила прощения, говорила как виновата перед ними, но всего этого казалось недостаточно. Будто что-то невысказанное осталось между ними, что-то, что могло разрушить их хрупкое общение.       Она больше не была той светлой, милой девочкой, что бесконечно упрашивала отца прочитать ещё одну страничку на ночь. Больше не была умницей-отличницей, гордостью родителей. Она стала той, что предала их доверие. Выросла… но не той, кем они надеялись её увидеть.       Вот что Гермиона по-прежнему боялась услышать, вот почему так отчаянно избегала оставаться с ними наедине.       Время шло, и их терпение и тепло притупило страхи Грейнджер, но тревога так и сводила ей живот перед каждой такой встречей.       В повисшей тишине спальни дверная ручка щёлкнула как-то уж слишком громко. В комнату вошёл Люциус, промакивая шею и грудь небольшим полотенцем.       На мгновение Гермиона уловила на его лице непонятную тревогу, но списала всё на собственное настроение. – Доброе утро, соня, – усмехнулся Малфой, продолжив стирать с тела крупные капли пота, – Тинки сказал, у тебя сегодня запланирована встреча с родителями.       Несколько влажных белых прядей выбились из тугого пучка на затылке, обрамляя лицо. Он подошёл ближе, наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, но в последний момент передумал и чмокнул в нос, коротко хмыкнув на ее утреннюю кротость. Грейнджер приподняла лицо навстречу и легонько прихватила его солоноватую нижнюю губу. Люциус усмехнулся в этот короткий поцелуй. – Мне нужно в душ, – шёпотом, будто тайну, – боюсь, запах от меня даже розы не способны затмить, – он мазнул носом о её, и сразу же направился к ванной.       И, возможно, Гермиона бы поверила в эту непринуждённую игру, если бы не одно но – его глаза. Они потемнели до оттенка хорошо знакомой ей ртути – он злился. – Что случилось? – спокойно, но безапелляционно раздалось за его спиной.       Малфой остановился слишком резко, даже несколько нервно. Рука с полотенцем застыла на полпути. А затем медленно повернулся, на его лице застыла изумленная ухмылка, бровь приподнята. Он посмотрел на Гермиону в упор, а затем облизнул губы.       Именно такая притихшая, даже несколько отстраненная, она ему казалась куда более непредсказуемой. Фраза из ее школьной характеристики “эффективно усваивает большие объемы информации” абсолютно точно соответствовала истине. А когда-то в далеком прошлом он позволил себе лишь презрительно фыркнуть в ответ на прочитанное.       Их игра в гляделки могла бы продолжаться вечность, но, видя его напряжение, Грейнджер решила показательно отвлечься на письма. – Кошмары, – сипло выдавил Люциус, в его тоне читалось что-то среднее между неверием и восхищением, – иногда меня всё ещё мучают кошмары. – Мм… – коротко протянула Гермиона, – если захочешь поговорить об этом… – О, нет, только не о прекрасных деньках в Азкабане, – быстро отшутился он. – Знаешь, у меня такое предчувствие, – она замялась, переводя взгляд на крупные капли дождя, барабанящие по стеклу, – наверное глупости, осенняя меланхолия. – Попыталась себя одёрнуть она. – Что тебя беспокоит? – Малфой заметно расслабился, – Это из-за встречи? – Возможно, – её глаза наполнились печалью, – мне сложно с ними видеться.       Люциус вернулся к креслу и сел на край журнального стола напротив Гермионы. Простые хлопковые штаны, всё ещё сохранившие влагу осеннего дождя, плотно обхватили голени. На шее красовалось клеймо Азкабана; на предплечье выцветшая, утратившая четкие очертания метка, сейчас скорее походившая на уродливый шрам от ожога. Его ладонь аккуратно опустилась на её щёку, успокаивающе поглаживая большим пальцем. – Знаю, – он вздохнул, а затем ответил на застывший в её взгляде вопрос, – я был тем Пожирателем, что нашёл твой дом первым.       На его лице проступило напряжение, но Малфой смотрел ей в глаза, как бы ни хотелось отвернуться. – Что сказать, я был хорошей гончей, – он вздохнул и потёр лицо, пытаясь избавиться от напряжения, – исходя из того, что твоя магия ещё легко читалась в доме, прошло не больше пары дней. И… яснее Обливиэйта считывалась только твоя боль. Я… я очень хорошо помню тот момент.       Люциус умолк и машинально коснулся одного из шрамов на ключице. Одного из тех шрамов, что неустанно напоминали ему о тех немногих правильных решениях принятых им. – Но ты должна понимать, что твой поступок был не просто правильным – он был единственным верным. Охота велась беспощадно, Волан-де-Морт не жалел ресурсов на поиски. После меня дом перелопатили минимум трижды, в надежде найти хоть что-нибудь. – Почему? – спокойно, даже слишком, и на его непонимание добавила, – почему ты не рассказал? Вы бы успели… ну – поймать их…       Малфой нахмурился, будто услышал что-то абсолютно невразумительное. – Без тебя у Поттера не было шансов, – он сказал это так буднично, будто прописную истину, и скривившись добавил, – а у Драко не было бы запасного варианта без Поттера.       О, наверное, Гермиона никогда не позволяла себе так хохотать над событиями того периода. Казалось, сами стены усиливали её заливистый смех.       Она откинулась в кресле, из ее красивых медовых глаз скатилось несколько непрошенных слезинок, но звонкий смех звучал как облегчение, тонко прошитое нитью горьковатого веселья. Свободный рукав халата шелковым ручьем скатился к локотку от того, что она прикрыла рот ладонью, открывшиеся камни браслета переливались в слабом свете камина.       Ведомый чем-то несвойственным ему, Люциус мягко опустил руку на оголившуюся из-под халата хрупкую коленку. Он смотрел на нее, будто видел ее впервые. Смех стих, но на щеке по-прежнему виднелась ямочка. Плавная волна волос ниспала на одно плечо, острые ключицы проступающие сквозь тонкое кружево.       Когда-то, в прошлой жизни, ему нравилось рисовать…       Малфой откашлялся, поднимаясь, и, нависнув над успевшей успокоиться Гермионой, хрипло прошептал: - Роскошь тебе к лицу, - и уже на пути к ванной добавил, - подбери мне костюм, пожалуйста.       Щёлкнул замок на двери в ванную, и Грейнджер спокойно хмыкнула потоку собственных мыслей – им предстоит непростой разговор.       Как бы её саму ни страшила перспектива подобного разговора, она хорошо понимала, что этого не избежать. Иначе их странный союз превратится в… в «абсурдную глупость».       Она мысленно поставила точку в несуществующей пометке и цокнула ноготком по быльцу кресла, будто одобрив этот план.       Усмехнувшись тому, насколько по-Грейнджеровски это выглядит, Гермиона взяла себя в руки. Хоть что-то осталось в ней неизменным, и это, вероятно, хороший знак.

***

      Люциус стоял под теплой водой, опустив голову и уперевшись предплечьями о холодный кафель. Хоровод мыслей и планов не позволял продохнуть всё утро, но сейчас он просто глуповато улыбался с закрытыми глазами и старался не думать о том, как по-дурацки это выглядит.       Кто и когда в последний раз смог поймать его на фальши?       Малфою пришлось изрядно покопаться в воспоминаниях. Ему казалось, он отточил это умение до идеала. Темный Лорд, Пожиратели, деловые партнёры и конкуренты, Отец, Белла, Нарцисса, Драко… Он перебирал воспоминание за воспоминанием.       На секунду Люциус ощутил приступ паники, как в далёком детстве, будучи пойманным с поличным на месте только что совершённой шалости.       Он и сам не понимал почему, но это казалось безумно важным и в то же время забавным.       А этот взгляд. В её глазах играла терпкость виски. Она не пыталась что-то доказывать. Мягкая, но не приемлющая увиливаний. Сотканная из противоречий.       И всё же, он теряет навык, или она слишком хороша?       Его улыбка стала шире – о, она прекрасна. С этим Люциус не стал бы спорить.       Он потянулся за полотенцем, в нос ударил хорошо знакомый запах. На раковине лежал открытый тюбик с золотым цветком. Иногда ему казалось что у Гермионы их несколько, разбросанных по всему дому. Он даже попытался подсчитать, но оказалось, что тюбик всего один. Вполне себе обычный магловский тюбик волшебно перемещающийся за своей хозяйкой по всему поместью.

***

      Малфой вышел из ванной, когда Гермиона возилась в гардеробной, что-то тихо напевая. На кровати лежал тёмно-серый костюм, на столике открытый блокнот с несколькими пометками. Некоторые из них были подчёркнуты красным, что заставило Люциуса опрометчиво податься вперёд. Но неосмотрительность данного порыва не была оставлена хозяйкой блокнота без внимания. И сразу же за его спиной раздалось тихое покашливание. – Ох, как же там было, – Гермиона показательно приложила палец к губам, с издёвкой глядя на полуобернувшегося Люциуса, – хм, кажется так – «совместный секс ещё не даёт вам права рыться в моих личных вещах», мистер Малфой.       Она показательно щёлкнула пальцами, захлопывая тетрадь невербальным заклинанием и откровенно ухмыляясь.       Хитрый прищур и сдержанная улыбка на лице Люциуса сменились неистовым хохотом, ему даже показалось, что тот болезненный узел в груди куда-то исчез. В следующую секунду он резко потянул Грейнджер на себя и крепко прижал. – Салазар, какая злопамятность, – сипло, через смех выдавил он, – кажется, ты превращаешься в полноправную миссис Малфой. – Что вы? – елейно пропела Гермиона, выводя пальцем узоры на его груди, – я по прежнему искренне считаю, что мне очень далеко до вас, мистер Малфой, как в манипулятивности, так и в нарциссизме. – Правда? – хитро прищурившись, он посмотрел на неё сверху вниз, а затем придержал двумя пальцами за подбородок, – А я вот поспорил бы с этим. – Ну, суди сам, это ты, не спрашивая, спихнул управление поместьем и эльфами на эмм… меня. – Грейнджер по-прежнему избегала давать определение их отношениям. Она приподняла бровь и надула губы, будто говоря «да-да, это не пройдет тебе даром». – Ах, вот оно что, – Люциус сильнее прижал её к себе, – а не ты ли, Милая моя, доказывала мне, что я изверг и ужасно обращаюсь с эльфами? – Но так и есть, – она нахмурила брови и ткнула его пальцем. – Я всего лишь признал свои недостатки и сделал для эльфов лучшее, что мог, – он ухмыльнулся, – а поместье – приятный бонус. Так что я сделал то, чего хотела ты. И могу честно сказать – кажется, эльфы счастливы. А ты? – А мне, кажется, ты хитро заимел бесплатного сотрудника, – Гермиона снова показательно ткнула его пальцем. – Да? Заплати я тебе – и ты обиделась бы значительно больше. Грейнджер опять сморщила нос и покачала головой, признавая поражение. – И всё же! – она подняла палец вверх, – это не я вламывалась к тебе в кабинет, указывая, что делать и манипулируя сведениями о беглом Пожирателе. Вот! – И не ты грозилась вернуть меня в Азкабан, и не ты хлопала дверью моего кабинета в желании забрать эльфа, который тебе понравился, и, конечно, это не ты решила завернуть дело в Аврорате, которое, осмелюсь уточнить, все хотели списать, на несчастный случай, – Люциус назидательно и максимально едко сделал акцент на слове «все», – пришла ко мне. Абсолютно уверен, ты нисколько ни полагалась на мои связи. – Ай! – Грейнджер хлопнула его ладонью, – это другое… – О, а как же, – Малфой закатил глаза, – это ведь «Ради высшего блага!», как и то, что, прося новую партию ингредиентов для Лонгботтома, ты обязательно садишься ко мне на руки. Но это тоже из благих побуждений. – Ехидно процедил Люциус напоследок.       Гермиона была уверена, что из дальнего угла комнаты услышала тихое злорадное хихиканье.       Она метнула злой взгляд на зеркало, но то уже успело выровнять отражение, будто ничего и не было. – Будто тебе было не выгодно завернуть дело миссис Блэр, – надуто проворчав, Грейнджер нарочито ткнула мужскую рубашку Малфою в руки. – Но, Дорогая, – накинув рубашку на плечи, Люциус протянул ей руку с запонкой, – тебя ведь не смутило, что ради того, что ты считала правильным, ты перевернула вверх дном все порядки Аврората, переступила через голову прямого начальника и вступила в «сговор» с бывшим Пожирателем, попытавшись давить служебным положением, а когда не вышло… – на его лице застыла торжествующая ухмылка. – Люциус Абракас Малфой! Фу! Нет! – от возмущения Гермиона даже хлопнула в ладоши, – я не спала с тобой ради продвижения дела! Мерзость какая! – Ну уж я надеюсь, – он изо всех сил пытался сдерживать смех, – а то это можно было бы истолковать, как принуждение к интиму заключённого и… – Мерлин Всемогущий! Какая же ты тварь! – Грейнджер метнула в него второй запонкой, – Видит Бог, Малфой, тебя не убьют Пожиратели или Авроры! Только попробуй заявить мне ещё раз что-то подобное – и о встрече с Дементором тебе доведётся только мечтать! – зло выплюнула она, даже рыкнув напоследок в порыве праведной ярости.       Призвав упавшую запонку, Люциус прижал Гермиону спиной к себе. Ещё какое-то время она сквозь зубы цедила все не самые лестные эпитеты, касаемо его, может, и впрямь довольно мерзкой натуры, но Малфой думал о своем.       Эта спальня принадлежала ему с самого детства. Она менялась по мере его взросления. И, конечно, бумаги, письма и документы стали её частью очень давно. Наверное, ещё со времён Хогвартса. Потом брак с Нарциссой. Что он смыслил в семейной жизни в семнадцать? Да ничего. А подражать примеру отца желания не возникало. Но он строил «что-то», опираясь на интуицию и правила, коих было не счесть. А спальня… спальня оставалась неизменной.       Всё те же оттенки, массивная мебель, порядок и… тишина. Здесь всегда было тихо и прохладно. Комфортно.       И вот, всё перевернулось вверх тормашками. Она осталась на ночь. Всего на одну, ничего не значащую ночь, но пришлось разжечь камин, иначе её фарфоровая кожа то и дело покрывалась мурашками, и… Он не смог бы вспомнить было ли ему не по себе от этого, ведь в голове творился настоящий кавардак.       Она спала в его постели и выглядела настолько органично, что ему подумалось будто предыдущие годы ему померещились. Ничего необычного. Но он только минут пять соображал, как ему положить руку. А потом… потом она сама во сне перевернулась и так идеально уместилась на его плече, что он просто боялся пошевелиться.       Сколько он тогда не спал? До самого рассвета, когда серое утро всё же победило над хороводом упрямых мыслей.       За девятнадцать лет семейной жизни ему бы в голову не пришло остаться на ночь в спальне Нарциссы. И уж точно она бы не осталась здесь.       Моргана, эта спальня видела его пьяным, израненным, блюющим, плачущим, измотанным и бесспорно счастливым, особенно в ту ночь, когда родился Драко. Да, в этом кресле он и просидел с ним на руках до самого утра, чтобы Нарцисса хоть немного отошла после ужасно тяжёлых родов. Он так и не выпустил его из рук той ночью – крошечного и беззащитного. Что-то рассказывал и давал клятвы, которые позже нарушит… Как же давно это было.       Но вот сейчас эта спальня была точно такой, как и прежде, и в то же время абсолютно другой. Бумаги на столе – не его. Разбросанные на подоконнике лакомства для сов. Цветы! И такая сердитая Грейнджер. Точно! Он чуть не хлопнул себя ладонью по лбу – она же злится.       Всё ещё не до конца вынырнув из внутренних рассуждений, Люциус по инерции покрепче прижал её к себе и шумно втянул воздух, зарывшись носом в водопад её кудрей на макушке.       Грейнджер умолкла моментально, ему и самому показалось это слишком интимным. Наступила неловкая тишина. Только спустя несколько секунд Малфой сообразил, что она не достаёт до пола и аккуратно отпустил.       Гермиона обернулась не сразу, а он хотел что-то сказать, но не мог вспомнить точно, что конкретно её так взбесило.       С хлопком эльф принес поднос с его утренним кофе и, ничего лучше не придумав, он сказал: – Спасибо, – это было фиаско.