Тихая нежность...

      Иван не верил своему счастью.       На соседней подушке безмятежным сном спал Артур. Нерешительные лучи восходящего солнца, робко проникая в комнату, терялись в его растрёпанных волосах; черты лица, и даже знаменитые «вечно-хмурые» брови, были расслаблены, тонкие губы слегка приоткрылись во сне, немного забавно и как-то по-детски. В довершение этой умильно-умиротворённой картины не хватало только заметить, что спал Кёркланд не в чём-либо, а в одной из старых футболок Брагинского…       Ивану хотелось и боязно было к нему прикоснуться: у Артура слишком чуткий сон по утрам. Разрушить идиллию просто, восстановить потом — невозможно. Предприняв попытку заново уснуть и почувствовав, что сделать это никак не удастся, Брагинский как можно осторожнее выбрался из чужих, уютных объятий, переворачиваясь на спину и устремляя глаза в потолок.       Он бы с радостью продолжил любоваться спящим, если бы тот не имел способности чувствовать на себе посторонний взгляд даже сквозь сон.       На тумбочке негромко тикали часы. Солнечные лучи постепенно становились всё смелее: заглядывали в лица, игрались между собой на стенах. На подоконник приземлилась синица; попрыгав из угла в угол и ничего не найдя, она мельком посмотрела в окно и отправилась дальше. «Похолодает, — машинально подумал Иван. — Нужно будет повесить кормушку…». В целом, было необычайно спокойно и тихо. Настолько, что Брагинскому с трудом верилось в то, что это не сон.       Подумать только: после всего пережитого они сейчас вместе. Вот так просто, без каких-либо интриг и хитростей. Столько лет вражды, столько лет непонимания, а теперь…       Вдруг Кёркланд недовольно зашевелился. Не открывая глаз, он освободил одну руку из «пут» одеяла, принимаясь шарить ею перед собой. Иван несколько секунд с интересом наблюдал за ним, а затем, не удержавшись, добродушно усмехнулся и подвинулся ближе. Артур тут же нашёл его и, чуть нахмурившись и закряхтев, в ответ подвинулся ещё ближе, прижимаясь к Брагинскому всем телом, кладя голову ему на плечо, закидывая на его ногу свою и снова затихая. «Замёрз, наверное», — рассудил Иван, хотя в комнате — тем более под одеялом — не было холодно. Улыбка ещё не сходила с его лица; полу-осознанный поступок Кёркланда вызвал у него столь сильный прилив нежности, что он не утерпел и, вопреки прежнему желанию не тревожить спящего, аккуратно приобнял его и мягко поцеловал в лоб. Артур слабо улыбнулся сквозь дремоту…       Какое-то время они лежали так. Брагинский прикрыл было глаза, повторно пытаясь уснуть (что у него, на этот раз, почти получилось), однако Кёркланд распорядился иначе: как и ранее Иван, он вскоре осознал, что, несмотря на всё имевшееся желание, вернуться в царство Морфея у него уже не выйдет, а потому лежать дальше не имеет никакого смысла. Поворочавшись ещё немного из-за нежелания принимать «суровую» действительность, Артур, наконец, обречённо вздохнул и открыл глаза, сперва не фокусируя взгляд ни на чём, затем лениво осматриваясь вокруг. — С добрым утром? — тихо произнёс Брагинский, принимаясь ласково поглаживать чужие плечи и снова целуя Кёркланда в лоб, совсем как маленького ребёнка. Он слишком хорошо знал, что в первые минуты после пробуждения Артур, как никогда, уязвим и растерян, и если не поддержать его в этот момент или, того хуже, сделать что-то не так — его настроение может испортиться на весь оставшийся день, что, в свою очередь, может в дальнейшем обернуться чем угодно… недобрым.       Кёркланд не ответил, обдумывая что-то с самим собой; Иван и не торопил его, давая время привести мысли в порядок. Наконец, хриплым ото сна голосом Артур также негромко сказал: — С добрым… — и, как-то неряшливо приложив губы к чужой щеке, переместился к краю кровати, свешивая ноги на пол, но не вставая, а снова погружаясь в раздумье.       Брагинский поднялся следом, обнимая его со спины, словно бы желая затащить обратно под одеяло. Кёркланд в ответ обхватил его руки своими, слегка поглаживая их. — Я когда-нибудь точно тебя прокляну… — вдруг пробормотал он, нарушая установившееся молчание. — Это за что же? — с улыбкой полюбопытствовал Иван, заранее догадываясь о том, каким будет ответ. — За привычку так рано вставать.       Артур указал пальцем на стоявшие на тумбочке часы: семь пятнадцать. «Не так уж и рано», — подумал Брагинский, но вслух сказал совершенно другое: — А если я испеку для тебя чего-нибудь вкусного? — примирительно спросил он, при этом хитро улыбнувшись. — Какой-нибудь пирог, например… или блинов… или лучше оладий… Если хочешь, я ещё могу достать баночку варенья…       Иван нарочно говорил это нараспев, мечтательным тоном, делая паузы, тем самым давя одновременно и на слабость Кёркланда к выпечке, и на его голодный желудок. Отнюдь не самый честный приём. Однако и подлым его нельзя было назвать. — Малиновое?.. — перебивая его, вдруг спросил Артур, прикрывая глаза и, судя по всему, представляя себе перечисленное. Улыбка Брагинского стала ещё шире. — Оно самое, — подтвердил он. — Ну так что? Я уже прощён? ~ — Если только на этот раз…       Иван негромко засмеялся, прижимая его к себе чуть крепче; Кёркланд же сперва сохранял вид серьёзный и немного даже отстранённый, однако, не удержался и вскоре тоже предался смеху. Отсмеявшись, они оба, не сговариваясь, взглянули друг на друга. «Не знаю, почему, но я люблю тебя», — невольно и внезапно подумал и тот, и другой, но ни один не озвучил мысль вслух. В этом и не было необходимости: в глазах обоих и так открыто читалась и безграничная нежность, и глубокая привязанность. Медленно, совершенно никуда не спеша, они соединили губы в мягком, долгом поцелуе…       И если это, взаправду, всего лишь наивный сон, то пусть ему не будет конца.