Единственный

Ванцзи переступает порог и идёт к центру комнаты, глядя прямо перед собой. Он не боится встретиться с Лань Цижэнем глазами, не боится увидеть в его взгляде глубокое разочарование, поселившееся там ещё три года назад, не боится его недовольства или гнева. Не боится, что дядя прочтёт что-то в его собственных глазах — даже Сичэнь, внимательный и заботливый настолько, что порой от этого становилось лишь больнее, не умел разглядеть всё, а дядя на его памяти никогда не отличался чуткостью. Лань Чжань просто не желает видеть его. Не желает быть здесь. Он вернулся в Облачные Глубины только вчера и весь вечер провёл с А-Юанем, а сейчас собирался встретить его сразу после занятий, что должны вот-вот закончиться. Чтобы провести вместе побольше времени, пока может, ведь завтра с рассветом снова отправляться в путь. Ванцзи останавливается напротив Лань Цижэня: — Приветствую, дядя, — и покорно замирает в поклоне. — Ванцзи, — Цижэнь вздыхает и добавляет: — Хватит, поднимайся, — говоря это, он и сам встаёт из-за столика, торопливо подходит и берёт его за локоть. Лань Чжань отмечает, что для дяди это странное поведение. Впрочем, ему всё равно. — Ванцзи, ты знаешь, почему я позвал тебя? — спрашивает Цижэнь, когда они оба уже расположились за тем же столиком. — Нет, — отвечает Ванцзи сразу. У него нет идей. Минуло чуть больше месяца с тех пор, как он самовольно покинул Ханьтань, и в прошлый раз — и единственный после его заточения — когда они разговаривали, Цижэнь вызвал его в Зал наказаний и, попеременно то бледнея, то краснея от злости, сухо велел возвращаться в пещеру. Это было на второй день — когда он узнал. После они несколько раз сталкивались во дворе, но не говорили друг другу ни слова — Ванцзи сдержанно кланялся, а Цижэнь кивал, хмуря брови и поджимая губы. Так что нет, Ванцзи не знает, зачем он вдруг понадобился дяде. Да ещё в личных покоях, а не в Зале наказаний. Это могло бы быть интересным, вот только... Ему не интересно больше ничто. Лишь «Расспрос» и А-Юань способны вызвать подобие этого чувства, но едва ли Лань Цижэнь собирается говорить о них. — Клану Лань нужен наследник, Ванцзи. Твой брат так занят делами главы, что совсем не находит времени завести семью. И если бы у тебя родился ребёнок… — У меня уже есть сын, — перебивает Лань Чжань, глядя Цижэню прямо в глаза. Тот вздрагивает, щурится. Ванцзи слышит, как тяжелеет его дыхание, кажется, даже различает, как скрипят зубы дяди. — Родной ребёнок, Ванцзи, — голос выдаёт одновременно раздражение и усталость. — Ты должен жениться. В Цайи… — Этого не будет, — снова перебивает Ванцзи и, не заботясь уже ни о каких правилах, резко поднимается. — Не будет. — Ванцзи! — Цижэнь поспешно встаёт следом, но Лань Чжань, не оборачиваясь, покидает его покои. *** Около девяти, когда он уже уложил А-Юаня — в собственной постели, установить отдельную Лань Чжань пока только собирается, — в дверь цзинши коротко стучат и, не дожидаясь ответа, входят. От ворвавшегося зимнего ветра огоньки свечей тревожно трепещут, но не гаснут. — Прости, я не сумел его отговорить. Ванцзи сидит на краю постели и всматривается в умиротворённое лицо сына, потому скорее слышит и чувствует, чем видит, как брат опускается на корточки рядом с ним. Ванцзи знает, что Сичэнь не смог бы переубедить дядю, как бы ни старался. Даже прямой запрет главы клана привёл бы только к ссоре — он мимолётно усмехается про себя: «Держать эмоции под контролем, да?» — но не заставил бы Лань Цижэня отказаться от этой идеи. Так что он не в обиде на брата и обозначает это привычным коротким «Мгм». Сичэнь вздыхает — будто бы облегчённо и вместе с тем печально. Несколько минут они сидят в тишине, а затем Ванцзи поворачивается к брату: — Как он? — чуть кивает на А-Юаня, не договаривая, что имеет в виду месяц своего отсутствия. — Спрашивал о тебе, — едва уловимо улыбается Сичэнь, но в лице его больше тревоги и беспокойства. Лань Чжань понимает, что брат, помимо прочего, имеет в виду. Но как он может остаться сейчас, если уже потерял три года? Слишком долгих три года. Пусть разум твердит, что искать бесполезно, он не поверит в это, пока не убедится сам. Пусть каждую ночь гуцинь молчит в ответ на его зов, он не отступится, пока не обыщет не только Безночный город, но и всю Поднебесную. Если на это уйдёт вся его жизнь — пускай. Как будто его жизнь теперь что-то значит. — Ванцзи, — брат касается его плеча, вырывая из размышлений. — Возвращайся скорее, — и взглядом указывает на А-Юаня, во сне доверчиво прильнувшего к руке Лань Чжаня, невольно, а может быть, угадав его мысли, напоминает — значит. Лань Чжань молчит долго, но в конце концов отвечает: — Вернусь. *** Исполняет обещание Ванцзи через два с половиной месяца. Он скитался бы дольше, но к кошмарам, что ещё в Ханьтань стали его привычными ночными спутниками, прибавились видения с плачущим А-Юанем. Лань Чжань не думал, что до сих пор способен испытывать боль, отличную от той, что заполнила всё его существо, когда… когда он не удержал Вэй Ина, позволил его ладони выскользнуть. Совершил самую страшную ошибку из целой череды. Но когда он проснулся и на внутренней стороне век всё ещё проступал образ заплаканного, искажённого страхом лица А-Юаня, его сердце заныло… иначе. Встретившись после разлуки, во дворе они приветствуют друг друга сдержанно — как и положено в Облачных Глубинах. Но стоит оказаться вдали от чужих глаз, и Лань Чжань сам останавливает сына и, сев на корточки, привлекает к себе. А-Юань, на секунду замерев, обхватывает его с такой силой, какой вовсе не ожидаешь от ребёнка его лет. И в груди Ванцзи снова вспыхивает боль — другая. Выждав несколько ударов сердца, он как умеет мягко отстраняет сына и спрашивает: — А-Юань в порядке? — Да, отец! — сияет тот и льнёт к руке, поглаживающей его по голове. Боль смешивается с мимолётной радостью и становится острее. Он слышит весёлый, обманчиво беззаботный голос: «Я его родил!» — Я… прости, — пугается вдруг А-Юань и даже отступает на шаг. — Простите, Ханьгуан-цзюнь! Лань Чжань вздрагивает и почти хмурится, прежде чем осознаёт, что сын испугался не собственных слов, а его реакции. Неужели рядом с А-Юанем ему не удаётся скрывать эмоции так же хорошо, как перед другими? Или сын слишком наблюдателен, слишком тонко его чувствует? Лань Чжань велит себе быть внимательнее, осторожнее. Он собирается улыбнуться, но вовремя понимает, что от его неуклюжей попытки, вероятно, будет только хуже. — А-Юань, — говорит он, положив руку тому на плечо, но дальше слова подобрать трудно. Однако они всё же находятся: — Для меня ты — сын. Я буду рад, если А-Юань станет звать меня отцом, — и он не врёт. Он действительно рад. Только без Вэй Ина — рядом или даже далеко, лишь бы живого — это ещё и ранит. Но он может стерпеть боль — хотя бы ради А-Юаня. Ради их сына. Пока Вэй Ин сам не скажет ему обратного, Лань Чжань будет считать А-Юаня их сыном. — Хорошо, отец, — А-Юань счастливо улыбается, и Лань Чжаню кажется, что в этот раз боль не так сильна. *** Когда от адепта, доставившего ему книги, Ванцзи узнаёт, что в Гусу прибыли «почётные гости», у него зарождается дурное предчувствие. Оно усиливается, когда вскоре приходит другой воспитанник и сообщает, что Лань Цижэнь велел Ванцзи через полчаса явиться в Пиршественный зал. Пиршественный зал использовался столь редко, а в последний раз так давно, что в Гусу даже не все помнили о его существовании. И такое событие — из ряда вон. Неспешно вышагивая извилистой дорожкой и едва замечая пение птиц, Ванцзи равнодушно размышляет, ради кого из прославленных заклинателей могли открыть двери, что были заперты долгие годы. Но разве бы он не знал, если бы к ним с визитом явился прославленный заклинатель? Так какой может быть повод? Ответ находится сразу, как Лань Чжань переступает порог зала. Ответ сидит за одним из столиков, встречается с ним взглядом и, стремительно краснея, тут же опускает глаза. Адептам — кто-то из них старше, кто-то младше, Ванцзи не помнит их имён, но знает, что все они из семьи Лю, — сидящим за другими столиками, явно неловко, но они держатся с достоинством. Дядя напряжённо следит за ним. Ванцзи на миг прикрывает глаза, чтобы совладать с поднявшимся волной гневом, а затем кланяется — как полагается. Выпрямившись, он замечает на лице Лань Цижэня удовлетворение, смешанное с облегчением, и заставляет себя заговорить: — Прошу меня простить, но меня ждут неотложные дела, — стремительно разворачивается и покидает Пиршественный зал. В спину доносится: «Ванцзи!», но он не оборачивается и не замедляет шага. Что-то внутри протестует против столь вопиющей непочтительности, однако он и так выбрал самое почтительное решение, которое придумал. Лань Чжань обрывает сомнения, не позволяя себе поддаться привычке следовать правилам, и оставляет Пиршественный зал позади. *** Лань Цижэнь приходит к нему сам — вечером, когда он занимается с А-Юанем каллиграфией. Как подобает, Ванцзи приглашает дядю внутрь и наливает чаю. Цижэнь берёт предложенную чашку, долго смотрит в неё — и ставит обратно, так и не отпив. Он тяжело вздыхает, прежде чем заговорить: — Ванцзи, ты всегда был лучшим моим учеником, но даже лучшие иногда оступаются, особенно если их к этому подталкивают другие, — Ванцзи сжимает кулаки так сильно, что стриженные под корень ногти впиваются в кожу, а Цижэнь продолжает: — Пришло время тебе вернуться на правильный путь. Ты обманулся, но я знаю, ты сможешь… Но Лань Чжань не может слушать дальше и, в который раз нарушая правила, перебивает: — Я обманывался раньше. Слишком поздно понял, какой путь — на самом деле правильный. Цижэнь на мгновение прикрывает глаза, на скулах у него выступают желваки. — Ванцзи, — говорит он, и тон его звучит угрожающе, но за угрозой Ванцзи отчётливо слышит растерянность. — Ты должен… — Я не женюсь, дядя, — перебивает Лань Чжань — снова. Что бы Цижэнь ни собирался сказать прямо сейчас, он пришёл именно за этим, и Ванцзи не видит смысла тратить время на пустые разговоры. А-Юань уже наверняка закончил упражнение и ждёт, когда Лань Чжань проверит его. Цижэнь как будто собирается возразить, набирает в лёгкие воздуха — но затем просто выпускает его с тяжёлым вздохом и качает головой. Лань Чжаню даже кажется, что плечи дяди слегка опустились, хоть он и продолжает сидеть абсолютно ровно. Цижэнь молча поднимается и идёт к выходу, на пару секунд задерживаясь напротив стола, за которым занимается А-Юань. Уже на пороге он оборачивается: — Мы поговорим об этом позже, Ванцзи. Лань Чжань не отвечает. Когда дверь закрывается, он идёт к А-Юаню и садится рядом. — Очень хорошо, А-Юань, — хвалит он, внимательно рассматривая иероглифы. Линии уже уверенные, почти как у прилежных старших учеников, хотя А-Юаню ещё только семь. Он в самом деле справляется отлично. На миг Ванцзи становится страшно, что его сын, столь старательный, впитает правила так же глубоко, как он сам, будет следовать им так же слепо. А затем он решает, что не допустит этого, и мягко гладит А-Юаня по голове. — Почитаем? — спрашивает он, и А-Юань энергично кивает, будто и не устал за день: — Да, отец! В цзинши есть детские книги, но все они — поучительные истории о том, как важно соблюдать правила и быть почтительным. Лань Чжань не хочет открывать их сегодня, а может, и когда-либо ещё, потому говорит А-Юаню: — Тогда подожди, я скоро вернусь, — и уходит в библиотеку. На полках с художественной литературой он находит, пусть и не сразу, сборник с самыми обычными детскими сказками — подобные когда-то читала ему мать, и Лань Чжань с удивлением вспоминает, что любил их. Он надеется, что А-Юаню они тоже понравятся. Когда он пересекает главный зал библиотеки, приходит и другое воспоминание: Вэй Ин, ничуть не заботясь о том, что должен отрабатывать наказание, беззастенчиво отвлекает его от чтения и вручает портрет. Ванцзи резко останавливается, оборачивается. Восстановленная комната выглядит почти так же, как до пожара, и в тенях Лань Чжаню видится силуэт Вэй Ин точно там, где он стоял когда-то. Портрет… Как он мог забыть о нём? Сердце бьётся чаще, и Лань Чжань спешит к цзинши. А-Юань ждёт его уже в постели — своей собственной, и Лань Чжань смиряет нетерпение, садится рядом и начинает читать. Иногда он прерывается, чтобы показать сыну иероглифы, которых тот наверняка пока не знает. В простой, но с правилами никак не связанной истории таких оказывается на удивление немало. На середине второй сказки А-Юань засыпает, и Лань Чжань выдыхает с облегчением. Он любит это вечернее время с сыном, но сейчас стремится к другому. Задержавшись ещё на мгновение — не то в нерешительности, не то любуясь умиротворённым лицом сына, он откладывает книгу, делая мысленную пометку позже выписать незнакомые А-Юаню иероглифы, и идёт к полкам, расположенным в дальнем углу. Когда Вэни сожгли Облачные Глубины, его цзинши, стоящая в уединении, оказалась одним из немногих строений, что не пострадали. Тогда его горе было слишком сильным, чтобы сколько-нибудь обрадоваться этому, но теперь Ванцзи благодарен судьбе. С верхней полки он достаёт ящичек — тот покрыт пылью лишь слегка, хоть никто не открывал его очень давно. Лань Чжань снимает крышку и, затаив дыхание, убирает собственные немногочисленные рисунки. Под ними, на дне, лежит тот самый портрет. Бумага, предназначенная для тренировочного письма, пожелтела от времени, но в остальном сохранилась хорошо. Ванцзи всматривается в собственное лицо, изображённое чернилами, — Вэй Ин нарисовал его не безучастным и отстранённым, но безмятежным, поглощённым чтением. Сердце заходится. В самом ли деле он был таким? Позволял ли он когда-нибудь Вэй Ину увидеть, что чувствует на самом деле? И всё же, рассматривая цветок, Лань Чжань мимолётно улыбается. Никто другой бы и не представил его с цветами в волосах — а Вэй Ин нарисовал. Лань Чжаню хочется верить, что на это была особенная причина, и в то же время от одной только мысли его охватывает боль такой силы, что приходится опереться о стеллаж. Он зажмуривается и закусывает губу, проглатывая подступившие слёзы, а справившись с чувствами, складывает рисунки обратно в коробку и ставит её наверх. Только портрет забирает к столу, за которым работает, и кладёт к важным документам. Подставив свечу поближе, Лань Чжань долго выбирает кисть, берёт лист самой лучшей бумаги, неспешно разводит чернила, бережно и нежно проводит первую линию… Дядя может сколько угодно требовать от него вступить в брак, но есть только один человек, с которым Лань Чжань хотел бы отбить три свадебных поклона. Человек, чьи черты он сейчас рисует на бумаге, но никогда не сумеет изобразить так, как тот достоин. Человек, которого он не прекратит искать никогда.