You're the beat playing in my heart

Джисон замечает, что после той ночи кое-что изменилось. Сынмин больше не вздыхает над родинкой Хёнджина, находящейся под глазом, над родинкой, находящейся под губой, или другой любой родинкой старшего, и он бы начал нервничать, если бы изменилось что-то ещё, но этого не происходит. Сынмин по-прежнему счастлив и прилежен. Все тот же Сынмин. Он все еще просыпается за двадцать три минуты до утренних лекций, по-прежнему носит фиолетовую одежду по четвергам, потому что занимается этим с четырех лет, он все еще улыбается незнакомцам и домашним собакам на улицах. Сынмин все еще Сынмин, но без своего Хёнджина. И все хорошо – все в порядке – за исключением того, что Сынмин не Сынмин без Хёнджина. Джисон замечает это только тогда, когда через десять дней Феликс врывается в их комнату и скулит.       — Хёнджин – это не Хёнджин без Сынмина. Джисон быстро захлопывает дверь в свою комнату в общежитии, опасаясь, что громкий голос Феликса могут услышать, прежде чем усадить его и заставить говорить.       — Хёнджин сейчас такой унылый, — Феликс вздыхает, — А Хёнджин никогда не унывает. Он просто решает свои проблемы. Сони, помнишь тот раз, когда он полностью провалил свой тест? Он ни капельки не расстроился, он просто начал усерднее учиться и сдал его в следующий раз с отличным результатом, — Феликс вздыхает, надув губы, — Такое ощущение, что его нет. Говорить с ним – все равно, что разговаривать с кирпичной стеной. Вчера вечером я спросил его, не хочет ли он лапшу на ужин, а он сказал мне, что уже ел кофе. Ел! Кофе! Джисон хихикает, но он не может не расстроиться из-за этой новости. Хёнджин всегда был умным и внимательным мальчиком, но даже Джисон мог сказать по их немногим недавним встречам, что он превратился в нечто далекое и отчужденное.       — Нам нужно заставить их разобраться с этим дерьмом, — решительно говорит Джисон. Феликс только смотрит на него, — И быстро. Дело в том, что Джисон замышляет заговор против Сынмина, но обычно он замышляет заговор с Сынмином. Сынмин – тот, у кого есть мозги; а у Джисона много связей. Но когда Сынмина нет, Джисон идёт к следующему наиболее умному человеку, которого он знает – Чанбину. Трудно разработать план с Чанбином, когда губы старшего такие соблазнительные и всё, что хочет сделать Джисон, когда видит их – это прижаться к ним и целовать до тех пор, пока Чанбин не покраснеет и не начнёт задыхаться. Но так нельзя, и поэтому Джисон изо всех сил старается не смотреть никуда кроме глаз Чанбина, когда встречается с ним в библиотеке или просто на публике. Так они не будут делать непристойности. (Не то чтобы то, что они находились на публике когда-либо их останавливало, но Джисону нравится думать, что он рациональный, зрелый и немного более ответственный по сравнению с прошлой неделей.)       — Сынмин и Хёнджин страдают и они ведут себя очень глупо, — выпаливает он на одном дыхании. Чанбин слегка удивленно моргает, прежде чем (милая) ухмылка появляется на его лице.       — Малыш, — говорит старший и Джисон немного отвисает. Как он должен оставаться сосредоточенным, когда Чанбин так смотрит на него? — Я сказал тебе, что они сами во всем разберутся. Не вмешивайся.       — Но они избегают друг друга и в конечном итоге станут несчастными с другими людьми, если не поговорят! — восклицает Джисон походу слишком громко, ведь не просто так свирепый взгляд библиотекаря направлен на него. — Послушай, Сынмин – мастер по избеганию своих проблем, а Хёнджин уважает всё, что связано с Сынмином, поэтому, если мы не поторопимся, Сынмин в конечном итоге выйдет замуж за кого-то, кто не является Хёнджином, и заведёт троих детей, которые не будут принадлежать Хёнджину, а Хёнджин будет жить отшельником. Чанбин смеется и тянет Джисона к себе на колени, все еще нежно смотря на него.       — Я понимаю твое беспокойство, малыш, правда понимаю. Но они сами с этим справятся: они умные дети. Наше участие только будет мешать им, а может быть и иметь последствия. Ты же этого не хочешь? Джисон вздыхает, замечая, что у Чанбина серьёзное выражение лица, поэтому позволяет вопросу пока остаться без ответа и, наконец, позволяет глазам упасть на губы Чанбина и поцеловать их. Джисон не отказывается от своей миссии. Он думает об этом полдня, но затем видит, как в комнату входит радостный Сынмин и когда Джисон небрежно упоминает Хёнджина, Сынмин все ещё продолжает улыбаться и говорить о своём докладе, как будто эта тема даже не поднималась. Поэтому Джисон решает, что ему нужна помощь. Он думает о том, чтобы попросить помощи у Минхо, но Минхо серьезный ученик, у него наверняка не будет даже пяти свободных минут в день, поэтому он быстро бросает эту идею. Затем он думает о Чане, в которого Феликс точно не влюблен. Чан очень похож на Чанбина тем, что отказывается участвовать в чужих проблемах. Остались только Феликс и Чонин. Чонин еще ребёнок и, поэтому, в конечном итоге, его последний вариант – Феликс. Феликс. Когда Джисон говорит Феликсу, чтобы тот помог ему со сватовством, Феликс медленно моргает, а затем вопросительно указывает пальцем на свою грудь, как будто в комнате есть миллион других Феликсов.       — Да ты, — Джисон рычит, тоже разочарованный своим собственным решением, но при этом чувствуя, что другого выхода у них нет.       — Что, если, мы просто оставим их? — спрашивает Феликс, когда они вместе начинают составлять план. Джисон нахмурился, но прежде, чем он начал скулить о предательстве, Феликс продолжил: — Помнишь, как Чанбин-хен выгнал Сынмина из вашей комнаты, чтобы он мог ухаживать за тобой? Что, если, мы каким-то образом заставим Сынмина снова остаться в моей комнате, а я могу поспать на кровати Чана несколько дней, и он даже не заметит и ты можешь придумать какое-нибудь оправдание типа того, что Чанбин очень хотел уединиться с тобой на некоторое время. Тогда им придется поговорить. Джисон молчит, обдумывая эту идею. Она не плохая, на самом деле, она довольно гениальна, если ещё брать факт того, что это придумал Феликс, и это также лучшее, что они смогли придумать.       — Хорошо, — он пожимает плечами, — Я поговорю с Сынмином. К полному разочарованию Джисона, Сынмин более чем счастлив, что Чанбин будет некоторое время жить у них, пока у последнего протекает крыша (это было лучшее, что смог придумать Джисон, ладно?) На самом деле Сынмин даже казался взволнованным, как будто он хотел проводить время с Чанбином, но Джисон знает его слишком хорошо – и знает, что Сынмин в последнее время только и ищет чем бы отвлечься. Джисон приглашает Чанбина остаться на неделю и говорит ему притвориться, что у него протекает крыша, а поскольку Чанбин получит от своего парня если он не согласится, он легко соглашается. Но Джисон не сдается так легко, как Чанбин соглашается с его планом, он категорически отказывается сдаваться, и поэтому через десять минут он залезает на колени своего парня, одной рукой придерживает его за талию, а другой держит его правую щеку.       — Малыш, что… — начинает Чанбин, но Джисон продолжает целовать его, пока он не замолкает и наконец, не отвечает. Удовлетворение растет, когда он чувствует, как Чанбин начинает двигать бёдрами.       — Нужно, чтобы Сынмин ушёл, — Джисон говорит, как можно тише и он чувствует, как разочарованный вздох срывается с губ его парня, но больше никаких возражений он не говорит. Джисон просто сует руку в боксеры Чанбина и слышит, как захлопывается дверь в их комнату. Он смотрит на кровать напротив, с облегчением улыбаясь тому, что видит – подушки Сынмина и самого Сынмина нигде не видно.       — Чертова наглость… — ворчит Сынмин, толкая дверь в общежитие Хёнджина и Феликса, его подушка бьется о дверной косяк.       — Чт… — начинает Хёнджин, но едва успевает произнести слово, как Сынмин сердито ложится на свободную кровать Феликса.       — У них действительно хватило наглости начать трахаться, пока я был буквально в комнате, пытаясь заснуть. Бесстыдство, полный абсурд… — Сынмин продолжает бормотать проклятия себе под нос и Хёнджин не может не наблюдать за ним с нежностью. Он вспоминает, что примерно два часа назад, Феликс собрал небольшую сумку и пищал что-то насчет ночевки у Чана, и Хёнджин даже не думал зачем он это делает – пока не ворвался Сынмин. Теперь кусочки пазла встали на свои места. Джисон и Феликс предоставили ему открытую возможность на серебряном блюде, ему просто нужно правильно воспользоваться ею.       — Сынмин, — шепчет он, как только видит, что Сынмин укрыт простынями Феликса, бормотание стихло, но сменилось ворочанием. Сынмин не может спать без носков, и Хёнджин об этом знает, но он также знает, что Сынмин слишком внимателен к другим и не хочет доставлять им лишних хлопот.       — Сынмин, — Хёнджин пытается снова и Сынмин глубоко вздыхает.       — Что? — раздраженно спрашивает он.       — Надень носки, — говорит Хёнджин. — Надень носки и иди сюда. Шорох в другом конце комнаты на мгновение стихает, и Хёнджин боится, что Сынмин соберет свои вещи и пойдет спать в коридоре, но затем он слышит его снова. Тёплое тело ложится рядом с Хёнджином. Сынмин ложится лицом к Хёнджину, его глаза бегают повсюду, кроме глаз Хёнджина, и поэтому у него слегка кружится голова.       — Сынмин, — Хёнджин снова шепчет и Сынмин стонет.       — Перестань так повторять мое имя. Ты говоришь его слишком слащаво. Хёнджин хмурится.       — Минни. Сынмин снова вздыхает, но на этот раз не протестует.       — Минни, Минни, Минни, — поет Хёнджин, — Мы такие глупые. Очень глупые, — Сынмин ничего не говорит, только внимательно наблюдает за своим лучшим другом, и сердце Хёнджина сжимается от доверия в глазах Сынмина. Хёнджин молча поднимает палец, нежно прижимает его ко лбу Сынмина, прежде чем проследить вниз по наклону его носа и изгибу губ. Сынмин все еще молчит.       — Ты мне нравишься, Минни, — наконец выдыхает Хёнджин, — Ты мне так нравишься, что мои сердце и мышцы болят, — Сынмин слегка шевелится, но всё ещё ничего не говорит и не моргает. Это должно было быть нервирующим, даже пугающим, но единственное слово, которое Хёнджин может придумать, чтобы описать это чувство – изматывающе, — Ты мне нравился с тех пор, как мы были глупыми детьми, которые строили замки из грязи и короны из листьев. Ты мне нравишься… Ты мне очень нравишься… — Хёнджин замолкает. Он задыхается, чувствует подступающие слёзы и ком в горле, хотя не знает почему и, черт возьми, он правда хотел закончить свое признание без слёз, но это тяжело, очень тяжело, когда Сынмин тоже плачет и...       — Крепости, — Сынмин наконец говорит. — Это были не замки. Это были крепости. Хёнджин не знает, как ответить словами, и поэтому наклоняется вперед. Сынмин ждет – Сынмин всегда будет ждать его – и когда их губы соприкасаются, Хёнджин чувствует, что упустил очень много времени, потому что, если бы он знал, черт возьми, если бы он знал, что поцелуй Сынмина будет таким, он бы поцеловал его в тот день, когда они впервые встретились, он бы никогда не встречался с кем-либо из этих людей до колледжа, никогда бы даже не взглянул на кого-нибудь ещё.       — Подожди, подожди, — Хёнджин чувствует, что задыхается, но он должен знать и, поэтому, затаив дыхание, спрашивает. — Ты.. ты любишь меня, верно? Ты не просто...       — Ты мне нравишься, — говорит быстро, но нежно Сынмин. Он прижимает палец к нижней губе Хёнджина, — Ты мне нравишься больше, чем ты можешь представить. Хёнджин хочет начать спорить, хочет сказать Сынмину, что нет любви больше, чем его собственная, но губы Сынмина снова возвращаются к губам Хёнджина, и на этот раз он становится более уверенным, добавляет язык и немного зубов. Он делает это грязно, но Хёнджину наплевать, не тогда, когда вокруг него обвивается его мальчик, целует его, затаив дыхание, настойчиво и страстно, как будто кислород больше не нужен.

***

      — Я думаю, они спят. Джисон стонет и бьется головой о стену, затем снова стонет – на этот раз от боли. Он так старался, почему эти тупицы не могли уже признаться друг другу?       — Они очень тупые, — бормочет он Чанбину в шею. Рядом с собой он слышит хихиканье Чана и торопливый шепот Феликса.       — Они, по крайней мере, хотя бы могут спать в одной кровати? — тихо говорит Феликс, его голос полон оптимизмом, но Джисон качает головой, отказываясь от оптимизма.       — Они сами со всем разберутся, — говорит Чанбин, и Чан согласно кивает, — Я же тебе говорил.       — Они не сделают этого, — отвечает Джисон. — У них была такая возможность перед носом, но они все еще не воспользовались ею, что заставляет меня думать…       — Подождите, ребята, тише, — бормочет Чан. Он выглядел немного недовольным и сонным с тех пор, как Феликс потащил его по коридору, но он также отказывался уходить без Феликса, так что у него не было особого выбора – но теперь он внезапно выглядел совершенно проснувшимся. Джисон направляет на него непонимающий взгляд, — Ты слышал это? Это мягкий, очень мягкий всхлип. Джисон вздрагивает.       — Неужели Сынминни снится кошмар? — говорит он, когда у него срабатывают инстинкты соседа, — Утешь его, Хван! — он шепчет-кричит. Глаза Феликса внезапно расширяются, как и у Чанбина. Чан и Джисон напрягаются, невинно прислушиваясь.       — Я не... это не... Я не думаю, что это кошмар, Сон, — наконец шепчет Чанбин. Слышен низкий стук, будто изголовье бьется о стену. Джисон замирает.       — Вот дерьмо, — бормочет он ошеломленный, не зная, следует ли ему быть полностью возмущенным или необъяснимо счастливым. Прежде чем он успевает принять решение, Чанбин хватает его за руку и говорит: «Давай оставим их в покое на этот раз» и Джисон, решив, что все прошло довольно хорошо, позволяет ему увести себя. Джисон решает на следующий день, что все силы, что он потратил на план, прошли не зря, когда он сидит напротив Сынмина в кафетерии, описывая странные звуки, что он слышал по коридору, а щеки Сынмина полностью покрываются розовым румянцем.