Астрономия

«- Ты любишь боль, мы знаем. — Я причиняю боль. — Дорогая моя, ты всё еще думаешь, что есть разница?» «Сага о ведьмаке»       Порывы ветра кружили колючие снежинки на обледенелой площадке Астрономической башни, слегка заметенной снегом. Лили посмотрела вниз.       В голове вновь так некстати закрутилась дурацкая, слишком ироничная песня «Культа синей устрицы», в последние дни не оставлявшая её: «Все время, отпущенное нам, Подошло к концу».       Она подошла к краю ограждения. Поставила ногу на металлический прут, первый из четырех, через которые ей предстоит перелезть. Руки пристывали к поручням. Что ж, прыгнет она или сорвется случайно, не так уж важно. Можно было залезть в ванну с бритвой, но ей хотелось увидеть небо, даже если оно будет равномерно серым, затканным февральской снежной мглой. «Времена года не боятся смерти, Ветер, солнце и дождь не боятся смерти»       Так же будет лежать чистый холодный снег и дуть свежий ветер. Какое счастье дышать им, дышать в последний раз, всей грудью, но всё равно время от времени ощущать, как стеснило горло рыданиями… «и мы можем…»       Мы можем покончить с этой болью.       Она чувствовала, как замерзают на ветру ресницы, мокрые от слез, как они индевеют, покрываясь сверкающими белыми кристаллами.       Ей вспомнилась картинка из прошлого, сказочного, невероятного, как в морозный день Сев целует её щеки, согревая своим дыханием, и говорит, что она похожа на Герду в царстве Снежной Королевы. Её сердце в этот миг замирало от радости.       Интересно, он подумает, что она красивая, когда увидит её заиндевевшие ресницы и остановившийся взгляд?       «Он подумает! — ответил ей гнусный голос из глубины души, — конечно подумает, если ты не размозжишь свое смазливое личико о мостовую у подножия башни».       Ветер иголками колет её — она вышла без зимней мантии, без пальто и шарфа. Ветер тут, на вершине Астрономической башни играет её длинными волосами.       Астрономия. Звезда.       Но для звезд слишком рано, и её вдруг пронзила обида от понимания — звезд она никогда больше не увидит. Лили вздрогнула.       Она думала, что не успеет замерзнуть. Не важно. Скоро она уже не будет чувствовать холод.       Она перелезла через ограждение. Ей было страшно, но мысль о том, чтобы избавится от этого гнетущего ужаса направляла её движения. Слезы замерзали на щеках. Она дрожала и всхлипывала.       «Прости, мама. Прости, Петунья. Даже если ты не будешь грустить обо мне, я все равно люблю тебя».       «Сев… Без меня тебе будет лучше».       «Ну же, Лили. Остался только один шаг».       Она зажмурилась. Занесла ногу над пустотой и приготовилась оттолкнуться…       — Стой.       Уверенный знакомый голос был совсем рядом. Лили открыла глаза.       — Лили, не делай этого. Прошу.       Она увидела Джима Поттера прямо перед собой. Он парил в дюйме от неё на метле, и глядел в её глаза с испуганным, но и каким-то упрямым выражением на лице.       Ужасный стыд овладел ею. Он видел, что она хотела сделать. Теперь он считает её слабачкой. Впрочем, она и есть слабачка.       Смешно волноваться о том, что подумает Поттер, когда хочешь покончить с собой.       — Не надо, Джим, — всхлипнула она. — Хоть каплю жалости она заслужила.       — Надо, — упрямо сказал он, — я не дам тебе убить себя.       — Почему? — Спросила она. — Зачем я тебе?       — Потому, что ты мне дорога.       Она хрипло, лающе рассмеялась, всё ещё держась за ограждение. Сев сказал бы тоже самое. Он бы не отдал смерти свою любимую игрушку, которую так приятно изводить.       — Лили… Пожалуйста, пойдем. Пойдем со мной, — он моляще смотрел на неё. Она тупо глядела в его глаза, не понимая, зачем ему отговаривать её, когда в жизни больше нет ни света ни радости, ни выхода. Чего он хочет от неё, этот смешной Поттер?       — Возьми меня за руку, Лили. Ну же. Обещаю — всё будет хорошо.       Лили прикрыла глаза. «Ну же, крошка (не бойся смерти), Детка, возьми меня за руку (не бойся смерти). Мы сможем летать (не бойся смерти), Крошка, я твой мужчина.»       Она выкинула из головы горькие строки затверженной мелодии.       — Не обещай мне того, что не в твоей власти. Я больше не верю этой лжи.       — Ну и ладно. Верь во что хочешь, только пожалуйста, возьми меня за руку. Прошу тебя. Всё ещё можно исправить иначе. Есть другой выход.       — Какой? — шепнула она уже дрожащими от стужи губами. — Какой? Ничего не изменится. Всё кончено.       -Почему ты так думаешь? — Джеймс внимательно смотрел на неё, — это из-за твоего отца, да?       Она промолчала, зажмурив глаза. Она не хотела говорить правду. Пусть лучше думает, что это из-за смерти папы.       — Думаю, он хотел бы, чтобы ты жила. Я не знал его, но полагаю, он бы не обрадовался этому.       Джеймс не знал, насколько в цель били его слова. «Я не хотел бы, чтобы тебя нашли с дыркой в голове… Или как у вас, волшебников, убивают». При воспоминании об отце, щемящая боль накатывала на неё, сменяясь тупой ноющей болью — он был бы убит горем от того, что ты с собой сделала… Но он бы её не обвинил. Нет. Только не отец.       — Да, — шепнула она, протягивая руку, — да он хотел бы, чтобы я пошла с тобой.       Нет, это было не из-за гибели её отца в автокатастрофе. Просто без папы у неё стало ещё на одного близкого человека меньше. Он бы понял её, он бы не стал её упрекать за то, что она так долго терпела, как упрекнули бы мама или Петунья. Она никому не говорила, никогда, о своих сомнениях, страхах и чаяниях — о своей любви и о своей боли. О своем стыде.       Стыд — вот что теперь было всегда с ней. Он заставлял её выискивать презрение на лицах окружающих, тысячекратно задаваясь вопросом — заметили ли они пожелтевший синяк, замазанный тональным кремом. Заставляющее задаваться вопросом — сколько из них знают, и сколько из них считают её жалкой за то, что она не может найти в себе храбрости, чтобы это прекратить.       Что ж она попыталась покончить со всем.       Ей не дали.       Джеймс бережно подхватил её, и вместе они влетели в одно из окон замка. Она покосилась на него сквозь пелену слез, мало по малу ощущая прикосновение тепла. Поттер набросил на неё свою мантию, и она почувствовала от неё странный запах, будто бы дыма. Может Джим знал? Знал, что она пойдет на башню? Нет, она ведь и сама не знала. Но может, он догадывался, если знал остальное? Сколько он успел заметить?       Она подняла на него глаза, и встретилась взглядом с карими глазами за стеклами кривоватых очков. В них не было презрения, только недоумение, испуг. Он был растерян. Нет, он не знал. Он даже не догадывался. Он был в ужасе, застав её здесь. Он не знал, что и думать.       Это хорошо. Если он узнает — он сочтет её слабой. Жалкой.       — Лили… — Негромко сказал Джеймс. — Если ты захочешь рассказать — я готов слушать тебя. Если ты не хочешь говорить — я готов не задавать вопросов. Только не пугай меня так. Не думай об этом. Не пугай нас.       — Нас? Кого — нас?       — Нас всех. Гриффиндор. Мы тебя любим. И мы есть у тебя.       В этот момент она все-таки не выдержала и опомнилась рыдающей, безостановочно воющей у Джима на груди.       Он обнимал её осторожно, едва касаясь гладил по заснеженным волосам. Совсем не так как Сев, который прижимал бы её к себе, как сокровище. Как добычу.       Она не хотела этого на самом деле. Просто выхода не видела. ***       Северус шел по школе, разыскивая её, торопясь скорее найти драную Лили Эванс, мечась от надежды к отчаянию, от желания разорвать на клочки эту чертову суку за то, что так его изводит, так тревожит его, за то, что так себя ведет, за то что смеет так с ним поступать — и желанием никогда, никуда больше её от себя не отпускать, и благодарить судьбу или бога за то, что она нашлась, живая и здоровая. Только бы она нашлась. Просто предчувствие, но такое неотвязное, предчувствие беды гнало его вперед…       Полчаса тому назад он писал в блокноте одну запись за другой, со все меньшим перерывом, все более нетерпеливо. «Скажи где ты?» «Просто скажи, я не буду приходить если не хочешь» «Прошу тебя, ответь» «Любимая» «Лили» «Эванс, отзовись немедленно!» «Прости, если я тебя чем-то обидел». <i>«Лили, пожалуйста, ответь» <i>«Это не смешно. Ответь немедленно, или пожалеешь!» «Милая прошу тебя, ответь». «Я боюсь за тебя, прошу — отзовись!» «Можешь злится, но хотя бы дай знать, что с тобой всё в порядке».       Не выдержав, Северус отшвырнул бесполезную тетрадку и отправился рыскать по коридорам, ища её среди теней сизых февральских сумерек. Его снедала тревога.       Северус все яснее чувствовал, что с Лили что-то не так. Все чаще она слушала заумные пластинки «Культа синей устрицы», глядя в пустоту. Он находил её в классе и учинял выволочку, за то, что она не отвечает ему в тетради, и сидит черт знает где, пока она его ищет, но сегодня её там не было. Сейчас Северус обещал себе, что ни слова упрека не скажет ей, только бы она нашлась.       Последние месяцы Лили отстранялась в свой мир, и он не знал, как её оттуда вырвать, вернуть к себе, в реальность, в здесь и сейчас. Она отдалялась день за днём, будто уплывая от всего происходящего… Как его мать, перед тем как покончить с собой. Это пугало Северуса даже больше, чем он готов был себе признаться, но сейчас этот страх, от которого он так упорно отворачивался последние пару месяцев, встал перед ним в полный рост.       Он довел её. С ней что-то случилось.       И он не успел.       Каждый раз заворачивая за угол, он чувствовал, как время уходит.       Он терял её.       Сколько раз он обещал ей, что это в последний раз, что этого больше не повторится? А сколько раз он обещал это себе? Сколько раз мысленно клялся, что больше никогда не обидит её, что убережет её от всего этого дерьма, что так настырно лезло в их жизнь через него?       Один? Три? Десять? Сто?       И всякий раз в итоге все шло по пизде.       С его губ вновь срывалось «Ты накрасилась, как шлюха!», или «Значит, для меня можно не стараться?», или «Ты думаешь, нормально приходить ко мне с таким грустным еблом?», или «Не хочешь рассказать, о чем ты снова толковала с Поттером? Кажется, ты обещала больше с ним не говорить? Или тебе поебать на обещания, да, Лилс? Мне сделать так, чтобы ты это запомнила навсегда?», или «То есть спросить, что об этом думаю я тебе в голову не пришло?».       Северус бросал их ей в лицо, заставлял её оправдываться. Он знал, что Лили не заслуживает того, что на неё выплескивается, как кислота, но не мог удержать этих слов.       Что-то словно вело его, будто голос, откуда-то из прошлого, из самой глубины души призывал освободить его, дать волю рвать и метать. Сделать ей еще больнее, и обвинить в этом её саму — так чтобы она это признала. Потом он себя ненавидел. Но так на миг ему становилось легче. Это было ощущение силы — почти такое-же, как когда с остальными окружаешь жилье какого-нибудь ничего не подозревающего додика, и знаешь, что он заперт в своем же доме как кролик в клетке.       Северус знал, что иногда он с ней заходит слишком далеко. Как тогда, когда, выйдя из себя, запер её без палочки в классе, в наказание, на всю ночь, но остыв и опомнившись, вернулся… Или как когда ударил её, казалось бы не сильно, но теперь, она всякий раз закрывалась от него, стоило ему повысить голос… И это был не единственный раз. Или как когда толкнул её к стене, сжал её руку и выкрутил, заставив заверещать от боли. Каждый раз, как он видел тот пожелтевший синяк на её руке, замазанный тональным кремом, всё внутри у него переворачивалось, и обмирало.       Однажды Северус опомнился, прижимая её к покрывалу в слизеринской спальне, после того как она трижды сказала «нет», после того, как она хныкала и просила его остановится, она шептала что ей больно, она задыхалась, потому что слезы душили ее, а он прижимал её лицо к подушке, вцепившись в волосы, заламывая ей руку за спину, чувствуя болезненно сильную эрекцию, и отчаянный стук сердца… Он замер пораженный мыслью: «Что я делаю? Что я черт возьми с ней делаю?»       Ледяная волна ужаса окатила его.       Тогда он сразу отпустил её. Ждал, что она сорвется с места и убежит, но она лежала и только горько, безысходно плакала. Он стал утешать её, успокаивать, шептать, что это все не всерьез, а заодно сам пытался прийти в себя, опомниться, как после кошмарного сна. После того, как она ушла, он долго лежал без сна, все прокручивая в голове случившееся и ужасаясь — что, если бы он и правда сделал это? Если бы и правда её изнасиловал?       Он уже заставлял её, манипулируя её чувством вины, её влюбленностью, и в такие моменты ощущал подлую, предательскую радость, упивался чувством власти, пока она, например, сосала ему не поднимая глаз, или вздрагивала всем телом, лежа под ним, но не жаловалась…        …но он никогда не заламывал её вот так, по звериному жестоко и неожиданно.       И она? Что самое поганое, вполне можно было поставить на то, что, случись это, она бы его не бросила. Он бы разбил ей сердце, но она бы осталась. Лили уже слишком много стерпела, а сколько стерпит еще? Что стало сейчас последней каплей?       Нет, она должна его простить. Потому что она знает, что он, Северус, не может без неё, что он любит её… Что без неё он будет всё равно, что мертв. Лили не жестока, она милосердна, и она понимает его. Просто это… Временные трудности, вот и всё.       Когда пройдет война — это прекратится.       Рейды, ночные схватки с мракоборцами становились все более рискованными. Все более жестокими. Дела Пожирателей смерти… Он думал, что выше того, чтобы действительно проживать все происходящее, что он сильнее, циничнее, безжалостнее, но иногда ужас холодом поднимался из глубин души и шептал: «Прекрати это».       Это был пиздец. Ты, Северус, всегда об этом знал.       Этот голос изводил, а чувства, обостренные всем происходящим, прорывались вспышками ярости. Ночью, когда он был в маске и плаще, рядом с другими, в опасности, среди смерти и славы, вокруг становилось всё больше крови — и иногда ему чудилось, во сне и наяву, что он никак не может смыть её с себя всю, что где-то он да пропустил пятно, одну крошечную каплю, одну брызгу, и это увидят все. Это увидит Лили, и в ёё глазах появится тревога, тревога за него, и она попросит объяснить откуда тут эта кровь, а он будет, как болван, стоять, не в силах придумать отмазку.       Он едко высмеивал эту её тревогу, говорил что она как наседка, что она выдумывает себе страхи — только бы не объясняться с ней.       Но и отпустить её он не смел. Она так нужна была ему… Кто еще утешит его, кто своей нежностью прогонит его страх, освободит его от гнетущего чувства …вины?       Иногда он звал её среди ночи, и подолгу стоял с ней обнявшись, у портрета, чувствуя, как заживают раны, нанесенные ему где-то там в чуждом мире, а сердце щемило от любви к ней, к его Лили, с которой рядом так спокойно и хорошо. С которой можно было забыться.       Но неделя у него выдалась паршивая. Он подозревал, что внутренняя пружина удерживавшая Лили от безумств, могла не выдержать.       Она могла решить, что бросает его. (ха!) или решить рассказать кому-то. Или… что-то с собой сделать.       Потому он и написывал ей в блокнот, отчаянно, едва не плача, едва не воя от сжавших его нехороших предчувствий.       Он поднялся на Астрономическую башню и увидел цепочку следов, девичьих туфель, ведущих только в одну сторону и обрывающихся в пустоту, и не помня себя, устремился к краю, ожидая увидеть внизу её, застывшую, мертвую. От облегчения, когда этого не случилось, у него подогнулись колени, и он несколько минут старался отдышаться, повиснув на холодных перилах, а потом поторопился вниз и целую вечность блуждал, разыскивая хоть какие-нибудь следы страшного происшествия, пока не убедился, исходив все вдоль и поперек, что ничего не найдет, и замерзший возвратился к себе.       Заходя в спальню, он застыл возле порога — увидел пепел от сгоревшего блокнота, посреди прожженной в покрывале дыры, и сердце у него упало. Всё рухнуло. Холод настиг его.       …Какой холодной была вода в которой Розье топил ту шлюху.       Как она смешно отбивалась и отбрыкивалась, как слабо билась, шлепая руками по воде, и они все ржали и ухмылялись, но какая-то его часть холодела от ужаса. Что-то жуткое было в посиневшем лице под водой, в открывшемся в безмолвном крике рте. Тогда все они видели смерть, ощущали её холодное дыхание.       Так же как сейчас.       Не бойся жнеца. «Четыреста тысяч человек ежедневно. Не бойся крошка»       «Не бойся жнеца» — эта песню Лили ставила раз за разом, и он раздраженно вырубал чертов проигрыватель, потому что его нервировало то что он знал, она слушает ту музыку, как загипнотизированная, и боялся — однажды жнеца она и правда не испугается.