Кровь, чернила и слёзы

      Тони Старк уже давно смирился с тем, что у него нет второй половинки.       СМИ называли это возмездием. Их язвительный (хотя и не обязательно неправильный) анализ его характера подразумевал, что Тони просто не заслуживает второй половинки, а другая половина статей посвящалась обвинениям, что он преднамеренно убил соулмейта своим же оружием — якобы своеобразный извращённый суд Вселенной. Ещё один тип статей, чуть более циничный, ссылался на то, что Тони не способен настолько глубоко заботиться о другом человеке, чтобы отдавать предпочтение ему, а не самому себе.       В основном Тони старался не обращать внимания на разговоры об этом, запрограммировав Джарвиса на блокировку таких статей и уходя от интервьюеров, которые пересекали черту. Однако, будучи пьяным и не помня своей боли, порой он открывал эти статьи.       Их оценки его характера были так точны, что Тони не мог не верить в то, что читал.       Но Роуди и Пеппер всё-таки были настроены более оптимистично.       — Это будет твой ребёнок, Тони, я уверен в этом, — сказал Роудс после одной особенно сильной пьяной вспышки Старка. — У моей сестры никогда не было родственной души, и она думала, что никогда и не будет, а потом у неё на руке стали появляться письмена её дочери. Они сейчас стали так близки, что поверить сложно.       Пеппер обычно не говорила на эту тему, но, когда на неё давили, она тоже рассказывала подобные истории.       — Это и вправду не редкость. Многие родственные души людей — это их дети.       Как у Роуди, так и у Пеппер руки всегда были украшены надписями. Постоянные шутки, вопросы и новости от людей, которых им ещё не довелось встретить, чьи полные имена они даже не знали. Дело в том, что если ты пытаешься написать что-то, что могло бы указать на твою личность, — надпись даже не появляется. Не получается так просто обманывать судьбу — нужно ждать, пока вы не найдёте друг друга.       Исключением был Хэппи, который просто не давал ему ложных надежд, хотя руки того всегда были исписаны.       Надежда была ложной, ибо уверенность в том, что это, скорее всего, будет твой ребёнок, никогда особенно не утешала Тони. Старк мог быть кем и чем угодно, но только не семейным человеком. У него не было серьёзных отношений: он предпочитал прыгать из кровати в кровать с моделями, репортёрами, актрисами. И это помогало ему не чувствовать себя слишком одиноким. Тем более, Тони вообще не был уверен, что любит детей. Ему не удавалось проводить много времени с кем-то младше восемнадцати (даже когда сам был моложе), а теперь избегал детей из принципа.       Итак, то ли из-за своего характера, как твердили СМИ, то ли из-за глупого несчастья — Тони признавал, что не имеет родственной души. По какой-то причине Вселенная решила лишить его подобного. И он смирился с этим.       По крайней мере, у него не было привязанности ни к кому конкретному. Тони был волен тратить свою жизнь так, как хотел, был волен делать то, что ему хотелось, идти туда, куда заблагорассудится, не волнуясь, что это приведёт его ко второй половинке.       Однако один вопрос не давал ему покоя: каково это, когда на твоей коже появляются слова? Или каково это — знать, что где-то там есть кто-то — идеальная душа, которая дополняет твою собственную? Каково это — говорить с ним?       Судьба решила, что ему не дано узнать ответов.       На его коже никогда не появлялось ни одного намёка на даже случайное пятно от чернил, и, какими бы типичными ни были слова, которые Старк писал, — в ответ было пусто. Просто не существовало никого, к кому он мог бы обратиться. Тони был один.       Поэтому вместо траты времени на разговоры со своей второй половинкой Старк создавал что-то новое в мастерской, и, в конце концов, для разговоров у него был Джарвис, заменявший место родственной души.       В возрасте тридцати шести лет Тони уже давно оставил надежду, что окажется неправ.       Басы рок-музыки, которая звучала из динамиков в мастерской, были такими громкими, что заглушали стук шурупа, лежавшего рядом с головой Тони. Старк наполовину был скрыт машиной, закатившись под неё, дабы починить тормоза.       И что это был за день? День, проведённый наедине со своими мыслями и вызывающей головную боль музыкой. Тони пропустил встречу со Стейном — скорее всего, она даже не была достаточно важной, — а Пеппер дважды приходила с бумагами, чтобы Старк поставил свою подпись, прежде чем вновь скользнуть обратно под машину. Кроме этого, больше ничего не происходило.       Именно в перерыве между двумя песнями Тони впервые за всю свою жизнь почувствовал это: зуд на левом запястье.       Раздражённый, мужчина почесал руку, не глядя, конечно, однако это странное ощущение не проходило. Потребовалось действительно много времени, чтобы до него наконец дошла суть происходящего.       Это был зуд от чего-то, рисующего на его коже.       Сердце Тони замерло.       Он резко поднял голову и случайно ударился лбом о трубу. Выругавшись, Тони поднёс запястье ближе к лицу. Под машиной было темно, что мешало разобрать написанное, но, несомненно, там была чернильная надпись.       На запястье было написано что-то, чего он сам не писал.       Бросив инструменты, Тони выкатился из-под машины. Он сел так резко, что едва не ударился головой во второй раз, на что ему было всё равно. Всё, что его волновало на тот момент — это слова, написанные на запястье, потому что, чёрт возьми, у него только что появилась надпись на коже.       Здравствуйте, меня зовут Питер       Слова были написаны красными чернилами, едва разборчивые и грязные, явно написанные ребёнком, который только учится писать. Однако это была самая красивая вещь, которую Тони когда-либо видел в своей жизни.       Слова. Слова. Родственная душа, пишущая ему это. Вот чёрт.       Ему нужно было ответить. Нужно было что-то сказать, просто необходимо.       Тони встал на колени, ударяя и скребя по столу таким ужасным образом, что был рад, когда никто этого не мог видеть. Мужчина отодвигал в сторону отвёртки, молотки, открывал и закрывал ящики, отправил на пол несколько проектов, которые, наверное, не должен был даже делать, но… чёрт, чёрт возьми, почему у него не было ручки!       — Джарвис! Где моя грёбаная ручка?       «Его» ручка. У него же не было ручки. Да и с какой стати ему вообще понадобилась бы ручка? Всё в мастерской было электронным, у него не было необходимости что-либо записывать, особенно когда напечатать что-то на голоэкране было гораздо удобнее. Теперь Тони сожалел об этом.       — В верхнем ящике ближайшего к двери шкафа есть несколько ручек, сэр.       Старк бросился через всю мастерскую с такой координацией, для которой обычно требовалось очень много выпить. Он рывком выдвинул ящик и начал шарить в нём, пока, наконец-то, не нашёл ручку.       Тони колебался лишь какое-то мгновение.       Привет, Питер. Меня зовут Тони       Он написал это чуть ниже того места, где была надпись Питера, и замер. О боже, что же он напишет дальше? Как вообще начать грёбаный разговор со своей второй половинкой? А особенно, когда вышеупомянутая родственная душа была лет на тридцать моложе тебя? Многие просто знали своих родственных душ сколько себя помнили.       Он думал так долго, что слова уже впитались в кожу и исчезли — признак того, что теперь надпись появилась на коже его второй половинки, и феномен, с которым Тони никогда не сталкивался лично.       Старк уставился на теперь уже нетронутую кожу на внутренней стороне предплечья, на которой не было никаких признаков того, что там было что-то написано. И приходилось ждать, что родственная душа — Питер, Питер ответит.       И ждал.       Ждал, ждал и ждал.       Он стоял так долго, ожидая появления слов, глядя на свою руку, что у него в голове зародились сомнения. Почему же Питер не отвечает?       Могло ли всё это только показаться? Неужели он наконец сорвался? Разве у него не так хорошо получалось справляться со своими сомнениями и страхами, как ему всегда казалось?       Тони опустился на пол, прижав руку к своей груди. Ему определённо нужно было выпить. Почему его винный шкаф наверху? Он нуждался в этом шкафу в мастерской.       Потом, должно быть, минут через десять, Старк вновь почувствовал на своей коже призрачную ручку. Сердце бешено билось в грудной клетке, когда Тони отнял руку от груди и посмотрел на запястье, где уже исчезли прежние детские красные каракули, а на их месте появился аккуратный чёрный курсив.       Тони нахмурился. После смысл наконец дошёл до его сознания.       Это тётя Питера. Питер ещё не научился правильно читать и писать. Он говорит: Привет, Тони!       О. О, сердце Тони воспарило. Он представил себе ребёнка, — совершенно не имеющего каких-то определённых черт в его воображении — который учится писать своё имя и с нетерпением рисует его на своей коже, чтобы его вторая половинка увидела это. Тони представил, как малыш получил ответ и тут же побежал к своей тёте с просьбой прочесть, а потом сидел, ёрзая на стуле от нетерпения, пока тётя писала ответ.       Неужели никто никогда не учил тебя ждать, пока ты научишься читать, прежде чем написать своей второй половинке? Подумай о своей бедной тётушке, Питер!       Старк написал это, совсем не думая, и застыл в тот момент, когда чернила впитались. Боже, он не знал, как разговаривать с детьми. Расстроит ли это Питера? Что если мальчик слишком молод и принимает все поддразнивания Тони близко к сердцу?       Затем пришло ещё одно сообщение от Питера, также написанное рукой тётушки:       Но читать трудно, а я хотел с тобой поговорить!       И, конечно же, ребёнок не расстроился из-за чувства юмора Тони. Как Старк мог подумать, что это произойдёт?       Мужчина рассмеялся про себя, то, что только что произошло, наконец полностью дошло до сознания. Ребёнок. У него была родственная душа, и это был ребёнок лет пяти-шести, если он только учился писать. Все эти годы ожидания, отвращения к себе и надписей на его коже, которые не впитались… а его родственная душа ещё даже не родилась.       Тони всё ещё не был уверен, любит ли он вообще детей. Ну что ж, ему может понравиться. Должно быть, этот ребёнок способен удивить.       Прошло немного времени, прежде чем появились новые слова, и, когда это произошло, они оказались неровно написаны красными чернилами. Они медленно таяли на коже Тони, буква за буквой, как будто Питер осторожно копировал.       Я люблю тебя       Сердце Тони пропустило удар.       Его соулмейт.       Его родственная душа, его родственная душа, его родственная душа.       Три слова, которые он никогда не ожидал сложить вместе, но всё же смог. Моя родственная душа. Неважно, как сильно мир сомневался в нём, как любил разрывать на части все недостатки его характера, чтобы оправдать отсутствие второй половинки — они были неправы. Он действительно заслужил соулмейта, просто сначала пришлось подождать.       На его руке снова появилось послание, написанное красными чернилами.       :)       Каждый раз, когда Питер писал ему в течение следующих нескольких месяцев, его почерк и словарный запас становились немного лучше.       Тони наконец-то понял, как родители могут считать своего уродливого ребёнка самым прекрасным существом на свете; каждое небольшое достижение Питера заставляло гордость расцветать в груди Тони. Этот ребёнок, которого Старк даже никогда не встречал, заставлял гордиться им больше, чем Тони когда-либо мог бы гордиться любым своим достижением.       Мужчина был уверен, что Роуди, Хэппи и Пеппер уже устали слушать о Питере, но ему было всё равно. Он знал, что все они из вежливости позволяли ему бесконечный поток слов о том, какой мальчик забавный, умный и милый, да и только потому что были рады за него. Тони намеревался использовать эту вежливость как можно дольше.       Поскольку Питер всё ещё учился писать, он обычно просил тётю, а иногда и дядю писать Тони, если хотел сказать что-то особенно сложное. Что-то простое вроде «Привет», «Как дела», «Спокойной ночи» он писал сам, иногда сопровождая это всё целым рядом рисунков: сердечки, животные, чтобы проиллюстрировать небольшие истории, а однажды — улыбающийся смайлик с каракулями вьющихся тёмных волос сверху и подписью Питер.       По-видимому, это не было точным изображением ребёнка, раз Тони смог это увидеть.       Ему не захотелось признаваться, сколько времени он потратил на то, чтобы нарисовать фотографию самого себя в ответ — особенно учитывая, что она не впиталась, пока он наконец не смыл её, нарисовав вместо этого улыбающийся смайлик в кругу, как Питер, но с каракулями волос как сверху, так и снизу.       Ответ Питера был быстрым и написанным с уверенностью:       Ты некрасивый       А потом через несколько секунд:       Не люблю бороды       И ещё одно, для большего оправдания:       Бороды бывают только у стариков. Почему ты стар?       Хэппи и Роуди не посчитали это таким же весёлым, как Тони. Господи, из-за этого маленького ребёнка он уже чувствовал себя старым, а ведь они ещё даже не встретились.       Все крутые люди — старые. Я был занят тем, чтобы стать крутым ещё до твоего рождения       За последние несколько месяцев он привык к детской логике Питера. Поначалу точки, которые соединял разум ребёнка, и способы, которыми они соединялись, ставили Тони в тупик — как и странные вопросы, на которые мальчик, судя по всему, не доверял отвечать своим тёте с дядей, например:       Если я прыгну очень сильно, смогу ли я упасть с Земли?       Однако со временем Тони всё же начал понимать, как работает мозг ребёнка.       Бен старый и очень крутой. Но у него нет бороды       Тони с улыбкой написал свой ответ:       Тогда я думаю, что он не так крут, как я:)       Бен говорит, что это клетка*       Тони потребовалось несколько минут, чтобы расшифровать ответ. Клевета. Должно быть, Питер ошибочно принял это за «клетку». Когда мужчина успокоился после того, каким забавным ему это казалось, Старк понял, что больше был впечатлён правильным написанием неправильного слова.       Твоя орфография становится великолепной, Питер       Мэй теперь не нужно много для меня читать!       И это было правдой, внезапно понял Тони. Шли месяцы, и Старк всё реже видел почерк Мэй, а вот детские каракули Питера — всё чаще и чаще. Дело дошло до того, что мужчина уже и не мог вспомнить, когда в последний раз видел почерк Мэй.       Иногда он всё ещё задавался вопросом, почему Вселенная решила, что этот ребёнок — его соулмейт, потому что Тони всё ещё не думал, что ему нравятся дети. Он часто расстраивался, когда, написав Питеру, получал в ответ путаницу, потому что порой переоценивал словарный запас мальчика или его способность понимать сарказм и намёки.       Но затем очередное милое послание от Питера скрашивало утро Тони. Ребёнок начинал проявлять интерес к науке. Иногда Старка особенно впечатляла демонстрация словарного запаса ребёнка, и это вновь заставляло чувствовать гордость, которая казалась почти родительской. Именно в эти мгновения Тони понимал, что Вселенная права.       Он не мог мечтать о чём-то лучшем.