Cubitum eamus?

Из открытого окна дует ветер, но запах алкоголя он совершенно не разгоняет. Камилле кажется, что кто-то разлил целую бутылку на ковер, потому что иначе этот стойкий запах ничем не объяснить. Чарльз откупоривает бутылку, когда она заходит и смотрит на него с немым укором. — Здравствуй, Милли, — у него вырывается пьяный смешок, а ей просто интересно, сколько он уже успел выпить. Она за него не беспокоится. Ее скорее раздражает вид пьяной скотины, в которую с недавних пор с завидным постоянством превращается ее близнец. — Выпить хочешь? Она продолжает молчать. Руки на груди складывает, а он замечает темные плотные колготки под ее юбкой. Зима, точно же. Камилла всегда носит плотные черные или темно-синие колготки, когда холодает. Чарльз холода совершенно не чувствует; кроме холода ее взгляда. — Ну как знаешь. Он на спинку стула откидывается, льет ром в стакан, плещет часть мимо, но даже не замечает. Чарльз в свои двадцать один выглядит на все тридцать, а то и на тридцать пять. А еще она ненавидит его и то, что он делает с ними обоими. — Я уже думал, что ты про меня забыла, — он усмешку давит, берет в руки стакан и тянет ко рту, хмыкает куда-то в стенку стакана: — Я же не Генри. — Хватит. То ли пить, то ли каждый раз колоть ее этими чувствами, то ли говорить мерзости о Генри. Чарльз злиться начинает быстро, опрокидывает стакан, ставит на стол звучно и подрывается на ноги. — Ты же теперь за ним бегаешь, да? Как собачка, блядь. Неужели ты ослепла, Милли? Неужели забыла, что он из себя на самом деле представляет? У нее даже мускул на лице не дергается, когда он оказывается буквально в нескольких сантиметрах от нее. Камилла лишь все с той же непроницаемостью говорит: — Мне так за тебя стыдно, Чарльз. Знал бы ты только, как мне за тебя сейчас стыдно. — Мне стыдно, что ты с ним трахаешься, но я же молчу. А потом все происходит стремительно — терпение Камиллы дает трещину, она бьет его по лицу наотмашь, взгляд Чарльза вспыхивает пьяной злобой, и он бьет ее по лицу в ответ. Сильнее, прямо по губам, рассекая нижнюю до крови кольцом на пальце. Она всхлипывает непроизвольно и оборачивается к нему со слезами на глазах. Чарльз наклоняется к ней буквально, за корни волос берет и на себя дергает, Камилла зубами в собственную губу впивается, чтобы не заскулить. — Не смей меня трогать, Милли. Я понятно говорю? Она ничего не отвечает. Чувствует вкус собственной крови на языке, но молчит. Только в глаза ему пялится; не отводит взгляд и тогда, когда он снова встряхивает ее. — Не тебе меня трогать, — почти выплевывает он, а потом отпускает ее. Камилла не знает, что за силы удерживают ее в вертикальном положении, потому что хочется упасть на этот вонючий ковер просто ужасно. Прямо коленями. Осесть в бессилии, но она этого не делает. Она волосы от лица убирает, только теперь перестает зубами впиваться в нижнюю губу и наблюдает за тем, как Чарльз наливает себе еще. Хочется сказать, что ему уже хватит. Хочется сказать, что он превращается в монстра. Вместо этого Камилла волосы поправляет, окидывает его равнодушным взглядом. А Чарльз оборачивается и салютует ей стаканом. — У тебя кровь на губе, — говорит он. Она давит в себе желание утереть ее. Чувствует же свежий порез. Чувствует жжение, но ничего не делает. — Это ты меня довела, — продолжает Чарльз. Делает глоток, и ей становится так мерзко, что на мгновение желудок будто бы сводит в приступе настоящей тошноты. — Мне за тебя стыдно, Милли. Ты и Генри… — Генри убьет тебя голыми руками, если узнает, что ты сделал. Он давит смешок, давится ромом, откашливается, делает еще один глоток. — Ну так беги к нему, — говорит. — Пожалуйся, ты же умеешь жаловаться. — Пошел ты, Чарльз. — Да я уже давно там, Милли. Не переживай, я дождусь и тебя. Она хлопает дверью так сильно, что петли трещат. У Чарльза из грудины клокочущий смех вырывается. Между ними уже никогда ничего не будет как прежде; и вместо того, чтобы спасать крупицы прошлого, он мешает их с алкоголем, насилием и извращенными картинами, которые подсказывает подсознание.