50 правил из жизни гея

      «Я всегда поражался процессу эволюции. Это так странно… Я имею ввиду, что мы развиваемся. И не только в рамках истории, но и в принципе, с каждым днем. Если вы найдете… ну скажем, свой личный дневник пускай из седьмого класса. Вам было тогда приблизительно лет тринадцать — четырнадцать. И вот если этот дневник прочитаете и вспомните, о чем же думал тот подросток, то вы, конечно, будете не согласны с его мировоззрением. Возможно, не захотите верить, что это были ваши мысли. Если, конечно, вам сейчас не пятнадцать лет.       А знаете, даже не обязательно брать такой большой промежуток времени. Хватит и пары месяцев. Запишите что нибудь прямо сейчас. Что угодно. Короткий рассказ, размышление по поводу последнего матча по хоккею или ваше мнение на недавний разговор с другом. И прочитайте эти несколько абзацев через месяц. Уже тогда вы почувствуете на сколько отличается ваше мнение сейчас от мнения вас из прошлого.        Все потому что мы эволюционируем ежеминутно. Каждый божий день мы узнаем что-то новое. Меняем свою точку зрения. Еще год назад вы могли обожать фильм лучшего, по вашему мнению, режиссера, но уже сегодня, пересмотрев его, вы понимаете насколько он бездарен. Наша собственная эволюция, она прекрасна и ужасна одновременно.        Но наиболее странное, так это то, что на протяжении истории человечество развивалось в техногенном смысле, политическом и экономическом. Но бесповоротно терпело регресс в нравственном росте. Я бы не сказал, что хотел жить во времена римской империи, так как я все же рационалист и предпочту эру инноваций, но в то время отношения между людьми было иное. Я говорю о принятии сущности окружающих. То что для нас аморально, для них было естественным проявлением собственного существования. «Мыслю, следовательно существую». Конечно же я в первую очередь имею ввиду тему однополых отношений.       К примеру если бы я жил при Цицероне нужда в этом пособии просто отпала бы. Потому что моя макулатура нацелена помочь выжить гею в мире гомофобов, а в древнем Риме гомофобов в принципе не было. Любовь к человеку своего пола была абсолютно естественным проявлением личностной натуры. Почти все римские правители по мимо любовниц имели и любовников. К слову говоря, был один, кого в действительности можно назвать сто процентным гетеросексуалом. Клавдий. Единственный император, кто «не делили ложе с мужчинами». Правда за свою «натуральность» ему пришлось заплатить репутацией. Поэты и писатели того времени высмеивали его, «тот, кто любит только женщин, сам женщина, а не правитель» — так они говорили. Хотя это тоже дискриминация, но не будем углубляться… В общем он может быть достоин уважения.       Я знаю много гомофобов. Даже слишком много для гея. И все они, стоит только теме зайти об ЛГБТ, начинают свою истошную песню о том, что это болезнь и нужно идти к психиатру. К слову говоря, среди таких «натуралов» зачастую сидят те еще лицемеры. Была у меня на третьем курсе компания. И так получилось, что в нее просочилась весть о моей ориентации. Но к новости все отнеслись спокойно. И слава богу. Почти все. Кроме одного парня, с которым я не слишком много общался. Его возмущению не было предела. Ощущение, будто это его, натурального, как крокодиловая сумка от Shiro, заставляли спать с мужчинами. Но возмущение постепенно утихло и сменилось на вербальную агрессию и постоянные подколы с шутками. Вся компания мгновенно ощутила, насколько же я ему был неприятен. И что вы думаете? Кто на студенческой попойке затащил меня в пустую комнату и пытался трахнуть, пришептывая на ухо «только никому не говори»? Правильно! Тот самый «натуральный» из компании. И это не единичный случай, когда ходячая заставка «сверхъестественного» пыталась затащить меня в постель. А вообще знаете, что я заметил? Если в компании сказать «все гомофобы моральные уроды», то среди присутствующих обязательно найдется кто-нибудь с шилом в заднице, кто будет громче всех доказывать, что вы не правы. Так вот, этот человек будет самым опасным ублюдком из всех. Проверено на собственном опыте. А вообще я терпеть не могу лицемерие.       И, к слову говоря, нетрадиционные отношения были приняты в обществе далеко не только в Риме.       Есть одна довольно милая вещь о которой я хочу вам рассказать. Я совсем не романтик, но будь семнадцатилетней девчонкой, наверное, пищал бы от умиления.       Так вот, в китайском языке есть иносказательное выражение обозначающее любовь в гомосексуальных отношениях. «Страсть отрезанного рукава» — так оно звучит. Я бы вам для красоты написания вставил сюда иероглифы обозначающие это выражение, но, простите, у меня лапки. Ладно, шутки за триста. Клавиатура у меня английская.       Откуда же пошло это выражение? Дело в том, что когда роль китайского императора принадлежала некому Лю Синю, в каком-то там году до нашей эры, у него был любовник Дун Сянь. И я, будучи тем, кто изучал их биографию, могу сказать, что не просто любовник, а настоящая любовь. По не слишком достоверным источникам, однажды, когда император и Дун Сянь спали вместе, первый, проснувшись, хотел встать, но обнаружил, что его любимый фаворит спал на рукаве императорского одеяния. Лю Синь, чтобы не потревожить сон любимого, отрезал рукав своей одежды ножом и, лишь потом встал. Отсюда и пошло выражение «страсть отрезанного рукава».        Хотя «рукав» это далеко не самое интересное, что было в их отношениях. Их история весьма трагична. Оба ушли из жизни совсем рано. Дун Сяню было двадцать два. Императору двадцать шесть. Оба любили друг друга до безумия. И все же не смогли быть похоронены вместе, хотя и желали этого.       Как вы поняли, я не плохо умею лить «воду». Надеюсь, прочитав столько, абсолютно никак не относящейся к сюжету, информации вы ощутили, как по временным меркам героев прошло несколько дней.        Я планировал сегодня встретиться с Джульеттой и Тайлером. Я все еще не знаю, что он за человек. Не знаю чего от него можно ожидать. Не знаю готов ли я доверить ему Джу. Возможно я драматизирую, но у меня только одна младшая сестра. Никаких пробников нет. И я не хочу, что бы она пострадала из-за этого парня.        Я выбил себе полноценных два выходных. Кричал на всю больницу, чтобы меня не смели дергать даже если к нам приедет лечиться английская королева, или если в здание больницы врежется автобус с туристами, и всех повезут к нам в хирургию. Чуть не подрался за свои заслуженные выходные с Немо. Но все же я их получил. Не думаю, что у них хватит наглости или храбрости побеспокоить меня в эти дни.       Мы договорились встретиться в центральном парке и покататься на роликах. После, наверное, посидим в кафе, а вечером у папы в театре будет какая-то очередная премьера, и он обещал застолбить нам всем лучшие места. И я совершенно не представляю, как себя вести с этим Тайлером. О чем нам говорить? Какова степень дозволенности у моих вопросов? Я просто в растерянности, хотя уже собираю сумку.        Эх. А как в детстве легко было, не хочешь идти на контрольную — разыграл перед мамой больного и сидишь, пьешь чай с малиной. Боюсь теперь это не сработает.        И вот я уже прохожу под аркой в парк. Людей достаточно много. Есть куча маленьких фургончиков — коробок в которых можно купить сладкую вату или поиграть в тир, и пара аниматоров с пони, катающих детей за символическую плату. Я вышел в центр и начал искать взглядом знакомое лицо, параллельно доставая телефон из кармана и набирая номер сестры. Она ответила мгновенно.       — Алло, Джу, ну я в парке, а вы где?       — Мы тоже. Я тебя не вижу, хотя подожди, кажется, нашла, — она положила трубку, и я увидел, как из толпы однообразных лиц ко мне несется моя усыпанная веснушками сестра. А за ней, едва заметно, с робостью спешил высокий худой парень с глубоко посаженными, большими глазами.       — Феликс! — Джульетта обняла меня и незамедлительно представила своего спутника, — напоминаю, это Тайлер, мой жених. Надеюсь, ты его помнишь?       — Рад встрече, — поздоровался этот парень своим мягким голосом, который совсем не подходил ему по внешности бледного, худощавого вампира (у меня даже мелькнула мысль, а не наркоман ли он, но я быстро ее откинул). Он протянул мне костлявую руку с синими костяшками, я пожал ее, а сам неотрывно смотрел в большие, как блюдца глаза, надеясь разглядеть там что-то, что помогло бы мне от него избавиться. Но ничего не было. Тайлер, или Тай, как его звала моя сестра, был тактичен, догадлив и воспитан. Мне даже стало не по себе от такого его поведения. Если бы он обладал более модельной внешность, я бы уже мысленно обвинял его в лицемерии, так как человек не может быть на столько совершенен, но он все еще походил на Дракулу с отличными манерами. Я все смотрел на его бледную кожу под солнцем и ожидал, что она начнет осыпаться, как белая сажа с минуты на минуту.       Мы сделали два больших круга на роликах за сорок минут, говорили о футболе, родителях, детстве Джульетты и прочих повседневных вещах. Я узнал, что он работает программистом в какой-то крупной компании, о которой даже я, человек допотопный, слышал. Узнал, что его родители держат китайский ресторанчик в дальнем районе города. Узнал, что они с Джули познакомились, когда он покупал у нее цветы на День рождения мамы. В принципе ничего такого, что могло бы показаться странным. Обычный парень. Не плохой, но и без выдающихся данных. Мне кажется, что такой, как Джульетта с ним будет катастрофически скучно. Хотя возможно он просто слишком сильно старается мне понравиться, а это видно. И, может, на самом деле он куда активней.        Мы выдохлись и решили присесть на лавочку, а Джу пообещала съездить, взять воду у ближайшего нелегального торговца. Я остался один на один с Тайлером.»       — Джули говорила, что ты работаешь врачом?       — Да.       — Какая специальность?       — Терапия.       — Много работаешь?       — Достаточно, бывает и по двадцать часов в сутки, бывает больше. А в чем суть твоей работы?       — Ну… мы делаем видео игры. Нам поступает заказ, и мы выполняем. Кто-то разрабатывает сюжет, кто-то составляет программу, а я разбираюсь с персонажами и геймплеем.       — А как относишься к Джульетте? К ее работе? Она ведь даже официально не трудоустроена. Продает себе цветы и все.       — Это ее выбор. Я не стану останавливать, пусть занимается чем хочет.       — А если она не будет работать, сможешь прокормить семью?       — Да, думаю да.       — Думаешь или уверен?       — … Я уверен. Я смогу о ней позаботиться…       — Феликс? — раздался знакомый голос. Парень повернулся и увидел, как рядом стоит и смотрит своими черными, как смоль глазами, Эллис.       — А… и ты здесь.        «Я никогда не понимал, почему едва знакомые тебе люди обязательно подходят и здороваются во всех книгах и фильмах. Чего они хотят? Почему не могли пройти мимо? Боже, да мы же кроме имен друг друга ничего и не знаем! Что я должен тебе говорить? Не видно, что я и так на нервах из-за этого гребанного жениха!»       — Да… гуляешь?       — Очень наблюдательно.       — А как дела в больнице? — Эллис говорил спокойным, не громким голосом, как обычно говорят с самым близким родственником покойного.       — Ничего необычного.       — Здорово, — едва заметно улыбнулся он самыми уголками губ, — а я сдал доклад по практике в больнице.       — Продолжаешь учиться?       — Да… пока что. Я думал над твоими словами… и тебе не кажется, что ты не прав? — аккуратно спросил парень, боясь сказать, что-то совсем резкое.       — Я признаю, что не прав, когда увижу, что ты другой собственными глазами, — отрезал Фел, интонацией заканчивая разговор, но Пант продолжил.       — А кто это с тобой?       — … Это, — Феликс помедлил, не понимая зачем он вообще должен их друг другу представлять. Но ситуацию разрядила подъезжающая на роликах Джульетта.       — Кого собью — я не виновата, — она притормозила прямо около Элли и вопросительно посмотрела на него своими оловянными глазами, — привет. А вы что, уже с кем-то познакомились пока меня не было?       — Нет, это друг Феликса, — первым объяснился Тай.       — А, понятно. Друг Фели значит? Приятно познакомится я Джули, сестра Феликса, а Тайлер — мой жених, — указала она на парня и протянула руку Пант.       — Эллис. Очень приятно, — очевидно ему понравилась доброжелательность сестры Арана в отличии от него самого. Но в лице студента что-то изменилось. Что-то такое, как будто он узнал, что мама после работы не сможет зайти на родительское собрание.       — Эллис, ты друг брата? Серьезно? А я то думала, что этот сатирик ни с кем кроме Виктора толком и не общается, — широко улыбалась девушка, — а вы давно знакомы? — и во всю переключилась она с темы своей помолвки на внезапного, ранее неизвестного «друга» Фела.       — Да не очень. Мы работали вместе, какое-то время.       — Коллеги? Ты тоже врач?       — Не то чтобы…       — Он студент. Просто проходил у нас короткую практику. Ничего такого, — вмешался Феликс.       — Да? Видимо вы хорошо сдружились за это время?       — Почему ты так думаешь? — все более расслаблялся Эллис.       — Иначе он бы тебя давно прогнал, — просто улыбнулась девушка.       «Эх, Джули если бы не твой избранник, я бы уже давно от этого ребенка избавился. Будь мне хоть немного благодарна за мою сдержанность при Тайе.»       — Вот как…       — Эллис, а ты куда-нибудь торопишься?       — А.?       — Не хочешь с нами погулять? Вместе веселее.       — Я…       — Джули, ты чего к нему прицепилась. У него наверняка куча дел, экзамены, университет… — начал разглагольствовать Феликс.       — Я же уже сдал отчет. Поэтому свободен! Спасибо за приглашение, — улыбнулся он девушке.       «Дик Френсис однажды сказал «Люди иногда творят страшные вещи с добрыми намерениями». Здесь была именно такая ситуация. Моя обожаемая младшая сестра еще не знала, что надеясь помочь мне расслабиться и приглашая к нам моего «друга», она бесповоротно повела меня в сторону гильотины.       Семьдесят четыре.       Семьдесят четыре.       Семьдесят четыре.             А вообще, как вам число семьдесят четыре?       Хотя, наверное, я некорректно спрашиваю. Семьдесят четыре чего, верно? Отношение будет разное, года, как прожиточный минимум в Малайзии, на Тайване или в странах южной Африки — это хорошо. Семьдесят четыре доллара, как выигрыш в беспроигрышной лотереи тоже не плохо, даже если мелочь. Семьдесят четыре часа в неделю на сон — просто прекрасно, в моем случае предел мечтаний. А если это семьдесят четыре минуты в компании бесящего вас человека, без возможности сказать ему, как вы хотите чтобы он исчез, и уж тем более без шанса исчезнуть самому? Так себе на самом деле. И я семьдесят четыре минуты ездил по парку на роликах в компании Джу, Тайлера и Элли. И ни одной возможности сказать ему с глазу на глаз, чтобы сваливал.       Они наконец устали, а я уже ничего и не чувствовал кроме невозможно медленного течения времени. Мы переобулись, положили свои ролики в машину Тайлера и хотели на ней же поехать в ресторанчик румынской кухни, который нахваливал Тай. Они с Джули сидели спереди, а мы с Эллисом на заднем сидении. Первую часть дороги сестра все время говорили ни о чем с Элли, но потом вроде бы переключилась на своего жениха.       — Эй, — почти неслышно позвал я его и толкнул локтем в бок, чтобы он обратил на меня внимание. Пант вопросительно кивнул, смотря на меня, — свали, — прошептал я, но он лишь продолжил непонимающе смотреть, — свали! — повторил тихо.       — Что? — не расслышал он.       — Сва-ли! — по слогам повторил я и за рукав одернул его ближе у себе, пригибаясь, чтобы не привлекать внимание увлеченной Джульетты, начал говорить почти ему в лицо, — сейчас приедем и скажешь, что тебе пора и уйдешь.       Мне кажется, он слышал меня в лучшем случае через слово, настолько тихо я пытался говорить.       — Нет. Мне здесь нравится, — недовольно сморщил он лицо и почти что с вызовом посмотрел на меня.       — Я сказал: ты уйдешь! Не смей остава… — я мельком глянул на передние сидения и в зеркале заднего вида пересекся взглядами с Джульеттой. Она продолжала о чем-то говорить с женихом, но глазами следила за нами. Я сразу же отодвинулся от Пант и сел на свое место, уставившись в окно. А Эллис лишь непонимающе смотрел на меня.        До конца поездки я молчал.        Мы остановились на парковке около красивого двухэтажного коттеджа в стиле Райта. Уютное, но модернизированное место для приятных семейных встреч. Мы проходили внутрь, когда Тайлер рассказывал, как он часто сидел здесь с родителями будучи ребенком, говорил о маленьком книжном шкафе в тупике, о котором не знает большинство посетителей, рассказывал о нарисованном черным маркером солнце за бурым диваном у стены, которое он оставил в пять лет на свой день рождения здесь.       Семейный ресторан. Это было действительно семейное место. Он знал его с самых первых воспоминаний. И я подумал, а что если через те же пять лет здесь будут праздновать День рождения их с Джульеттой ребенка? Она выйдет замуж за этого парня и они станут семьей. У них будет свой дом, могут появиться дети, и они уже станут теми, кто приводит в это уютное место своих потомков. Она правда может стать частью новой семьи? Будет ли для нас с ней все, как раньше? Сможет ли она и дальше оставаться той Джули, которую я знаю? Она будет продолжать меня пилить, что я много работаю, или у нее уже не будет на это времени? Она продолжит шутить на тему геев, или для нее это станет чем-то странным? Постыдным?.. Сможет ли она помнить, что помимо этого Тайлера есть еще я? Человек, который дрался за нее в седьмом классе до крови из носа. Человек, который выбирал для нее самые вкусные конфеты из тех, что давала мама. Человек, который поставил ее на коньки и человек, который громче всех кричал от радости на ее выпускном. Сможет ли она помнить о том, что у нее уже сейчас все равно есть семья?        Голова потяжелела, и я уже просто следовал течению моей компании по направлению к нужному столику с зелеными диванами.        Эллис заметил, как мое сознание устремляется далеко от сюда, и одернул меня за рукав, привлекая внимание. Я растерянно посмотрел в его обеспокоенные глаза и осознал, насколько же глупо все то, что я сейчас делаю. Я только и могу, что быть одержимым мыслью о раздражающем человеке, строить планы, как бы от него избавиться, а сам и не замечаю, моя сестра выходит замуж. Джульетта скоро станет женой Тайлера. И разве то, что меня должно волновать это Эллис? Парень, которого я едва знаю должен занимать все мои мысли в день, когда я знакомлюсь с человеком, что возможно заберет мою сестру навсегда?       Я наполнился чувством осознания и легкого отвращения к самому себе.        И в то же время у меня появились едва заметные нотки вины по отношению к Элли. Все таки, он, по сути, ни в чем не виноват. Да, действительно. С самого начала я пренебрежительно к нему относился без основания. Это же я тогда в баре согласился пойти к нему. Это я нарушил СПЗ. Я наговорил ему всего. Назвал бесхарактерным и слабым. Конечно, он не самый способный врач, если решил делать гастроскопию пациенту, не прочитав его историю болезни. Но ведь он на первом курсе. Если бы мне на первом курсе доверили живого человека, я бы, наверное, до сих пор отсиживал срок за убийство по неосторожности.       Я просто нашел себе того на ком могу отыграться за все сложности, которые обрушились на меня. Но я не прав.       Правило 14.       «Умейте признавать ошибки».        Я редко извиняюсь, редко признаю поражение, но насколько бы самовлюбленным и эгоистичным человеком я не был, все равно нужно уметь сказать себе; «Я не прав» и хорошо бы уметь говорить это без сожаления другим людям.       Они некоторое время посидели в уютном семейном ресторанчике, Феликс смог полностью избавиться от навязчивых мыслей. Начал больше говорить с Тайлером, прекратил игнорировать Эллиса, все это не скрылось от внимания других.       Посидев в семейном ресторане, они решили поехать в театр, где сегодня была премьера, поставленная Лукасом — отцом Джу и Фела. Старший Арана любил, когда кто-то из семьи приходил на его пьесы, приглашал постоянно, но были они почти каждый день, поэтому знакомые ему лица далеко не всегда сидели в зале, но он не обижался, понимая занятость современных людей, и каждый новый раз опять бронировал несколько лучших мест, на случай если кто-то из родных все же решит прийти.       Здание театра было переполнено, толпы людей в официальной одежде слонялись тут и там, некоторая часть заранее шла в залы. Джульетта и Феликс повели свою компанию в сторону кулис, где должен был находиться их отец.       Иногда по пути попадались знакомые лица, но ни одно из них не задерживалось больше чем на слово «привет». Все спешило и суетилось, гримеры, костюмеры, актеры, помощники, и в самом эпицентре этого громогласного хаоса стоял главный режиссер — Лукас.       — Папа! — окликнула Джули и первая подошла к нему.       — Джульетта, — улыбнулся мужчина и быстро обнял ее, — вы все-таки пришли? — он мельком оглянул оставшихся членов компании, — Тайлер, Феликс, привет парни. А с тобой мы, кажется, не знакомы…       — Я Эллис, сэр, — протянул руку Пант.       — Ну чего же так официально, просто Лукас, — еще шире улыбнулся он, и для Элли стало понятно, чья же у Джули была улыбка. Мистер Арана все делал быстро. Быстро обнял дочь, быстро поздоровался, быстро пожал руку. Его занятость была видна невооруженным глазом, поэтому дети предложили сразу идти в зал, — конечно… эй, Фин! — одернул он пухлого паренька не старше семнадцати лет, — отведи-ка их на места, что я бронировал.       — Хорошо, — закивал пухлый мальчик и поспешил проводить компанию к местам в партере на третьем ряду.       Места действительно были хороши, Лукас видимо давно выбивал их, ведь в зале был абсолютный аншлаг. Ни одного свободного места, а балконы просто трещали от количества людей, в голове Эллиса даже промелькнула мысль, а не обрушатся ли они?       Элли и Джули сидели по краям, справа от Элли был Феликс, а слева от Джу Тайлер.       Еще, наверное, около пятнадцати минут выступление не могли начать из-за людей. Но все же свет погас, а шторы поднялись.       Это была какая-то сложная политологическая история о древнеримском юноше пятнадцати лет, оказавшимся без семьи и близких, во время начала римского восстания. За всю пьесу он успел ночевать на улице с бродягами и путешественниками, оказаться в «тайном городе» протестантов и вступить в их ряды, сидеть в доме важного римского министра рядом с его прекрасной дочерью. Заброшенный в непонятный для себя мир, Альва — так звали главного героя, мечется из стороны в сторону. Все требуют от него сделать выбор, пока он всего лишь пятнадцатилетний парень, оставшийся без семьи и едва держащийся под таким тяжелым весом. Что же нужно Альве? Рука и сердце прекрасной дочери министра, жизнь которая будет спокойна, счастлива и скучна? Стать союзником протестантов и жить в вечной борьбе, непредсказуемо и неистово, как полагается бунтующей душе молодого человека? Или отдать свои скромные годы бродяжничеству, неизвестности, возможно пугающему больше всего… Что нужно пустому сердцу? Чем оно желает наполниться?       Раздался звонок на антракт.       Многие зрители встали и пошли в сторону выхода из зала, вся компания последовала их примеру. Феликс направился к туалету, а остальные пошли в буфет.       Компания пыталась попасть к стойке с едой, старательно отбиваясь от лицемерно-патетичных людей в изысканных костюмах и платьях, но совершенно не способных встать в цивилизованную очередь.       Худой Тайлер в этой давке чуть было не упал и не сломал себе нос о мраморный пол. Джули выронила свой бутерброд, а на Эллиса толстая дама в шелковом платье, от которой невыносимо несло табаком и дорогими духами, вылила свой чай с лимоном. На испорченную рубашку она лишь самодовольно фыркнула, взяла еще один чай, что-то шепнув подруге, и с грацией морского котика ушла в сторону зала.       — Боже! Ты не обжегся?! — испугалась Джули, растерянно бегая вокруг парня.       — Нормально. Не такой уже и горячий, — постарался убедить ее парень, — пойду в туалет, попробую отстирать, — он невинно улыбнулся и чересчур быстро для «не горячего чая» понесся в сторону уборной. Расталкивая людей на своем пути, он не обратил внимания на звонок с антракта и несся вперед, оттягивая мокрую ткань рубашки на обожженном животе и груди.       В самом проходе он врезался в Фела, но оба сумели устоять на ногах.       — Прости! — только и успел выкрикнуть он ему, а сам кинулся к раковине, расстегнул рубашку, сорвав пару пуговиц, выхватил несколько бумажных полотенец из коробки на тумбе рядом с раковиной, подставил их под холодную струю из крана, а затем приложил к груди и животу.       Боль быстро прошла, и Эллис выдохнул.       — Что случилось? — растерялся Феликс, так и стоя на месте около двери, где на него налетел Пант.       — Пролил на себя чай, — просто пожал плечами Элли.       — Сильно обжегся? — настороженно спросил парень и подошел ближе к Эллису. — Нет. Ерунда.       Феликс внимательно посмотрел на человека перед собой, взглядом родителя, которому неумело врет ребенок. Пант сжал губы в плотную линию, немного повернув голову в сторону, чтобы прервать тяжелый взгляд собеседника. Он убрал руку от живота.       Проницательный взгляд забегал по коже парня, Фел немного согнул ноги в коленях.       — Не столь страшно, как могло бы быть, — очевидно, для себя проговорил он, затем выпрямился в полный рост и из-под опущенных бровей спросил, — что ж ты такой неловкий? Возьми еще пару полотенец, и пойдем со мной.       Феликс отвел Эллиса в открытую для его посещения, комнату режиссера. В глубине кулис никого не было. Пьеса продолжала идти, и потому все работники театра находились буквально за занавесом.       Средних размеров комната, казалась еще меньше из-за вездесущего мусора, его нагромождениями были завалены все четыре стены. Стоял огромный открытый шкаф, малюсенький письменный столик, по своим размерам напоминавший больше высокую тумбочку, и два дивана приставленных друг к другу. Синий и бархатный зеленый. Рядом стояло зеркало в полный рост из старой потрескавшейся, но от того не прекратившей быть изящной, ольхи. На зеркале красовались царапины, стикеры, фотографии и номер телефона, написанный в углу зеркала толстым черным маркером.       — Садись, — то ли скомандовал, то ли пригласил Феликс, и Пант послушно прижался к синему дивану. Первый подошел к шкафу, открыл нижний ящичек под полкой для книг и достал оттуда старую, как мир, коробку. Не тяжело догадаться, что она из себя представляла. Классическая, допотопная, аптечка, — все еще жжет? — поинтересовался Арана, разгребая старые пачки таблеток, кремов и склянок.       — Да.       — Хорошо… вот ты где, — Феликс достал полупустой тюбик крема и кинул на диван к Эллису, — намажь толстым слоем.       — Это не обязательно, — смутился парень и как-то по глупому попробовал улыбнуться.       — Будет нехорошо, если останется шрам. Мажь, — продолжал копаться в коробке Фел. Он достал бинт и подошел к синему дивану, — убери руки, — скомандовал он и внимательно посмотрел на красную кожу живота, покрытую жирным кремом. Арана отрезал кусок марли, свернул ее несколько раз квадратом, взял пластырь и приложил бинт к животу Элли. Парень вздрогнул и попятился назад, — сиди смирно, — требовательно, но, не смотря на «пациента», уже по привычке, сказал врач, а сам отрезал полосу пластыря. Он старательно прижал ее к бинту и коже так, что Эллис неровно втянул живот, как если бы что-то холодное внезапно свалилось на него. Марля немного съехала, — не дергайся. Как я приклею, если ты на месте усидеть не можешь? — он впервые за долгое время поднял глаза на Пант. Но не увидел там никакого страдания больного. Там не было вообще ничего, что должно быть у человека меланхолично настроенного. Глаза Элли были чуть прищурены, а губы дрожали в предательской улыбке, — чего ухмыляешься?       — Нет, ничего. Я просто подумал, какая все-таки жизнь странная вещь.       — В смысле?       — Ну вот не так давно ты ненавидел меня за то, что мы переспали по-пьяни. А сейчас ты вроде как прикасаешься ко мне, даже не задумываясь.       — И правда, — улыбнулся на выдохе Фел, повисла необходимая пауза, — ты извини за это.       — Не понял.       — За мое поведение, — он продолжал отрезать новый пластырь и наклеивать его. Эллис больше не дергался, — некрасиво это было.       — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя женственная манера разговаривать?       Фел недовольно поднял глаза на Элли снизу вверх и многозначительно поднял брови.       — Намек понял, не дурак, — тут же отвел взгляд Пант и принялся рассматривать артефакты комнаты, — твой отец давно работает в театре?       — Столько не сидят.       — А кто мама?       — Кондитер. Дегустатор-кондитер.       — Не работа, а мечта ребенка.       — Я тоже так раньше думал, — усмехнулся Фел и заклеил последнюю сторону ожога.       — Думал?       — Когда твоя мама кондитер, к сладкому быстро остываешь. Только кажется, что ел бы его дни и ночи напролет. Хватит и пары месяцев.       — А что ты любишь?       — Сыр. Все сорта и виды. Еще люблю сырный кофе. Очень вкусный делают в кофейне рядом с моим домом. Сыр — это, можно сказать, моя альтернатива всем другим зависимостям. Пойдем в зал, — закончил с ожогом Фел.       — Ел сыр с плесенью?       — Ел.       — И как?       — На любителя. Не то чтобы совсем плохо, но л… — они подошли к закрытой двери, Эллис дернул ее на себя, не отвлекаясь от разговора. Но дверь не поддалась, затем еще раз не сильно и третий раз со всей мощью, глухо щелкнув, она дернулась, фанерные стены вздрогнули, с заставленной полки над дверью посыпались книги, кубки, мелкие коробки и прочая театральная бутафория прямо на головы героев.       — Черт!       — Твою мать! — с лязгом упал последний кубок за керлинг, непонятно что тут делавший. Феликс, прикрывая голову, стоял, облокотившись на дверь, над ним, в той же позе навис и Эллис.       — Извини… я не специально.       — Да расслабься, тут все делали без единого гвоздя, — равнодушно пожал плечами Фел, смотря на полку у своих ног. Эллис усмехнулся, не отрывая взгляд от Феликса. И, как это часто бывает в третьесортных, но тем не менее востребованных романах, в головах обоих мужчин, как повелению, синхронно, кто-то «свыше» нажал на курок. Искра промелькнула в глазах Фела, и он в одно движение положил руку на плечо Эллиса, прижал к себе и впился поцелуем в его манящие губы. Парень напротив и сам, словно по инерции, придвинулся ближе, обхватывая Арана за талию, прижимая к себе. Он вложил столько силы в свое действие, что их торсы вплотную стали прилегать друг к другу от перекрещенных ключиц, по груди, животу, кусочку марле на торсе и до сгиба колен.       Руки Феликса полезли под рубашку Эллиса на спине, тонкие пальца страдальчески старались убрать ненужную ткань материи, пока ее обладатель, с животной страстью покрывал лицо, уши и шею парня поцелуями.       «Чееерт…       14 правило было — «умейте признавать ошибки»? Так?       Тогда       Правило 15.       «Умейте ошибаться».       И нет здесь никаких пояснений, просто умейте.»              На сцене центрального театра города состоялась премьера какой-то сложной политологической истории о древнеримском юноше Альве, актеры со всей артистичностью и одухотворенностью играли свои роли, зрители с замиранием сердца следили, как на театральной площадке в кульминации повести умирал главный герой, а по другую сторону ото всех сует, в каморке режиссера, с нечеловеческим желанием сливались два разгоряченных тела, еще не знавшие ни завтрашнего дня, ни ночи, но знавшие себя в эту минуту, как никто другой.