Через тернии в твой "рай".

И вот утром, когда голубой небосклон заволокло густыми хмурыми тучами и, казалось, что из них вот-вот пойдёт проливной дождь, а во дворце Топкапы все слуги занимались своими обычными делами, юная Санавбер предстала перед очами достопочтенной Хасеки Хюррем Султан, которая сегодня пребывала в приподнятом настроении, о чём свидетельствовала её лучезарная добродушная улыбка, украшающая её миловидное лицо. --Запомни, Санавбер! На данный момент твоё оружие—невинность, но как ею воспользоваться, решать именно тебе. Конечно, ты можешь отдать её моему сыну в первую же вашу ночь и стать обыкновенной гаремной пустоголовой «курочкой», но, если ты подойдёшь ко всему с изворотливым умом и хитростью, то тебе удастся превратить Шехзаде Селима в своего врага, что мы с тобой и добиваемся, ведь попасть в его постель не главное. Этого легко может добиться каждая наложница. Для нас главное сделать так, чтобы ты не только в ней удержалась, но и навсегда вытеснила из неё и из души с сердцем Селима его Баш Хасеки венецианку Нурбану, так что эту ночь, можешь считать очередным экзаменом, но для того, чтобы тебе его здать успешно, ты должна предстать перед светлыми очами моего сына во всём блеске, но а для этого я подобрала тебе, вот это очаровательное голубое платье, которое подчеркнёт твою непорочность вместе с изящностью!—наставленчески произнесла Хюррем Султан, крайне бережно держа в руках скромное, но при этом очаровательное полупрозрачное голубое платье нежного оттенка, обшитое блестящим кружевом, продолжая доброжелательно улыбаться юной подопечной, стоявшей перед ней в почтительном поклоне и не смея, взглянуть на подарок госпожи из-за того, что её хорошенькое личико пылало румянцем смущения, но, не смотря всю свою девичью скромность, наложница всё-таки, благодарственно улыбнулась и чуть слышно выдохнула: --Благодарю вас, госпожа! Та одобрительно кивнула и, заключив всё с той же доброжелательностью: --Не стоит благодарить, Санавбер!—выдержала небольшую паузу, но лишь для того, чтобы внимательно проследить за тем, как, вручённое ею платье для юной подопечной унёс, стоявший всё это время немного в стороне в почтительном поклоне и в ожидании дальнейших распоряжений, Гюль-ага, захотела ещё что-то сказать юной подопечной, как, в эту самую минуту, бесшумно открылись деревянные створки арочной двери, и в великолепные покои к дражайшей матери вошёл Шехзаде Селим, сияющий доброжелательной улыбкой, с которой он мягко подошёл к матери и, минуя очаровательную юную наложницу, уже ставшей в его сердце фавориткой, произнёс: --Валиде, ваш скромный сын Шехзаде Селим пришёл к вам для того, чтобы засвидетельствовать своё почтение и за одно просить благословения на текущий день.—прекрасно чувствуя, что вся доброжелательность с любезностями, проявляемые ею в его отношении, напускные, даже наигранные, ведь она никогда не видела в нём потенциального наследника, да и как к сыну, относилась с холодным безразличием, но, какого, же было удивление юноши, когда достопочтенная Хюррем Султан заботливо обняла сына, вероятно, желая, показать себя перед рабынями любящей матерью и, чуть слышно произнеся: --Доброго и продуктивного дня тебе, сынок!—легонько потрепала по бархатистым щекам и коротким аккуратным светлым волосам, совершенно забыв о присутствии возле них Санавбер Хатун, которая, почувствовав себя лишней, решила оставить мать с сыном одних, для чего, почтительно откланялась и, получив от госпожи позволительный кивок рыжеволосой головы, вышла из покоев. Но, не пройдя и нескольких метров, оказалась схвачена, терпеливо поджидающим её выхода, Гюлем-агой, который отвёл юную девушку за угол и, настороженно осмотревшись по сторонам, чуть слышно спросил, пристально всматриваясь в бездонные голубые глаза подопечной: --Тебе госпожа что-нибудь ещё давала, кроме того платья, Хатун?—чем вызвал у наложницы искреннее недоумение, с которым она посмотрела на агу, как на ненормального, но, чувствуя не ладное, поспешила осведомится, из-за чего встречно спросила: --О чём это ты, Гюль-ага? Что мне могла ещё подарить наша достопочтенная Валиде, кроме того чудесного платья и наставлений?—что натолкнуло агу на мысль о том, что наложница находится в глубоком неведении о коварных интригах их госпожи, в связи с чем вздохнул с огромным облегчением, но, выдержав короткую паузу лишь для того, чтобы собраться с мыслями, предостерёг, ничего не скрывая: --Даже не вздумай принимать из рук нашей госпожи всякие склянки и подобные им вещи, конечно, если не хочешь оказаться, зашитой в мешок, на дне Босфора, девочка! Отказывайся, ничего не опасаясь. Пусть султанша станет кричать на тебя и приказывать стражникам, наказать тебя за непослушание. Это можно пережить, да и мы с Сюмбюлем-агой и Нигяр-калфой всегда сумеем защитить тебя, не говоря уже о достопочтенной Михримах Султан, единственная цель которой, помочь нашему Шехзаде забыть о его Баш Хасеки в отличии от Хюррем Султан, которая любыми самыми коварными способами старается извести несчастного в могилу для того, чтобы оставить своего, не умеющего владеть собой, любимчика, то есть Шехзаде Баязеда единственным наследником нашего великого Повелителя.—чем до глубины души потряс юную подопечную до такой степени, что она не могла вымолвить ни единого слова, мысленно признаваясь самой себе в том, что, теперь её отношение к достопочтенной госпоже Хюррем Султан уже не сможет быть прежним по той лишь одной простой причине, что она приложит все усилия для того, чтобы вместе с Михримах Султан всеми возможными силами защитить Шехзаде Селима, о чём и душевно сообщила Гюлю-аге, не учтя одного, что весь их разговор слышал, бесшумно подошедший к ним, юный Шехзаде Селим, покинувший покои дражайшей Валиде, почти сразу после них, в связи с чем сдержано вздохнул и предложил, обращаясь к юной рабыне, тем-самым привлекая к себе её внимание: --Я так понимаю, ты ещё не успела позавтракать, Хатун, поэтому мне бы, очень сильно хотелось бы, чтобы ты это сделала в моих покоях и вместе со мной!—чем заставил гаремного агу вместе с его подопечной, мгновенно встрепенуться и, заметив его, приветственно поклониться, глубоко польщённые вниманием, оказанным им юной наложнице, которая не посмела ослушаться и, смущённо краснея от смущения, покорно ушла в покои вместе с юным Шехзаде Селимом, провожаемые одобрительным взглядом Гюля-аги, выждавшего немного и вернувшегося в общую комнату. И вот, юноша с девушкой уже удобно восседали за низким круглым столом с многочисленными, ароматно пахнувшими, яствами, на, разбросанных по, застеленному большим пёстрым персидским ковром, полу, мягких подушках с яркими парчовыми наволочками, напоминающими пуфы, и вели душевную беседу друг с другом, в ходе которой, Санавбер рассказала внимательному собеседнику о том, что до попадания в плен к крымским татарам, а изначально к разбойникам, она одиннадцатилетняя смышлёная девочка по имени Златомира жила в тереме, приближённых к царской семье, бояр Захарьиных вместе с родителями и старшей сестрой Ольгой в трепетной любви с заботой, и не зная горя, но, оказавшись в гареме крымского хана, девочка попала под внимание его главной жены Айжан, которая и занялась её вышкаливанием, изначально намекнув мужу на то, что её подопечная, которой дали имя Санавбер, что означает: «стойкая», «гармоничная», готовится в подарок к их османским родственникам, что Хан одобрил и не проявлял никаких притязаний. И вот, девушка оказалась здесь, в великолепном главном султанском дворце Топкапы, обращённая в ислам ещё в позапрошлом году. --Кто бы мог подумать, что судьба решится так нашими судьбами, что мы встретимся для того, чтобы стать единым целым!—понимающе вздыхая, заключил душевный рассказ за девушку юный Шехзаде, получив от неё одобрительный грациозный кивок золотоволосой головы вместе со сдержанным вздохом, во время которого она с интересом осматривала, окружающую её роскошную обстановку с великолепной золотой мебелью, обшитой парчой и бархатом в тон покоям, выполненным в ярких красных и розовых оттенках, не говоря уже про многочисленную золотую лепнину, украшающую главные покои, которые, пусть даже и вынуждено, занимал юный Шехзаде Селим по той лишь одной простой причине, что являлся регентом Османского Государства. --Как здесь красиво!—наконец, возвращаясь мыслями к юноше, восторженно произнесла юная девушка, что получилось на столько очаровательно и невинно, что Селим сам, не заметив того, как всё произошло, заключил её в бережные объятия и пламенно поцеловал в, ещё никем не целованные и сладкие, как дикий мёд, девственные чувственные губы, заворожённо перебирая между пальцами золотистые распущенные локоны юной девушки, самозабвенно вдыхая их пьянящий ягодный аромат, кружащий ему голову сильнее намного, чем самое крепкое вино, которое он перестал употреблять уже как полтора года, вернее сказать, Шехзаде Селим завязал с пьянством, по сути дела, даже его и не начиная, предпочитая здоровый образ жизни, а всё Нурбану, тщательно следящая и котролируя данный процесс, подобно мифическому Церберу, пригрозив слугам с рабынями смертной казнью в случае, если они, всё-таки ослушаются и тайком принесут ему кувшин с вином, при воспоминании о чём, юноша добродушно звонко рассмеялся, предварительно, нехотя отстранившись от и без того, залившейся румянцем смущения, юной девушки, чем поверг её в, куда ещё большее смущение, заставив наложницу, уставиться на него с изумлением, не смея, произнести ни единого слова, благодаря чему, они продолжили завтракать и душевно беседовать друг с другом, что сопровождалось лёгкими добрыми шутками и звонким беззаботным смехом, окутывающим просторные главные покои. А между тем, приподнятое настроение, вернувшегося в общую комнату, Гюля-аги заметила проницательная ункяр-калфа Нигяр, что ей показалось странным, особенно то, почему он вернулся от их валиде без их общей подопечной, что очень сильно встревожило молодую калфу и заставило, незамедлительно подойти ближе к другу и, сев рядом с ним на лавочку, участливо поинтересоваться: --Ну и, где ты потерял Санавбер Хатун, Гюль-ага? Разве наша достопочтенная госпожа ни приказала тебе отвести её обратно в ташлык? Вот понимающе вздохнул и, медленно обернувшись к ней, восторженно ответил: --Да, расслабься ты, Нигяр! С нашей Санавбер всё замечательно! Она сейчас завтракает вместе с Шехзаде Селимом в его покоях. Он подошёл к нам в тот самый момент, когда мы выходили из покоев Хюррем Султан и увёл девушку.—это привело к тому, что между агой и калфой воцарилось длительное молчание, ведь Нигяр-калфа, хотя и знала, что именно сегодня состоится первый хальвет их подопечной с юным Шехзаде, но, чтобы он увёл девушку к себе именно сейчас, стало для них полной неожиданностью, на которую ункяр-калфа не знала, как и отреагировать. Конечно, она испытывала искреннюю радость за то, что Шехзаде решил за них всё сам, чем, в какой-то степени, очень сильно облегчил им всё дело, ведь теперь всё приготовление отменялось, но с выводами они, пока не торопились, ведь могло получиться и так, что Шехзаде Селим позвал к себе их подопечную для того, чтобы просто с ней пообщаться и понять, нужна она ему, либо нет. Вот только, вскоре им пришлось выйти из радостной глубокой задумчивости по той лишь одной причине, что к ним подошла, облачённая в простенькое шёлковое платье персикового оттенка, Фердевс Хатун, безнадёжно влюблённая в юного Шехзаде Селима блондинка, которую он на период своего регентства, использовал для плотских извращённых утех, лишь пару раз, да и то пару месяцев тому назад, а потом и думать забыл, а всё из-за того, что ему с ней было, ужасно скучно, ведь она тупая, как пробка и слишком покорная, не говоря уже о том, что с ней не о чем даже говорить, а юноша нуждался вечерами в таком собеседнике, который мог не только внимательно выслушать, но и дать правильный психологический совет. --Значит, эта русская девка Санавбер всё-таки стала фавориткой моего Шехзаде?—не в силах поверить в то, что она сейчас, случайно услышала из разговора аги с калфой, разочарованно надув соблазнительные пухлые губки, спросила она у них, предварительно, почтительно им поклонившись, что заставило Гюля-агу медленно поднять на неё глаза и, выражая искреннее к ней пренебрежение, резко отмахнулся: --А тебе то, что до этого, Хатун?! Иди, куда шла!—ещё раз доказывая наглой девице то, что она пустышка, не заслуживающая внимания и времени, что оказалось морально поддержано одобрительным кивком ункяр-калфы, которая, тоже старалась ограждать себя от общения с подобными девицами, предпочитая, наставлять лишь тех наложниц, которые обладали изворотливым умом, амбициозностью и честолюбием совсем, как Нурбану и Санавбер, но, к сожалению, такие попадали в гарем, крайне редко, из чего Фердевс сделала для себя неутешительный вывод в том, что ей предстоит самой решать свои проблемы, в связи с чем, она обречённо вздохнула и вернулась в общую комнату, где, вжавшись в самый дальний угол, принялась размышлять над тем, как ей побороться за Шехзаде с сильной соперницей. Но, не найдя ничего лучше, решила рискнуть собой, благодаря чему, воодушевлённая и не говоря о том, что, отчаявшись, наконец, встала с тюфяка и, покинув незаметно общую комнату, отправилась к главным покоям для того, чтобы напомнить о себе юному Шехзаде Селиму, который ни о чём, не подозревая, закончив приятное общение с Санавбер Хатун, которую, пока оставил у себя в покоях, направился в зал для собрания Дивана для того, чтобы обсудить с визирями ещё несколько вопросов, важных для внутреннего развития Империи, погружённый в романтические мысли о приятном общении с милой Санавбер Хатун, которая, действительно оказалась приятной собеседницей, умеющей, внимательно выслушивать и своевременно включиться в беседу, не навязываясь, а осторожно, деликатно, периодически переводя всё в добрую шутку, что разбавляло чрезмерную серьёзность и делало разговор более лёгким, душевным и непринуждённым., пусть даже и не зная темы, но ничего страшного, девушка вникала в её суть по ходу общения, доказывая свою эрудированность с начитанностью, ведь, как она поделилась с Шехзаде о том, что вместо глупого общения с наложницами, она предпочитает проводить время с умной книгой. И вот, юноша, погружённый в приятные мысли о прекрасной юной Санавбер Хатун проходил по полутёмному мраморному коридору и уже собрался завернуть за угол, как оказался окликнут, вышедшей ему на встречу, служанкой дражайшей матери Фердевс Хатун, которую использовал в плотских утехах, лишь однажды. --Шехзаде Селим Хазретлери!—громко воскликнула она, заставив парня, остановиться, что позволило ей, грациозно подойти к нему и, почтительно поклонившись, принести искреннее извинение за то, что вынуждена отвлечь его от важных дел, оправдывая это тем, что ей необходимо с ним поговорить. --Мне некогда, Фердевс! Возвращайся к своим делам! Поговорим, как будет время.—стараясь быть, как можно сдержанным и, в какой-то степени доброжелательным, с хладнокровным безразличием распорядился юноша, смутно надеясь на взаимопонимание рабыни, но глубоко ошибся, ведь, в эту самую минуту, когда он уже развернулся и собрался продолжить путь, расценив её молчание, как за полное с ним согласие, внезапно получил сильный удар каким-то тупым предметом по голове, из-за чего в его ясных голубых светлых глазах, мгновенно потемнело, что показалось ему странным, но прежде, чем потерять сознание и упасть на пол, юноша услышал победный смех рабыни со словами, полными огромной решительности с воинственностью и отчаянностью: --Ты будешь принадлежать только мне, либо никому другому, Шехзаде Селим! Так и было на самом деле. Свершив своё «тёмное» дело, Фердевс Хатун, для большей уверенности себя, убедилась в том, что она своим ударом, который она нанесла парню золотым канделябром, ни убила его, а всего лишь лишила дееспособности, сама не понимая того, откуда в ней взялись силы, поволокла парня в самое дальнее крыло дворца, пусть даже для этого ей пришлось преодолеть немало коридоров с поворотами и этажами, но всё-таки она достигла нужного места и, втащив драгоценную ношу в покои, уложила его на узкую постель, после чего полностью раздела и привязав за руки и ноги к прикроватным медным столбикам атласными лентами, закрыла ему рот шёлковым платком и, закрыв дверь на замок, вернулась в общую комнату для того, чтобы снять с себя все подозрения, не учтя лишь одного, что всё это время за ней следили хранитель главных покоев с гаремными агами, которые, выждав немного после её ухода, взломали дверь самых дальних покоев и, высвободив из заточения юного Шехзаде, отвели его в хамам, где, приведя в чувства и в благопристойный вид, отправили в его покои, где им занялись слуги, готовя к хальвету с юной Санавбер Хатун. Она несколькими часами ранее, ничего не подозревая, уже побывав в хамаме, где ею занимались опытные рабыни-негритянки, теперь стояла посреди, залитой лёгким медным мерцанием, исходящего от канделябров, пламени свечей, так как за всеми делами и приготовлениями, не заметно наступил вечер и стало свовсем темно за окнами, общей комнаты, облачённая в то самое красивое шёлковое платье нежного голубого оттенка и обшитое блестящим гипюром в тон, которое ей подарила достопочтенная наставница, а именно Хюррем Султан, в окружении других девушек, помогающими ей с выбором украшений и вплетая бриллиантовые и топазовые нити в её шикарные распущенные длинные золотистые волосы под бдительным присмотром Нигяр-калфы, которая сама надушила, дрожащую от перевозбуждения с предвкушением, юную девушку, очаровательное лицо которой пылало от смущения, не говоря уже о трепетном сердце, учащённо колотящемся, что ни укрылось от внимания ункяр-калфы, понимающе улыбнувшейся юной подопечной и чуть слышно взбодрившей её: --Не бойся, Санавбер, и не стесняйся. Лучше расслабься и не думай о боли, которая пронзит твоё тело во время потери целомудрия. Она будет мгновенной и продлится всего несколько секунд, но, а после, тебя ждёт блаженство и наслаждение, вознёсшее к безгрешным небесам.—что заставило юную девушку залиться, куда большим смущением, из-за чего она застенчиво улыбнулась и, постепенно собравшись с мыслями, пересказала заботливой наставнице всё то, что она должна будет сделать, когда окажется в покоях Шехзаде Селима перед тем, как они оба перейдут к жаркому хальвету, про продлилось ровно до тех пор, пока к ним ни подошёл Гюль-ага, пожелавший, лично убедиться в том, что приготовления завершились успешно, после чего, чуть слышно проговорил так, чтобы его слышали лишь его юная подопечная вместе с ункяр-калфой: --Только что я виделся с хранителем покоев нашего регента. Он сообщил мне о том, какое коварство учудила наша бестолочь Фердевс Хатун по отношению к Шехзаде Селиму. Совсем девка стыд и разум потеряла, но уже всё позади. Нашему Шехзаде больше ничего не грозит. Слуги помогают ему подготовиться к этой ночи.—что, поначалу, не на шутку встревожило юную Санавбер, благодаря чему, она даже приложила руку к груди, хорошо ощущая то, как сильно заколотилось от беспокойства её трепетное отзывчивое чуткое сердце, что продлилось не долго. И вот она уже, сопровождаемая калфами с агами, возглавляемыми кизляром-агой, уже стояла возле покоев Шехзаде Селима, об отсутствии которого им сообщил один из стражников, на что Сюмбюль-ага не обратил никакого внимания и произнёс, не терпя никаких их возражений: --Санавбер Хатун пришла к нашему Шехзаде по его личному распоряжению, но, а раз его, в данный момент нет, то она дождётся его возвращения внутри покоев!—перед чем стражникам пришлось уступить, из-за чего они понимающе переглянулись между собой и, не говоря ни единого слова, открыли деревянные створки арочной двери и, впустив наложницу вовнутрь, закрыли их за ней, что позволило кизляру-аге одобрительно кивнуть и вернуться со всей процессией обратно в общую комнату гарема, оставляя юную девушку внутри роскошных покоев, томиться в смиренном ожидании возвращения юного Шехзаде. Он не заставил себя долго ждать и вернулся в свои покои в тот самый момент, когда юная Санавбер Хатун сама того не заметила, как в смиренном ожидании, забылась крепким сном, удобно лёжа, свернувшись в клубок, подобно кошке, подложив изящные руки под бархатистые щёки, облокотившись на мягкую подушку с шёлковой наволочкой золотистого цвета, что выглядело на столько невинно и очаровательно, что юноша не смог, да и не захотел тревожить её и разбудить для того, чтобы перейти вместе с ней к хальвету, вместо этого он умилённо, чуть слышно вздохнул и, бесшумно подойдя ближе к постели, заботливо укрыл девушку тёплым одеялом, а сам, всячески стараясь не беспокоить наложницу, осторожно лёг рядом, но никак не мог уснуть по той лишь одной причине, что в голове проносилось, очень много мыслей, связанных с насыщенными событиями этого, как ему, показалось, бесконечного утомительного дня, единственным светлым моментом которого стала его встреча с Санавбер, которая спала сейчас у него под боком так, словно безгрешный ангел, спустившийся к нему с небес на эту грешную, полную бесконечной людской злобы, землю лишь для того, чтобы помогать ему бороться с коварными интригами, выводя его из этого бесконечного мира непроглядной тьмы с адскими невыносимыми унижениями и опасностями на свет, хотя это будет для них совсем не просто, скорее даже, невыносимо сложно и, практически не возможно, но они, непременно справятся, что вызвало у парня новый вздох, но теперь уже измождённый, что ни укрылось от музыкально слуха юной девушки, которая, словно почувствовав, возможно даже сквозь крепкий сон его присутствие рядом, инстинктивно повернулась к нему заспанным лицом и, уложив удобно голову ему на мужественную грудь, очень нежно обняла его и под тихий стук сердца, звучащего для неё, как колыбельная, продолжила спать. Вот только, что касается самого Шехзаде Селима, он до сих пор никак не мог уснуть, вернее сказать, сон никак не шёл к нему, а всё из-за того, что никак не мог отойти от того морального унижения, которому его подвергла эта безмозглая мстительная «курица» Фердевс, посмевшая, поднять на него руку, но юноша приказал преданному телохранителю никак не наказывать негодницу по той лишь одной простой причине, что казнь стала бы для неё лишь избавлением от его безразличия, да и пытки с избиениями плетью, либо фалакой и ссылкой во дворец слёз превратило бы её в великомученницу в глазах других рабынь, чего юноша, совершенно не хотел допускать, в связи с чем, оставил Фердевс Хатун в служанках дражайшей матери, смутно надеясь на то, что мудрая Хюррем Султан сумеет сладить и поставить на место безмозглую служанку, от одного вида на которую, Селима всего передёргивало от отвращения, хотя, конечно, она очень даже хорошенькая, вернее даже миленькая, но, совершенно не пригодная для серьёзных и длительных отношений, а всё из-за того, что, категорически отказывалась самообучаться и читать умные, то есть философские и психологические, не говоря уже о том, что географические и исторические книги, предпочитая им бессмысленную болтовню с другими, такими же ограниченными рабынями, что привело к тому, что за такими мысленными размышлениями Селим совершенно не заметил того, как провалился в глубокий безмятежный сон, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту у дверей главных покоев уже стоял, в смиренном ожидании выхода из них Санавбер Хатун, уверенный в том, что её жаркий хальвет с юным Шехзаде уже завершён, но кизляр-ага глубоко ошибся, узнав от хранителя Искандера-аги о том, что парочка не занималась никаким хальветом, а просто уснула, прижавшись друг к другу, как родные брат с сестрой, из-за чего Сюмбюль всё понял и вернулся в общую комнату, предварительно почтительно откланявшись хранителю покоев и пожелав ему доброй ночи. Вот только приятный сон парочки сопровождался лирическими мелодиями, проигрываемыми на скрипке, хранителем главных покоев Искандером-агой, стоявшим, в данную минуту, на балконе и обвиваемый лёгкой прохладой, доносящейся до него с Босфора и окутывающей его, словно пуховым покрывалом, на которое он не обращал никакое внимание лишь по той одной причине, что был сконцентрирован на своём занятии, помогающем ему, расслабиться и отдохнуть душой от всего на свете, но только ни от запретной сердечной привязанности к единственной дочери Падишаха по имени Михримах, в которую влюбился ещё пять лет тому назад, когда впервые встретил здесь во дворце Топкапы. Тогда она приехала к дражайшим родителям по назначению её мужа Рустема великим визирем для того, чтобы он вступил в должность, но теперь она овдовела, но всё равно была недосягаемой Искандеру, ведь он всего лишь обычный хранитель главных покоев, никто, раб, а она для него не досягаемая далёкая звезда—прекрасная звезда, на которую ему приходилось посматривать украдкой отсюда, с балкона, не более, что лишь усиливало невыносимую душевную печаль молодого человека и отражалось в его мелодиях, которые он вечерами проигрывал, освободившись от всех государственных и дворцовых дел, коевые помогал решать юному подопечному, каковым являлся Шехзаде Селим, прекрасно знающий о душевно-сердечной привязанности друга, трепетно храня её в тайне от всей семьи, что трепетно делала и дражайшая Баш Хасеки старшего Шехзаде Мустафы восемнадцатилетняя Эфсун Султан, находящаяся, уже как месяц здесь в гареме и во всём поддерживающая Михримах Султан. Даже сейчас, обе молоденькие Султанши находились на балконе великолепных покоев Луноликой династийки, получающей искреннее наслаждение от печальных мелодий хранителя покоев, заставляющих хрупкую душу Михримах, трепетать, а сердце учащённо биться в упругой груди, конечно Султанша, давно знала о запретных чувствах Искандера-аги к ней, что ей, одновременно льстило и смущало, ведь она сама питала к хранителю главных покоев тайную сердечную привязанность, выражающуюся в частых глубоких задумчивостях и мечтательных вздохах, полных невыносимой душевной печали и пониманием того, что высоко влиятельные родители ей никогда не позволят воссоединиться с Искандером-агой лишь по той одной причине, что он простой раб, а она Султанша династии. Они, скорее, вновь отдадут её за того пашу, которого посчитают нужным их интересам, но никак не её, от понимания чего, белокурая молоденькая Султанша луны и солнца, вновь печально вздохнула, что ни укрылось от внимания, стоявшей неподалёку, дражайшей подруги, которая почтительно поклонилась госпоже и, загадочно улыбнувшись, посоветовала: --Идёмте в покои, госпожа. Утро вечера—мудренее, да и становится прохладно, ещё, не допусти Аллах, простудитесь!—чему Михримах не смогла воспротивиться и, понимающе кивнув, согласилась и вернулась в покои, бросив мечтательный беглый взгляд на молоденького хранителя главных покоев, доигрывающего на скрипке последние аккорды лирической мелодии, напоминающей душевный плач о том, что возможно лишь в запретных мечтах, но никак не в реальной жизни, в связи с чем он, наконец, доиграл и отправился в свою коморку для того, чтобы лечь спать. Но крепкий сон юной Санавбер Хатун продлился не долго лишь по той простой причине, что она, окончательно осознав, что в постели лежит не одна, внезапно проснулась и, открыв глаза, слегка приподнялась на локте и увидела, что всё это время спала, заботливо обнимая Шехзаде Селима, из-за чего, вновь залилась румянцем смущения от того, что почувствовала себя сильно виноватой перед ним, чем и невольно разбудила его, заставив нехотя открыть ещё, полные крепкого сна, голубые глаза и с полным недоумением уставиться на наложницу. --Что-то случилось, Санавбер?—ничего не понимая, спросил он у неё, обращая на себя её внимание, от чего она почувствовала себя ещё более скверно, в связи с чем, незамедлительно повинилась перед ним: --Простите меня, Шехзаде, ведь меня прислали к вам для хальвета, а я, прекрасно зная о том, что вы отсутствуете, не дождалась и, улёгшись в вашу постель, уснула. Теперь вы вправе подвергнуть меня наказанию.—что получилось на столько очаровательным и забавным, что юноша еле сдержался от того, чтобы не рассмеяться, в связи с чем, добродушно ей улыбнулся и, ласково погладив её по бархатистым румяным щекам и, заворожённо всматриваясь в бездонных светлых голубых глазах, чуть слышно выдохнул: --Успокойся! У меня и в мыслях нет рвения к наказанию!—и не говоря больше ни единого слова, самозабвенно припал к её чувственным губам и принялся целовать девушку, поначалу очень осторожно и нежно для того, чтобы ни в коем случае ни напугать её, но чувствуя то, что она совсем даже и не думает пугаться и пытаться вырваться из его бережных объятий, вместо этого, юная девушка, прекрасно понимая о том, что чем скорее между ними произойдёт близость, тем лучше, сама принялась отвечать на осторожные поцелуи парня с взаимным трепетом, плавно переходящими в неистовую страсть, кружащую им голову и заставляющую, забыть обо всём на свете, благодаря чему, пара полностью расслабилась и, раскрепостившись, отдалась на волю бурного течения их пламенных чувств, во время которых они, полностью разоблачившись от одежд и совершенно не смущаясь собственной наготы, лежали в объятиях друг друга, обмениваясь неистовыми головокружительными ласками, что довело их перевозбуждение до такого пика, благодаря чему они не в силах больше себя сдерживать, наконец, воссоединились в неистовом акте любви, увлёкшим юную девушку на столько сильно, что она даже не заметила, как лишилась невинности, продолжая беспощадную битву на разгорячённом любовном ложе и не желая сдавать Шехзаде своих позиций, что повторялось на протяжении ночи несколько раз и завершилось тем, что, приятно измождённая, разгорячённая, запыхавшаяся, но восторженная пара сама, того не заметила, как, наконец-то, забылась восстановительным крепким сном в жарких объятиях друг друга. Но, а уже утром, когда яркие солнечные лучи озарили всё вокруг золотым блеском, а дворцовые обитатели уже во всю занимались обычными повседневными делами, уже успевшие привести себя в благопристойный вид и одеться, Шехзаде Селим вместе со своей новой дражайшей фавориткой сидели на мягких подушках за низким круглым столом и завтракали, ведя беззаботную душевную беседу, что сопровождалось их добрым смехом с шутками, что напоминало приятное воркование двух возлюбленных голубков, кормящих друг друга с рук и обменивающихся краткими жаркими поцелуями, что продлилось ровно до тех пор, пока внезапное внимание юной Санавбер Хатун ни уловило, до подозрительности, странное поведение, разливающей из серебряного кувшина по кубкам красное кипрское вино, рабыни, что насторожило Санавбер на столько сильно, что она не позволила, уже взявшему и поднёсшему к губам кубок, юноше сделать ни единого глотка. --Стойте, шехзаде! Вдруг это вино отравлено! Пусть сначала рабыня продегустирует его, а мы посмотрим на то, какие будут последствия!—решительно и, не терпя никаких возражений, произнесла девушка и, не говоря больше ни единого слова, взяла кубок из рук, ошалевшего до крайности, Селима кубок и. протянув его рабыне, хладнокровно приказала.—Пей! Та вопросительно взглянула на ошеломлённого парня и, получив от него позволительный кивок светловолосой головы, дрожащими от, испытываемого ею, невыносимого страха за свою никчёмную жизнь, обречённо вздохнула и, не говоря ни единого слова, выпила содержимое кубка под одобрительные молчаливые взгляды Шехзаде Селима с его новоиспечённой юной фавориткой, которые, как раз-таки и увидели то, как, прислуживающей им, рабыне внезапно стало нечем дышать, из-за чего она побледнела и, слегка пошатнувшись, рухнула на дорогой пёстрый персидский ковёр с длинным шелковистым ворсом и тихо отошла в мир иной, расставшись с бренным телом под вскрик ужаса, мгновенно вскочившей с подушек, парочки, с ещё большей ошалелостью смотрящей: то на мёртвую рабыню, то друг на друга, не понимая того, кому, вдруг понадобилось покуситься на неприкосновенную жизнь регента Османской Империи, что нельзя было сказать о самом юноше, прекрасно знавшем о том, что это именно его дражайшая валиде перешла к решительным действиям по избавлению её дражайшего Шехзаде Баязеда от всех соперников, считая того более достойным, хотя их единственная сестра Михримах. Как и все их тётушки думали иначе и всячески выделяли, поддерживая двух Шехзаде, а именно Мустафу с Селимом, что очень сильно злило Хюррем Султан. Заставляя её, идти на все возможные коварные интриги по ослаблению главных конкурентов её любимца, от мыслей о чём, Селим, измождённо вздыхая и схватившись за голову, потеряно опустился обратно на бархатную подушку, заботливо утешаемый милой Санавбер, постепенно отходящей от нервного потрясения из-за, разыгравшейся на её глазах, драме. Вот только они ничего не знали о том, что, в эту самую минуту, начиная с первых лучей утреннего солнца и до этого мгновения, умирающая от, переполнявшего её всю любопытства, Хюррем Султан, которая сегодня была облачена в бархатное платье тёмного морского цвета с золотой вышивкой, не находила себе места, из-за чего металась по просторным покоям, подобно, растревоженной кем-то, львице по клетке, что собственно так и было на самом деле, но это продлилось до тех пор, пока, внезапно в дверь ни постучали, тем-самым приведя молодую рыжеволосую Хасеки почтенного Султана Сулеймана, в чувства, заставив её, мгновенно успокоиться и, собравшись с мыслями окликнуть: --Войди!—думая, что этим визитёром оказалась её преданная подопечная Санавбер Хатун, пришедшая к ней для отчёта о хальвете, проведённом в жарких объятиях Шехзаде Селима, которого, в последствии необходимо было устранить физически, но, понимая, что наложница в самый последний момент может отказаться, Султанша смеха с весельем подстраховалась тем, что приказала, обслуживающей сына с его фавориткой, рабыне отравить кувшин вина сына, но тишина в гареме и во дворце, вводила великую Хюррем Султан в негодование, что разрешилось с приходом преданного Гюля-аги с Санавбер Хатун, которые почтительно ей поклонились и пожелали доброго дня, замерев в ожидании новых вопросов с распоряжениями, коевые не заставили себя долго ждать. --Ну и. как всё прошло, Хатун? Надеюсь, мой сын оказался тобой доволен?—проявляя, как ей казалось, искреннюю доброжелательность, поинтересовалась достопочтенная Хюррем Султан, пристально всматриваясь в хорошенькое лицо юной подопечной, которое озарилось восторженной, вернее даже мечтательной улыбкой, за коевой последовал откровенный ответ: --Всё прошло хорошо, госпожа. Шехзаде Селим оказался таким счастливым и довольным, что даже пригласил меня сегодня вечером к себе опять. Вот только наше утро было сегодня омрачено одним, крайне неприятным событием… Вернее сказать, когда мы сидели и завтракали, одна рабыня принесла нам кувшин вина, но меня встревожило её странное поведение, натолкнувшее меня на мысль о том, что, что-то здесь не так, из-за чего я и попросила её выпить из кубка Шехзаде первой. Она выпила и мгновенно упала на ковёр бездыханной.—который ввёл достопочтенную Хюррем Султан в показное оцепенение, а её изумрудные глаза полыхнули праведным гневом, но не понятно из-за чего: то ли на Санавбер Хатун, напрочь, сорвавшую ей всю авантюру своей чрезмерной бдительностью с наблюдательностью, либо на рабов, которые не смогли, как следует всё организовать так, чтобы её сын ничего не заподозрил, в связи с чем тяжело вздохнула, но возмущённо воскликнув: --Вот, же мерзавцы! Да, как они только посмели покуситься на жизнь Шехзаде?! Жить им надоело, видимо, стало! Ну ничего! Я с ними ещё разберусь!—позволительно кивнула, разрешая подопечной вернуться в гарем, что та и сделала, предварительно, почтительно поклонившись, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что за спектакль разыграла перед ней достопочтенная Хюррем Султан, которая, терпеливо дождалась момента, когда за девушкой закрылись створки двери, после чего накинулась на преданного агу с возмущениями в его оплошности и, не обращая внимания на отчаянные попытки того, оправдаться с обещаниями отправить Шехзаде Селима к предкам сегодня вечером, когда он придёт в хамам. А между тем, узнавшая о том, что на дражайшего брата устроила и организовала покушение их дражайшая Валиде, облачённая в бархатное изумрудное платье, Михримах Султан, так сильно оказалась обеспокоена, что примчалась в главные покои, сопровождаемая преданным Искандером-агой, с которым они застали, одетого в светлую шёлковую пижаму, юного Шехзаде Селима, стоявшим, оперевшись сильными руками о перегородку мраморной балюстрады просторного балкона и погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, смотрел на спокойные воды Босфора, по тронутой лёгкой рябью поверхности коего, величаво проходили парусники, обвеваемые игривым ветерком, окутывающим, стоявшего на балконе главных покоев султанского дворца Топкапы, юного парня приятной прохладой, напоминающей шёлковый платок. --Селим, я только что узнала о, случившемся с тобой утром, несчастье и так рада, что всё обошлось!—взволнованно воскликнула Султанша луны и солнца и, не обращая внимания на, постоянно путающееся под ногами, шикарное платье, стремительно подбежала к брату и заботливо обняла его за мужественные мускулистые плечи, что заставило парня тяжело вздохнуть и произнести с хладнокровным безразличием: --Вот только на долго ли, Михримах! Наша валиде не успокоится, пока не изведёт меня в могилу, в угоду вашему общему любимчику Шехзаде Баязеду!—что прозвучало с оттенком искреннего разочарования и язвительности, включающими в себя всю ту огромную невыносимую боль, беспощадно терзающими ему, хрупкую душу, в связи с чем, юноша, вновь измождённо вздохнул, не оборачиваясь к старшей сестре, что заставило Михримах, печально вздохнуть и чуть слышно произнести, не обращая никакого внимания на, стоявшего немного в стороне от них, хранителя главных покоев: --Не говори так, Селим! Матушка любит и тебя, тоже.—что вызвало в парне ядовитый смех, напоминающий, самую настоящую истерику, благодаря чему, он плавно обернулся и с полным безразличием, смотря на сестру, отрезвляюще воскликнуть: --Да, ты, хоть саму себя слышишь, Михримах?! Если бы вы меня любили с матушкой, как говорите, то ни пытались бы отравить при каждой удобной возможности, либо ещё что-нибудь придумываете такое для причинения мне невыносимых страданий!—и, выдержав короткую паузу, пристально всмотрелся в голубые глаза старшей сестре, после чего, угрожающе предупредил, как ему казалось, мягким тоном.—Хватит! Я больше не намерен молчать, всё-таки я являюсь регентом Империи, где за каждое наказание, должно последовать справедливое наказание! Можешь даже передать нашей Валиде такое моё решение: если она, опять вздумает покуситься на жизнь мою, либо кого-нибудь из моих возлюбленных и детей, то я её не пощажу! Она сурово ответит за всю ту невыносимую душевную боль, что мне причинила!—и, не говоря больше ни единого слова, вернулся в покои, провожаемый потрясёнными взглядами своих сестры и наставника-друга. В это же самое время, что же касается юной Санавбер Хатун, она, вернувшись в общую комнату, занялась приборкой, как и другие наложницы, погружённая в глубокую задумчивость о том, как ей, сейчас полагается поступить в отношении с Хюррем и Михримах Султан, хорошо понимая, что с этого дня, они ей ненавистны, ведь, как можно продолжать быть любезной и покорной с теми, кто всеми возможными ухищрениями пытается погубить того, кого ты любишь. Правильно. Никак. При этом, в хрупкой душе наложницы бушевали жестокие бури, требующие беспощадной борьбы, но с другой стороны, кто она такая для того, чтобы оказывать активное сопротивление влиятельным обидчикам. Никто. Простая рабыня, хотя и, ставшая фавориткой, у которой, кроме дражайшего Шехзаде Селима, нет сторонников, да и жизнь парня хрупка и висит на очень тоненьком волоске, готовом порваться в любой момент, стоит лишь Хюррем Султан, подстроить сыну очередную опасную ловушку. Можно ли назвать достопочтенную Хасеки Повелителя матерью? Возможно, но только лишь для Шехзаде Баязеда и Михримах Султан, но не для Шехзаде Селима, для которого она, скорее всего мачеха, при том, очень безжалостная мачеха, ненавидящая всеми фибрами души, ни в чём неповинного пасынка, от понимания чего из соблазнительной груди юной девушки вырвался печальный вздох, не укрывшийся от внимания, бесшумно подошедшей к ней, Карадениз, которая, по распоряжению достопочтенной Хюррем Султан стала личной калфой Санавбер, успешно сдав все экзамены в обучении, которое для неё закончилось. --Интересно получается: ты только что вернулась с хальвета, а совсем этому не рада! Неужели мои рассказы о Шехзаде оправдались. Тогда, я искренне сочувствую тебе, подруга.—язвительно смеясь, заключила новоиспечённая калфа, чем заставила свою оппонентку горько усмехнуться и заключить: --Отнють! Шехзаде Селим, совсем не такой, каким ты его мне описала и рассказала. Он очень милый, добрый, приятный и привлекательный молодой человек с чутким мировоззрением, чувствующий себя одиноким и всеми ненавидимым, не известно лишь по какой такой причине, что его сильно угнетает. Хотя, нет. Эта причина ваш всеобщий любимчик—Баязед.—что заставило Карадениз, на мгновение замолчать и, мысленно проанализировав, сказанные Санавбер, слова, вновь залиться ещё более злобным смехом, что ни укрылось от внимания, царственно вошедшей в общую комнату для того, чтобы пообщаться с рабынями, Баш Хасеки Шехзаде Мустафы Эфсун Султан, которая сегодня была облачена в шикарное, обшитое золотым гипюром, атласное бирюзовое платье с длинным, обтягивающим руку, рукавом, но, став невольной свидетельницей, крайне неприятного разговора любимицы своего несчастного шурина с новоиспечённой калфой, грозно прикрикнула на неё: --Да, как ты смеешь говорить в столь неуважительном тоне о Шехзаде Селиме, калфа, да и ещё с его фавориткой?! Совсем стыд потеряла! Где твоё почтение?!—что прозвучало для Карадениз, подобно звонкой отрезвляющей, но очень болезненной пощёчине, заставив её, мгновенно стушеваться и, виновато опустив светлые глаза, чуть слышно выдохнуть, предварительно, почтительно поклонившись: --Простите, госпожа!—и, не говоря больше ни единого слова, вернулась к своим прямым обязанностям в гареме, что позволило, провожающим её благодарственным взглядом, девушек, понимающе вздохнуть и заговорить о том, что их больше всего беспокоит, а именно, как защитить Шехзаде Селима от нападок с покушениями на него достопочтенной Хюррем Султан. Но, а спустя немного времени, юная Санавбер Хатун уже находилась в просторных покоях Луноликой госпожи, стоя перед ней в почтительном поклоне и замерев в смиренном ожидании приказаний, но вместо них последовали, крайне несправедливые обвинения с нравоучениями: --Мы с моей Валиде тебя для чего приблизили к Шехзаде Селиму, Хатун?! Для того, чтобы ты не только делала его счастливым, но и ограждала от всех попыток к сопротивлению! А ты, что, творишь?—с царственным высокомерием накинулась на, ничего не понимающую, юную девушку, вальяжно восседающая на парчовой тахте и утопающая в ярких золотых лучах, заходящего за линию горизонта, солнца, Султанша, чем заставила собеседницу осторожно спросить, сохраняя искреннюю доброжелательность: --Простите, великодушно свою верную рабыню, госпожа, но позвольте мне узнать о том, в чём именно заключается моя вина перед вами с валиде?—что получилось очень искренне и не смогло удержать Михримах Султан от немедленного разъяснения, что она сделала, презрительно ухмыльнувшись: --Ладно. Спишем твоё негодование на не осведомлённость. Так вот, Хатун. Мой дражайший брат Шехзаде Селим оказался на столько сильно взволнован из-за утреннего происшествия, что пригрозил отправить матушку в Девичью башню при первой возможности, пока, же он ещё думает об этом. Твоя же обязанность убедить его отказаться от столь жестокого действия, что тебя реабилитирует в наших с Валиде Хюррем Султан глазах.—благодаря чему между ними двумя воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого юная Санавбер чувствовала то, как у неё в душе бушуют такие беспощадные бури с возмущениями, готовые, подобно вулканической лаве, либо снежной лавине уничтожить всё на своём пути и отправить в небытие, но, постепенно собравшись с мыслями, она понимающе вздохнула и, рискуя, навлечь на себя праведный гнев обеих влиятельных покровительниц, мудро рассудила: --Я, конечно, попробую поговорить сегодня с Шехзаде, но и вы пойдите ему на уступки в виде убеждения нашей достопочтенной Хюррем Султан в том, чтобы она перестала покушаться на своего несчастного сына, которого уже довела до состояния невыносимого отчаяния. Хватит воевать. Неужели вам не хочется, чтобы в семье, наконец-то воцарился мир с благополучием?!—совершенно не желая, прогневить Султаншу, а наоборот, взывая к её сестринским чувствам и рвению к справедливости, но Михримах даже и не собиралась ответить наложнице брата искренним доброжелательным взаимопониманием, вместо этого, она с царственной грацией, плавно поднялась с тахты и, дав девушке звонкую пощёчину, эхом отозвавшуюся в её ушах, угрожающе воскликнула: --Да, как ты, жалкая бесправная рабыня, смеешь мне указывать о том, как мне следует поступить в отношении Валиде с братом?! Пошла вон отсюда, выполнять то, что я тебе приказала, иначе, мигом окажешься в Босфоре с удавкой на шее!—и не говоря ни единого слова, повелительно мотнула белокурой головой в адрес, стоявшей немного в стороне в почтительном поклоне, Карадениз-калфе о том, чтобы она немедленно увела наложницу. Та всё поняла и, почтительно откланявшись, увела, успевшую, утвердиться в том, что теперь, кроме неё и Селима, друг за друга некому постоять в этой кровопролитной войне за существование в этом грешном и несправедливом мире, где царит сплошная жестокость, Санавбер Хатун, прочь, о чём-то ей говоря в утешение. Вот только Михримах Султан не захотела прощать дерзкую рабыню и отправилась к дражайшей матери для того, чтобы им вместе решить её дальнейшую судьбу, благо Султанша смеха с весельем находилась в своих просторных покоях и сидела на тахте, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, не шибко ли она торопится с устранением старшего сына, ведь Шехзаде Селим, тоже её сын, пусть даже и не такой активный, как её любимчик Баязед, но по-своему, тоже хорош и совсем не заслуживает того, чтобы лишаться жизни в угоду более способному брату, ну, раз так, значит, пусть живёт своей тихой размеренной жизнью в дальнем санджаке, в связи с чем, она тяжело вздохнула и душевно беседовала с преданным Сюмбюлем-агой о том, чтобы он вместе с Гюлем-агой отменили, затеянную ими всеми на этот вечер, казнь Шехзаде Селима, о чём она уже дала распоряжение второму аге ещё несколько минут тому назад, отправив Гюля-агу, всё отменять, что лишь заставило преданного кизляра-агу вздохнуть с огромным облегчением, что ни укрылось от внимания, бесшумно вошедшей в покои, Михримах Султан, выглядевшей какой-то слишком перевозбуждённой, заставившей, Хюррем Султан, не на шутку обеспокоиться и, проявляя огромный интерес, встревоженно спросить: --Случилось что-то серьёзное, Михримах? Неужели произошло землетрясение и скоро на нас всех обрушится сокрушительное цунами?—что прозвучало с оттенком лёгкой добродушной шутки, на которую Луноликая ответила с ядовитой резкостью: --Ах, если бы, мама! Только это нетак! Всё дело в Санавбер Хатун! Она решила пойти по стопам проклятой венецианки Нурбану и воевать с нами за благополучное воцарение Селима, то есть пошла против нас с вами и Баязеда!—что вызвало в Хюррем Султан лёгкую ошалелость, мгновенно сменившуюся праведным гневом, с которым она, не разбираясь. Возмущённо воскликнула, резко вскочив с тахты, на которой сидела всё это время: --Да, что себе позволяет эта негодница?! Ей, что, жить надоело! Так я её, мигом, приведу в чувства! Вот сошлю во дворец слёз, предварительно отправив на фалаку! Будет знать, как противостоять нам!—но, вспомнив про, смиренно ожидающего её распоряжений, главного гаремного агу, постепенно успокоилась и, собравшись с мыслями, приказала.—Утром отправь мерзавку во дворец слёз, Сюмбюль! Глубоко потрясённый столь внезапным решением достопочтенной госпожи, кизляр-ага, не посмел ослушаться, хотя и ему было искренне жаль несчастную юную девушку, успевшую, с трепетной нежностью полюбить Шехзаде Селима и окружить его искренней заботой с защитой, в связи с чем, почтительно поклонился обеим госпожам и, расплывшись в услужливой улыбке, пообещал им, исполнить всё так, как они желают, но, получив от них позволение, вернуться в гарем в виде повелительного жеста рукой, ушёл, провожаемый благодарственным взглядом госпожей, оставшихся наедине друг с другом для того, чтобы обсудить планы о том, как имизбежать протестующих действий Селима, который, ни в коем случае не простит им ссылку фаворитки во дворец забвения и слёз. А между тем, эмоционально измождённый невыносимыми душевными терзаниями, Шехзаде Селим пришёл в просторное мраморное помещение дворцового хамама для того, чтобы снять с себя невыносимую усталость этого изнурительного дня и, немного пройдя по, занесённому густыми клубами пара, залу на лёгкое медное мерцание, испускаемое пламенем свечей в золотых канделябрах, из-за чего оказался приятно удивлён, встретив здесь свою дражайшую возлюбленную фаворитку, зажигающую оставшиеся свечи, благодаря чему его лицо озарилось доброжелательной, вернее даже восторженной улыбкой, с которой парень тихо выдохнул: --Санавбер!—что заставило юную девушку, мгновенно вздрогнуть от неожиданности и, немедленно выйдя из глубокой мрачной задумчивости, вовремя спохватилась и, почтительно поклонившись, тихо выдохнула: --Шехзаде!—залившись румянцем лёгкого смущения и хорошо ощущая то, как учащённо забилось в груди от искреннего счастья трепетное сердце, а чувственные губы расплылись в скромной ласковой улыбке, что послужило для парня позволительным призывом к решительным действиям, в связи с чем, он стремительно подошёл к ней и, не говоря ни единого слова, впился ей в губы неистовым поцелуем, который подтолкнул девушку к ответному взаимному действию, с которым она, крайне бережно обвила изящными руками его мужественную шею и самозабвенно сама поцеловала избранника в тёплые мягкие губы, ласково гладя его по румяным щекам и добровольно утопая в голубой бездне колдовских глаз возлюбленного, хорошо ощущая то, как он весь дрожит от, переполнявшего всего, возбуждения, которое снять могла лишь она одна самым верным и единственным средством, а именно удовлетворить их общие желания, благодаря чему, девушка понимающе вздохнула и заботливо принялась раздевать избранника, параллельно с этим омывая его, заранее вспененной мягкой мочалкой и, омывая тёплой водой, одновременно заботливо массируя ему мускулистые плечи, сильные руки и мужественные грудь со спиной, что помогло, сидящему на тёплой мраморной плите, парню, постепенно полностью расслабиться, благодаря чему, он даже инстинктивно закрыл голубые, как небо в ясную безоблачную погоду, глаза, но, повинуясь порочному желанию, бережно усадил девушку на ту плиту, где сидел сам, заключил в нежные объятия и, ласково гладя по бархатистым щекам и немного спутанным золотистым волосам, сам не заметил того, как воссоединился с ней в пламенной неистовом поцелуе, во время которого, вместе с девушкой полностью разделся и, удобно устроившись на тёплой плите, забылся в головокружительной неистовой страсти, которой они самозабвенно отдавались, постепенно заполняя просторное помещение сладострастными тихими стонами, смешанными с добродушными лёгкими шутками и беззаботным весёлым смехом. Но, а с первыми лучами солнца, дерзко проникшими во все просторные помещения великолепного дворца Топкапы, возлюбленная пара, нехотя проснулась и, сладко потянувшись в жарких объятиях друг друга, обменялись пламенными поцелуями с пожеланиями доброго дня, привели себя в благопристойный вид и, удобно восседая за. Уже накрытым слугами, низким круглым столом на, разбросанных по полу, мягких подушках, принялись завтракать в глубоком молчании из-за того, что были погружены в глубокую мрачную задумчивость, что угнетало их обоих до такой степени, что их молчание первой нарушила сама Санавбер, обратившись к возлюбленному, как ей казалось с вразумительными словами: --Вы уж простите свою самую преданную рабыню, Шехзаде, только позвольте ей узнать о том, что вы решили, относительно дальнейшей судьбы нашей с вами достопочтенной валиде Хюррем Султан, ведь, как вы понимаете, больше нельзя тянуть с вынесением ей, вполне себе справедливого наказания. Конечно, я хорошо понимаю, что она ваша дражайшая матушка и, как бы плохо она к вам ни относилась, она всё равно таковой останется до конца вашей жизни, которая, кстати, говоря может в любой момент оборваться, если вы и дальше будете, молча сносить каждую её попытку, убить вас, да и не забывайте о том, что вы являетесь регентом Османской Империи, а она вместе с Михримах Султан подрывают перед народом Ваш авторитет.—с чем юноша, конечно, был полностью согласен, хотя и мысленно признавался себе в том, что ему, крайне не легко выносить справедливое наказание для дражайших матери с сестрой, из-за чего тяжело вздохнул и заверил дражайшую возлюбленную, как ему казалось, спокойным уверенным бархатистым тихим голосом: --Не думай об этом, Санавбер! Днём я поговорю с ними и сделаю им предупреждение для размышления в том, что, если они и дальше продолжат покушаться на меня, я их сошлю в Девичью башню до возвращения Повелителя из похода.—что, вновь погрузило его дражайшую возлюбленную во мрак глубокой задумчивости о том, как им сейчас вести себя в отношении коварных Султанш, ведь они, непременно продолжат угнетать их своими коварными интригами, да и предупреждения могут на них никак не подействовать, не говоря уже о том, что они ещё слишком слабые для оказания отчаянного сопротивления Хюррем с Михримах Султан, которые могут легко и без особых усилий справиться с ним и с его возлюбленной, пока, наконец, в памяти юноши ни всплыли воспоминания о постоянной беспощадной борьбе сестёр Повелителя с Хюррем Султан, вызванной нежеланием её делиться с ними властью в гареме и авторитетом перед Султаном, который те, всеми возможными силами подрывали, благодаря чему в ясных голубых глазах Селима загорелся внезапный коварный огонёк, а чувственные губы расплылись в заговорщической улыбке, а всё из-за того, что он решил призвать им на подмогу свою дражайшую тётю Фатьму Султан, о чём поделился с дражайшей юной возлюбленной, немедленно, обратя её в глубокое сомнение вместе с новой глубокой задумчивостью. Вот только счастье юной возлюбленной пары продлилось не долго, ведь только успели они утром расстаться и заняться каждый своими делами, как к, сидящей в окружении других рабынь, Санавбер Хатун, которая сегодня была облачена в атласное платье хвойного светлого оттенка, подошла Карадениз-калфа вместе с кизляром-агой, лица которых были чрезвычайно серьёзными и не предвещающими ничего хорошего для юной фаворитки, что очень сильно насторожило прекрасную юную славянку, заставив её, мгновенно покинуть подруг, с коевыми только что беззаботно беседовала обо всём и, приблизившись в кизляру-аге, почтительно ему поклонилась и встревоженно спросила: --Что случилось, Сюмбюль-ага? Почему вы выглядите такими мрачными?—а в голову, мгновенно полезли мысли: одна мрачнее другой, из-за чего трепетное сердце учащённо забилось в её груди, напоминая собой, загнанную в силки, испуганную маленькую птичку и не зря, ведь, в эту самую минуту, кизляр-ага озвучил ей жестокое приказание Хюррем Султан о том, что она немедленно ссылается во дворец слёз, где юной девушке предстоит прожить до конца своих дней. --Это не обсуждается, Хатун! Собирайся!—с ледяным безразличием заключил кизляр-ага, чувствуя, что несчастная юная девушка вот-вот начнёт возмущаться, и не ошибся, ведь Санавбер, действительно начала защищаться, воинственно говоря лишь одно, как ей казалось самое важное для ней: --Меня нельзя ссылать в другой дворец! Я фаворитка Шехзаде Селима! Мы любим друг друга! Я никуда не поеду! Если достопочтенная Хюррем Султан таким жестоким образом воюет со старшим сыном, то я принимаю вызов и стану воевать на стороне Шехзаде Селима против неё!—что пришлось очень сильно по душе, находящемуся немного в стороне Гюлю-аге, которому самому была, далеко не по душе необъяснимая жестокость Хюррем Султан по отношению к среднему из Шехзаде с его возлюбленными, но, понимая, что как-то надо разрешать, возникшую в гареме ситуацию, он понимающе тяжело вздохнул и, подойдя к несчастной девушке, которую уже начинал ругать из-за неподчинения кизляр-ага, взял под локоток и, отведя в сторонку, вразумительно заговорил: --Успокойся, девочка! Шехзаде Селиму ничего не угрожает. Госпожа отступилась от него и оставила в покое. Можешь ехать во дворец слёз со спокойной душой. Только знай, что тебе там находится предстоит не долго. Я этим, же вечером обо всём сообщу Шехзаде. Он, непременно вернёт тебя в свой гарем. Да и, если выяснится, что ты смогла забеременеть от него, ты вообще будешь неприкосновенна.—смутно надеясь на взаимопонимание юной девушки, хотя и, прекрасно понимал её трепетные чувства к юному Шехзаде Селиму, который оставался, отныне, совершенно беззащитен перед коварной матерью с сестрой, коевым, совсем нельзя доверять лишь по той одной причине, что, не известно, что придёт им в голову, что ещё больше заставляло юную наложницу сходить с ума от невыносимого беспокойства за возлюбленного, но, понимая, что против их трепетной любви стоит весь мир, смирилась, да и, что ей оставалось делать. Она никто по сравнению с той, же Эфсун Султан, которая, хотя и оставалась, тоже рабыней, но по счастливой случайности, стала матерью Шехзаде.