Через тернии в твой "рай".

Дворец топкапы Только не успела остыть дорога, по которой отбыла во дворец слёз несчастная юная Санавбер Хатун, как тем, же вечером, для того, чтобы отвлечь сына от его напрасных мыслей о фаворитке, которую юноша за эти короткие пару дней успел полюбить, с трепетной нежностью, чувствуя в ней искреннюю защиту с моральной поддержкой, Хюррем Султан отправила к нему в покои свою верную, но невзрачную и даже глуповатую служанку по имени Фердевс, белокурую венгерку крестьянского происхождения, обладающую склочным характером для того, чтобы она развеяла душевную печаль с тоской у юного Шехзаде. И вот, облачённая в тёмное бирюзовое, обшитое кружевом платье, наложница предстала перед очами, удивлённого до крайности, парня, склонившись перед ним в почтении, который ждал этим вечером свою любимицу, но появление верной служанки матери привело его в огромное негодование, с которым он, незамедлительно спросил: --А где моя дражайшая фаворитка Санавбер Хатун, ведь я с ней договаривался встретиться этим вечером?—что вызвало в наложнице холодный укол нескрываемой ревности, обжёгшей её, словно льдом, либо огнём, но, сохраняя самообладание, хотя это и далось ей, крайне не просто, она доброжелательно улыбнулась парню и с безразличием ответила: --Она утром отбыла в старый дворец по распоряжению достопочтенной Хюррем Султан, Шехзаде, но не волнуйтесь, ваша преданная рабыня Фердевс сумеет помочь вам забыть о…—но договорить ей не позволил сам юный Шехзаде Селим, оказавшийся, одновременно: глубоко потрясённым и возмущённым, до крайности её известием о внезапной ссылке его дражайшей возлюбленной в старый дворец, в связи с чем он, не желая и дальше, находиться в обществе глупой рабыни, стремительно встал из-за рабочего стола, за которым сидел всё это время, внимательно читая государственные отчёты с донесениями и, решительно выйдя из покоев, встретился в, залитом лёгким медным мерцанием, мраморном коридоре с, уже ожидающим его выхода, старшим гаремным агой по имени Гюль, словно почувствовавшим, что Шехзаде понадобится его участие, что евнуха, совсем не подвело, ведь юноша, заметив его, мгновенно подошёл к нему и, крайне недовольным тоном, произнёс: --Гюль-ага, что это ещё за интриги такие, да и в чём провинилась перед моей валиде Санавбер Хатун, раз та приказала высслать мою любимую из этого дворца?—что заставило агу понимающе тяжело вздохнуть и, ничего не скрывая, объяснить: --Дело в том, что Хатун попыталась уговорить Михримах Султан в содействии вашему с Хюррем Султан примирению, но ваша дражайшая сестрица посчитала это душевное рвение Санавбер Хатун за проявление непростительной дерзости и нажаловалась вашей достопочтенной матери, а она уж, со своей стороны приказала Сюмбюлю-аге высслать, как они все посчитали, Санавбер Хатун, негодницу во дворец слёз. Вам же ничего не сказали лишь по той одной причине для того, чтобы вы ничего не предприняли и не воспротивились, учинив препятствие.—но и этого оказалось, вполне достаточно для того, чтобы подтолкнуть юного Шехзаде к решительным действиям, из-за чего он, не медля ни минуты, отдал Гюлю-аге распоряжение, немедленно отправляться в старый дворец и привезти к нему в покои Санавбер Хатун, а сам, стремительно отправился в покои к матери для того, чтобы высказать ей всё то, что о ней думает, провожаемый одобрительным взглядом Гюля-аги, который выждал немного и уехал за фавориткой юного Шехзаде. Вот только Хюррем Султан, совсем не ждала сына, хотя и сидела на парчовом покрывале широкого ложа, закрыв изумрудные глаза и получая огромное удовольствие от расслабляющего массажа, которое ей сконцентрировано делала Карадениз-калфа под тихое потрескивание дров в мраморном камине, испускающего лёгкое медное мерцание и обволакивающее приятное тепло, благодаря чему, обе молодые женщины полностью отрешились от всего внешнего мира, но не на долго, ведь, в эту самую минуту, в роскошные покои к дражайшей матери пришёл, чрезмерно перевозбуждённый и разгневанный Шехзаде Селим, красивые голубые глаза которого, готовы были в любую минуту, начать метать яростные молнии, способные беспощадно поразить любого врага, что ни укрылось от внимания, вовремя опомнившейся Хюррем Султан, подавшей повелительный знак Карадениз о том, чтобы она возвращалась в гарем и, внимательно проследив за её уходом, немного выждала и с оттенком негодования спросила: --Неужели, посланная мною к тебе в покои, наложница сделала что-то не так, и ты выставил её, а теперь пришёл ко мне, требовать для неё наказания, Селим?—что вызвало в парне презрительную усмешку, с которой он с нескрываемым безразличием отмахнулся: --Если вы говорите о той страшенной глупой курице по имени Фердевс, то я даже смотреть на неё не стал, а выставил сию, же минуту, прочь из покоев! Мне не нужна ни только она, но и другие гаремные курицы, валиде! Я люблю Санавбер и желаю принимать у себя лишь её одну!—из-за чего достопочтенная Хюррем Султан горько усмехнулась и, бесстрастно разведя изящными руками, небрежно и с наигранным сожалением заключила: --Ну, тогда тебе придётся навсегда забыть о ней, Селим, ибо она никогда к тебе больше не вернётся, так как пошла против меня и заслужила справедливое наказание! Вот только Селим даже и не собирался сдавать своих боевых позиций, вместо этого, он иронично усмехнулся и, решительно подойдя к матери, наклонился к ней так близко, что она могла хорошо ощутить его прерывистое горячее дыхание, с угрожающей любезностью, коварно улыбнулся и предостерёг: --Тогда мне ничего другого не останется кроме, как сослать вас вместе с моей дражайшей сестрой в Девичью башню до возвращения из похода нашего дражайшего Повелителя, которому я утром, же отправлю голубиной почтой послание, в котором объясню обо всех ваших чудачествах, направленных против меня!—и, не говоря больше ни единого слова, царственно выпрямился и развернувшись, решительно ушёл из покоев матери, оставляя её, ошалело смотреть ему в след. Вот только Гюль-ага не стал возвращаться вместе с любимицей юного Шехзаде Селима в главный дворец ночью, считая, что это будет не логично, а сделал это рано утром, когда первые яркие солнечные лучи озарили всё ослепительным золотым блеском. И вот, облачённая в шёлковое платье нежного голубого цвета и в парчовый безрукавный кафтан, Санавбер Хатун, шикарные длинные золотистые волосы которой были собраны в толстый густой хвост, плавно и бесшумно вошла в главные покои с серебряным подносом с завтраком, ароматно дымящиеся блюда коевого успела, лично попробовать на наличие яда и, убедившись в том, что его там нет, застала дражайшего возлюбленного, стоявшим перед зеркалом и проверяющим, всё ли нормально в его облике, уже собрался отправиться в зал для заседания Дивана, как к своему глубокому, но радостному изумлению заметил в зеркальном отражении свою возлюбленную, от чего его трепетное сердце учащённо забилось в мужественной мускулистой груди, а очаровательное, тронутое еле заметной щетиной, лицо озарилось восторженной улыбкой, с которой он, чуть слышно выдохнул: --Санавбер!—благодаря чему, юная девушка, мгновенно аккуратно поставила поднос на низкий круглый стол и, вся трепеща от, переполнявших её всю бурных радостных чувств, стремительно подошла к возлюбленному и со словами: --Селим!—воссоединилась с возлюбленным в долгом, очень пламенном поцелуе, чувствуя, что ещё немного, и их трепетные, воссоединившиеся друг с другом, хрупкие души воспарят к небесам, не говоря уже о, бьющихся в унисон, горящих от безграничной любви, сердцах, прекрасно понимая, что им совсем не хочеться расставаться, но отстраниться всё, же им пришлось лишь для того, чтобы, держась за руки, мягкой поступью отойти к широкому ложу, куда они осторожно сели на парчовое тёмное покрывало и укрывшись в плотных вуалях золотого газового и тёмного зелёного бархатного с золотой шелковистой бахромой балдахина для того, чтобы, окончательно уединиться от всего внешнего мира. --Теперь мы снова вместе, Санавбер! Так будет всегда. Нас никто не разлучит. Матушка оказалась мною вчера предупреждена о том, что, если попытается что-то против нас с тобой предпринять, окажется заточена в Девичью башню.—заворожённо всматриваясь в голубую ласковую бездну глаз дражайшей возлюбленной, чуть слышно выдохнул юноша, вновь самозабвенно и очень пламенно целуя её в губы, с огромной нежностью поглаживая её по румяным бархатистым щекам, не говоря уже о том, что с наслаждением перебирая изящными тонкими пальцами золотистый, испускающий приятный ягодный аромат, шёлк шикарных волос, что вызывало в юной девушке тихий нежный вздох. Конечно, заверения возлюбленного о том, что достопочтенная Хюррем Султан больше ничего не посмеет против них предпринять, успокаивали Санавбер, хотя её безгрешную душу продолжали невыносимо сильно терзать сомнения, о которых она, решила заговорить с ним, тем-самым, нарушая их и без того, затянувшееся, очень мрачное молчание: --Это, конечно, хорошо, Селим, но, как бы не стало хуже, ведь, на сколько я успела наслушаться о твоей матушке, она никогда не прощает врагов своим и всегда жестоко мстит обидчику, каковыми, в данную минуту, являемся для неё мы с тобой!—что напоминало вздох искреннего измождения, а в ясных глазах читалось столько невыносимого и леденящего хрупкую душу, страха, перед чем юноша не устоях и, умилённо вздохнув, вновь принялся пламенно целовать любимую в чувственные губы, крайне бережно обнимая сильными руками стройный стан её. Вот только возлюбленные так сильно увлеклись взаимными нежными чувствами друг к другу, что даже не заметили того, как внезапно и крайне бесшумно открылись деревянные створки двери, и в просторные покои к дражайшему возлюбленному царственно вошла, одетая в зелёный бархат великолепная красавица с внешностью сказочной Белоснежки венецианская дворянка Нурбану Султан, Баш Хасеки юного Шехзаде Селима, приехавшая в главный дворец из провинции Конья только что, но, став свидетельницей романтического общения возлюбленного, которого уже как два года считала своей собственностью, с какой-то хорошенькой, очень юной наложницей-славянкой, которую, как она предполагала, всё-таки приблизила к сыну её достопочтенная свекровь Хюррем Султан, что беспощадно резануло черноволосую венецианку по самому сердцу, из-за чего она, не желая и дальше терпеть измену, решительно взяла в руки фарфоровый кувшин с прохладной водой и безжалостно бросив его в стену с яростными восклицаниями: --Да как ты посмел забыть про меня и начать изменять с какой-то дешовкой, Селим! И это в то время, как мы с твоим сыном Шехзаде Мурадом, едва избежали страшной эпидемии!—внимательно проследила за тем, как он, со звоном, ударившись о стену, разбился на множество мелких осколков, выплеснув всё содержимое на дорогой пёстрый персидский ковёр, что, мгновенно привлекло внимание, обнимающейся возлюбленной пары, заставив их, немедленно вздрогнуть от неожиданности и, отстранившись друг от друга, ошалело приняться смотреть на неё, но, понимая, что необходимо как-то улаживать, разразившуюся между ними тремя, грандиозную скандальную сцену ревности, Селим сдержанно ухмыльнулся и, собравшись с мыслями, хотя и мысленно признавался себе в том, что ему очень сильно забавляет ревность Нурбану, доброжелательно ей улыбнулся и представил любимых женщин друг другу: --Нурбану, познакомься с Санавбер. Она полностью на нашей стороне в борьбе с моей достопочтенной матушкой и всей душой стремиться усадить на трон именно меня. Она, как и ты, тоже очень дорога мне и горячо любима. Санавбер, познакомься с моей горячо любимой Баш Хасеки Нурбану, подарившей мне первенца, то есть Шехзаде Мурада. Думаю, вам обеим лучше не враждовать, а наоборот объединиться в кровопролитной борьбе за наше общее благополучие.—что заставило, продолжающих, враждебно смотреть друг на друга обеих, очень красивых юных девушек, мысленно прийти к общему мнению о том, что, возникшую между ними, вражду за их общего возлюбленного лучше отложить до тех времён, пока Шехзаде Селим ни сядет уверенно на османский трон, отважно и благочестиво победив всех своих конкурентов, в связи с чем, тяжело вздохнули и, принимая мудрое суждение парня, хотя это и было для них, крайне не легко, уступили ему, хотя и, в эту самую минуту, Санавбер почувствовала, что ей сейчас, лучше всего, немедленно уйти и не злить ещё больше Баш Хасеки. --Думаю, мне лучше вернуться в гарем, Шехзаде.—почтительно поклонившись ему с Баш Хасеки, разумно произнесла, вновь обращая на себя их внимание, юная девушка, чем заставила парня, одобрительно кивнуть и внимательно проследить за тем, как за возлюбленной закрылась дверь, что позволило ему мечтательно вздохнуть и понять, что теперь он может, спокойно поговорить с дражайшей Баш Хасеки, к чему пара и, немедленно перешла. --Я так и знала, что в моё отсутствие, Хюррем Султан не успокоится и всё равно подберёт тебе ту девушку, которая сумеет затмить меня, Селим! Вот и пример. Санавбер Хатун далеко пойдёт. Она очень амбициозна и честолюбива, не говоря уже о том, что умна.—обиженно надув соблазнительные алые губы, с нескрываемым разочарованием выпалила перед мужем обеспокоенная венецианка, уже царственно восседая на тахте рядом с возлюбленным и с огромной нежностью гладя его по мужественной руке, чем вызвала в парне сдержанный вздох, не говоря уже о том, что он еле сдерживал в себе, подступающий добродушный смех, что ни укрылось от внимания его дражайшей Баш Хасеки, готовой в любую минуту, закатить ему грандиозную сцену ревности из-за своего неукротимого южного характера, в связи с чем, юноша решил предотвратить его ещё на стадии зарождения, для чего заботливо прижал к мужественной мускулистой груди, в которой учащённо билось трепетное сердце и, ласково гладя по иссиня-чёрным шелковистым шикарным, но подобранным к верху в изящную причёску, которую украшала бриллиантовая корона, волосам, заставляя знойную венецианскую красавицу, трепетать от, переполнявших её всю, пламенных чувств. --В одну из наших с Санавбер Хатун встречь, когда мы уже, достаточно хорошо узнали друг друга и поняли, что можем доверять, призналась мне в том, что матушка именно с этой целью и приблизила её ко мне, но девушка оказалась на столько наблюдательна и внимательна, что успела разобраться и понять, что всеобщему любимчику, а именно Шехзаде Баязеду, вовсе не место на троне из-за его буйного и не уравновешенного характера, не говоря уже о том, что она искренне воспротивилась всевозможным попыткам матушки, извести меня в могилу и ждала твоего приезда, как манну небесную для того, чтобы, объединившись с тобой, начать оказывать открытое сопротивление моей матушке с её прихвостнями.—как на духу, поделился с Баш Хасеки юноша, что поразило честолюбивую собственницу Нурбану до глубины души, мысленно признавшейся себе в том, что душевный страстный порыв наложницы льстит ей, в связи с чем, она загадочно улыбнулась возлюбленному, хотя в душе продолжала негодовать от понимания того, что, отныне ей суждено делить Шехзаде с его новой фавориткой-славянкой, из-за чего внутри неё всё протестовало и взывало к беспощадной борьбе и низвержению соперницы в небытие, но ради благополучия любимого мужчины решила усмирить свою гордыню и, тяжело вздыхая, поддержала его: --Мне приятно слышать о том, что девушка разобралась за четырёхдневное пребывание здесь в гареме в том, каким беспощадным чудовищем является наша с тобой Валиде, а это означает лишь одно, что у неё, хорошо развито внутреннее чутьё, и Хатун разбирается в людях, отличая хороших-преданных от коварных интриганов, чудовищ тех, кто заслуживает одного только порицания с отчуждением. Пусть, я даже и с ума схожу от ревности, осознавая, что ты делишь ложе и любишь, трепетно и нежно ещё кого-то помимо меня, Селим, но, если тебе так будет спокойнее, я постараюсь смириться с существованием Санавбер, пусть даже внутри меня всё протестует против этого.—что заставило парня благодарственно вздохнуть и, плавно склонившись к соблазнительным алым чувственным губам Баш Хасеки для того, чтобы во время неистового, очень знойного поцелуя стать с ней единым целым. Но, а, что, же касается самой Санавбер, то она уже находилась в общей комнате гарема на пуфике, глубоко погружённая в мрачные мысли о внезапном приезде Баш Хасеки её дражайшего возлюбленного. Конечно, она была искренне рада её приезду, ведь это означало, что у её возлюбленного приехала самая сильная защитница, но, почему-то утешения душе юной славянки это не приносило. Напротив, она испытывала невыносимую ревность и, хорошо понимала, что теперь Шехзаде Селим, погрузившись в счастливую семейную идиллию с горячо любимой женщиной, мгновенно забудет про неё—Санавбер, что вполне себе допустимо, из-за чего глаза юницы заблестели от предательских горьких слёз, способных в любую минуту скатиться по её бархатистым румяным щекам тонкими прозрачными ручьями, что заставило девушку печально вздохнуть и эмоционально отрешиться от всего и всех, окружающих её, людей, что ни укрылось от внимания, сидящей возле неё, Карадениз-калфы, которая понимающе тяжело вздохнула и душевно заговорила: --Можешь сколько угодно обижаться на меня, Санавбер. Только пойми одно, что я тебе, совсем не враг, да и никогда им ни была. Резка, груба, возможно, но это для того, чтобы ты, особо не питала романтических иллюзий, ведь Шехзаде Селим никогда не сможет принадлежать только тебе одной, учитывая ещё то, что у него уже есть Баш Хасеки, которая, тоже очень красива, не говоря уже о том, что властолюбива и очень мстительна. Ты должна бояться, уважать и относиться к ней настороженно, если хочешь прожить рядом со своим Шехзаде долгую и счастливую жизнь.—что прозвучало для, погрузившейся в невыносимую печаль, собеседницы, как вразумительный дружеский совет, мгновенно привёдший её в чувства, благодаря чему, она постепенно успокоилась и, собравшись с мыслями, смахнула рукой с щёк предательские слёзы в тот самый момент, когда в общую комнату царственно вошла Михримах Султан и, вальяжно подойдя к, склонившимся в почтении Санавбер с калфой, одарила подопечную доброжелательной улыбкой и любезно объявила: --Готовься, Санавбер! Сегодня вечером, ты опять идёшь в покои к моему дражайшему брату Шехзаде Селиму.—что заставило юную девушку изумлённо переглянуться с Карадениз-калфой и, принеся покровительнице искренние извинения, с печальным вздохом заключила: --Это невозможно, госпожа, ведь к Шехзаде Селиму только что вернулась его дражайшая Баш Хасеки Нурбану Султан.—чем потрясла Луноликую до глубины души, и не удивительно, ведь прибытия Нурбану никто не ждал лишь по той одной причине, что султанская семья была уверенна в том, что она пробудет на карантине ещё где-то с полгода, ведь с начала эпидемии прошло не больше двух месяцев, а это означает лишь одно, что Шехзаде Селим находится под угрозой поражения, в связи с чем и, действуя на автомате, Михримах Султан, мгновенно приказала кизляру-аге отправить Санавбер в главные покои, немедленно и никого оттуда не выпускать и не впускать, кроме лекаря, что Сюмбюль-ага и сделал, незамедлительно, а всех, контактирующих с Санавбер, рабынь и калф в специальную лазаретную комнату для того, чтобы вести за ними бдительное наблюдение. Месяц спустя. Дворец Топкапы. К счастью, за это время беспокойство дворцовых обитателей оказалось преждевременным, и чумой никто не заразился из, запертых на карантин, представителей султанской семьи и рабынь, зато она распространилась уже в столице, в связи с чем, узнавший обо всём, юный Шехзаде Селим стал часто выезжать в город и справляться о нуждах населения, и помогая им всем тем, чем может, благодаря чему, в один из таких выходов, он заразился сам и слёг в постель, но, как бы Достопочтенная Хюррем Султан вместе со своей невесткой Нурбану ни запрещали, юная Санавбер Хатун, понимая, что ей терять нечего, кроме жизни, смыслом которой был её дражайший возлюбленный Шехзаде Селим, проводила всё время возле его изголовья, рискуя заразиться от него, в связи с чем обитатели главного султанского дворца находились в мрачном ожидании известия от дворцовых лекарей о том, что Шехзаде Селим с Санавбер Хатун скончались, готовые в любой момент облачиться в траур и глубокую скорбь, ведь это должно было случиться со дня на день, из-за чего достопочтенная Хасеки Хюррем Султан не находила себе места от невыносимого беспокойства за сына, к которому ей лекари, категорически запретили приходить, и она могла смотреть на него лишь через окно в балконной стене, что ей ничего, особого не давало, да и время для несчастной матери, словно остановилось, не давая никаких изменений в здоровье несчастного Шехзаде Селима: ни в лучшую, ни в худшую сторону. Так и в это тёплое раннее солнечное утро, так ни разу и не сомкнувшая глаз за всю ночь, морально раздавленная Султанша, чувствуя, что уже сегодня она лишится ещё одного своего сына, хорошо понимая, что Селим уже не жилец, да и, вероятно, его уже нет в живых, а слуги ей ничего не говорят из-за того, чтобы не расстраивать её, хотя сами уже, наверное его тайно похоронили, либо сожгли, от мрачных мыслей о чём, несчастную женщину всю передёрнуло от ужаса, облачилась в траурное шёлковое, обшитое гипюром, платье, при этом изумрудные глаза молодой рыжеволосой женщины блестели от горьких слёз, плавно стекающим по бледным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями, искренне боясь того, что сейчас в покои придёт её преданный слуга Сюмбюль-ага с известием о смерти несчастного Шехзаде, но этого так и не произошло, что побудило Султаншу, мысленно борясь со всеми своими страхами, отправиться к главным покоям, даже боясь, себе представить то, что там происходит. Зря. Ведь она даже ничего не знала о том, что её юная подопечная, Санавбер Хатун, тоже не спала в эту ночь лишь по той причине, что находилась возле изголовья дражайшего возлюбленного, прислушиваясь к его дыханию, которое, на удивление, за все эти несколько последних дней, стало спокойным и ровным, что внушило в девушке надежду на скорое, не говоря уже о том, что возможное выздоровление избранника, в связи с чем, изрядно измождённая юная девушка вышла на балкон и села на, обитую парчой, позолоченную софу, сложа ногу на ногу и подложив руку под златокудрую голову для того, чтобы, хоть не на долго вдохнуть свежего воздуха, где, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, почему её стало постоянно мутить на всё и вся, собственно, как и раздражать, не говоря уже о внезапных головокружениях, что списывала на невыносимую моральную с физической усталостью, вызванной беспокойством за жизнь любимого мужчины, встретила рассвет, но, понимая, что её возлюбленный может в любую минуту проснуться и в ней нуждаться, юная девушка плавно поднялась с тахты и, не обращая внимания на, окутавшие её всю тёплые яркие золотые солнечные лучи, вернулась в главные покои и, бесшумно подойдя к широкому ложу, где уже постепенно начал пробуждаться от крепкого ночного сна, Шехзаде Селим, чувствующий себя сегодня, на удивление, бесподобно хорошо, крайне осторожно села на край, предварительно слегка сдвинув тёплое одеяло и расправив складки простенького мятного шёлкового платья, и ласково погладила парня по мягким светлым волосам, что вызвало у него тихий вздох: --Доброе утро, любимая!—благодаря чему, он разомкнул голубые глаза и с огромной нежностью посмотрел на девушку, лицо которой озарилось счастливой улыбкой, с коевой она, мгновенно склонилась над ним и с восторженными словами: --С возвращением, Шехзаде!—пламенно поцеловала его в тёплые мягкие чувственные губы, после чего, окрылённая вышла из покоев, где уже столпилась вся султанская семья и, почтительно им всем поклонившись, сияя от, переполнявшего её всю, огромного счастья, объявила о том, что Шехзаде Селиму стало намного лучше, он пришёл в себя и уже, активно идёт на поправку, чем вызвала у Султанш вздох огромного облегчения, хвалебные мольбы к Господу Богу и слёзы искренней радости, в связи с чем достопочтенная Хюррем Султан даже крепко обняла Санавбер со пламенными словами: --Ты даже не представляешь себе, какую благодатную новость принесла нам всем сейчас, Санавбер! Проси у меня всё, что хочешь!—чем заставила юную девушку залиться румянцем лёгкого смущения, не говоря уже о том, что стушеваться, но, понимая, что, возможно у неё больше момента не представится, собралась с мыслями и чуть слышно выдохнула просьбу, идущую от самого сердца с душой: --Мне ничего не нужно, валиде, кроме того, что, уделите, хоть чуточку материнской заботы с любовью Шехзаде Селиму. Он так сильно нуждается в них.—приведя это к тому, что между ними всеми воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого Хюррем вместе с Нурбану Султан прошли в главные покои, сопровождаемые Санавбер, что совершенно не понравилось Баш Хасеки Нурбану Султан, которая, внимательно проследив за тем, как их Валиде стремительно подошла к постели сына и, заботливо его обняв, начала о чём-то с ним любезно и пламенно беседовать, при этом их глаза излучали искреннее душевное тепло, грубо взяла юную соперницу в сторонку и, отойдя вместе с ней в сторонку, угрожающе заговорила, что напоминало собой шипение гремучей змеи: --Пошла вон отсюда, Хатун! Чтобы я тебя больше никогда не видела возле Шехзаде, иначе я превращу твою жизнь в такой ад, что ты сама станешь просить меня о смерти!—но, какого, же было её, крайне неприятное удивление, когда Санавбер почтительно ей поклонилась и, с наигранной любезностью улыбнувшись, воинственно произнесла: --Мне искренне жаль, госпожа, но вам придётся мириться с моим присутствием рядом с нашим Шехзаде, так как этого хочет он сам. Смиритесь с тем, что Селим никогда не будет принадлежать вам одной. Это гарем. Нравится нам с вами то, или нет, но нам придётся мириться с общением Шехзаде с другими наложницами. Да и, я уйду лишь в том случае, если того захочет сам Шехзаде Селим.—и, вновь почтительно ей поклонившись, вернулась к постели возлюбленного, начавшего уже скучать по ней, провожаемая яростным изумрудным, готовым её испепелить в любую минуту, взглядом венецианской Султанши, осознав, что у неё появилась очень сильная соперница, с которой простыми словесными угрозами будет не справиться, в связи с чем, нервно вздохнула и присоединилась ко всем в тот самый момент, когда её юная соперница заботливо поправляла подушки за спиной Шехзаде Селима, о чём-то душевно беседующего с ней и матерью, удобно сидящими на шёлковой простыне его постели, почтительно поклонившись ему с Валиде с любезными, как венецианке казалось, словами: --С возвращением к нам, Шехзаде! Мы очень сильно беспокоились за вас.—продолжая, бросать на ненавистную соперницу враждебные взгляды, что ни укрылось от внимания достопочтенной Хюррем Султан, бросившей на невестку грозный взгляд со словами: --Возвращайся в свои покои, Нурбану!—прозвучавшими для неё, словно отрезвляющая пощёчина и заставившие её, покориться, хотя в душе всё бурлило от ярости и взывало к протесту с возмущениями, но Баш Хасеки не стала устраивать скандал и, бросив на ненавистную соперницу угрожающий взгляд, вновь поклонилась валиде с Шехзаде и ушла, прочь из главных покоев, провожаемая понимающим взглядом Санавбер Хатун, осознавшей, что теперь начинается беспощадная кровопролитная война между ней и венецианкой, из-за чего тяжело вздохнула и продолжила душевно любезничать с возлюбленным и его дражайшей матушкой. Но, а чуть позже, когда юная возлюбленная Шехзаде Селима по заботливому настоянию Хюррем Султан, всё, же решила прислушаться к её мудрому совету и, наконец, покинув, пусть даже и нехотя, просторные покои любимого мужчины, шла, глубоко погружённая в романтические мысли о нём и о том, как ей бороться с его слишком ревнивой Баш Хасеки, по, залитому яркими солнечными лучами, мраморному коридору в направлении дворцового хамама для того, чтобы привести себя в благопристойный вид и немного отдохнуть, заметила, немного впереди себя саму венецианку, о чём-то тихо беседующую с преданными калфой по имени Джанфеда и агой Газанфером, притом лицо брюнетки переполняла огромная злость с желанием немедленного мщения сопернице, о которой они все втроём возбуждённо беседовали, а именно о ней, Санавбер, в связи с чем, юная девушка поняла, что для её же блага будет, как можно скорее пройти мимо них, вернее сказать, ей совсем не было страшно за себя. Нет. Да и она была совсем не из пугливых барышень, которые падали в обморок, либо, заливаясь горькими слезами, начинали умолять о пощаде. Санавбер, скорее всего относила себя к отчаянным воительницам, отстаивающим свои чувства с интересами, из-за чего, с гордо поднятой головой, уже приблизилась к Баш Хасеки и попыталась уже было, решительно пройти мимо, но оказалась окликнута властным голосом венецианки: --Санавбер Хатун!—что заставило юную девушку измождённо вздохнуть и мысленно воскликнув: «О, милостивый Аллах! Дай мне силы выдержать нападки этой венецианки!», покорно остановилась и, сделав грациозный почтительный поклон, чуть слышно осведомилась с доброжелательной улыбкой: --Я полностью к вашим услугам, Султанша! Чем я могу быть вам полезна? Вот только мстительная Нурбану даже и не собиралась поддаваться очарованию наложницы. Вместо этого она дала, ничего не понимающей Санавбер звонкую, очень болезненную пощёчину, эхом отозвавшуюся в её ушах и яростными словами, обращёнными к преданному слуге: --Эта дерзкая Хатун ещё и насмехается надо мной!?—с хладнокровным безразличием приказала.—Немедленно брось её в темницу и дай ей двадцать ударов плетьми, Газанфер! В следующий раз ещё не однократно подумает перед тем, как переходить мне дорогу на пути к власти! Тот всё понял и, почтительно поклонившись Султанше, уже собрался крепко схватить Санавбер Хатун за локоть и увести в темницу для того, чтобы с покорнейшей добросовестностью выполнить приказ влиятельной соотечественницы, каковой являлась Баш Хасеки Нурбану Султан, как, в эту самую минуту к ним стремительно подошла Михримах Султан, отправленная достопочтенной Хюррем Султан следом за их общей подопечной, так как предчувствовала, что Нурбану, непременно начнёт отыгрываться на несчастной девушке, даже не догадываясь о том, что её опасения подтвердятся, что, собственно так и получилось. Да и, действовать необходимо быстро, в связи с чем, Михримах собралась с мыслями и, не терпя никаких возражений от невестки, грозно взглянула на её преданного слугу, готового в любую минуту, увести её несчастную юную подопечную, прочь, приказала: --Отправляйся в свои покои, Санавбер!—та высвободилась из рук евнуха и, почтительно поклонившись покровительнице, не говоря ни единого слова, вернулась в свои покои, расположенные на этаже для фавориток, оставив её наедине с ненавистной невесткой. И вот, немного выждав, Луноликая Султанша разогнала, слоняющихся без дела Джанфеде-калфу с Газанфером-агой, предварительно пригрозив им тем, что, если, хотя бы попытаются причинить вред Санавбер Хатун, она лично отдаст приказ стражникам об их казни и вот. Когда она, наконец-то осталась с невесткой наедине, между ними возник, крайне неприятный разговор. --Госпожа, вы уж меня простите, но я не понимаю того, чем вам стала так дорога эта дерзкая рабыня, раз вы её, столь активно защищаете и не позволяете мне уничтожить её, как соперницу?—негодуя, осведомилась у Михримах Султан венецианка, почтительно ей поклонившись и принеся искренние извинения, чем вызвала у Луноликой ядовитую ухмылку, с которой она колко заключила, не скрывая отвращения к собеседнице: --Наверное, из-за того, что Санавбер Хатун, в отличии от тебя, любит искренне моего несчастного брата Шехзаде Селима, раз рискуя, оказаться заражённой чумой, находилась и ухаживала за ним в самые опасные для жизни моменты, прекрасно зная, что носит под сердцем его ребёнка, Нурбану, что ещё раз доказывает её огромную трепетную любовь к нему! Да. Ты не ослышалась. Санавбер Хатун, действительно беременна, поэтому предупреждаю теперь и тебя, если попытаешься причинить, либо даже подумать о том, как доставить девушке вред—тебя казнят по моему приказу и бросят в Босфор, поэтому, лучше иди и занимайся воспитанием моего племянника Шехзаде Мурада!—и, не говоря больше ни единого слова, вернулась в гарем, оставляя невестку наедине с её мрачными мыслями, стоять посреди коридора. А между тем, уже успевшая привести себя в благопристойный вид, не говоря уже о том, что немного отдохнуть, Санавбер Хатун, стоя вместе с Эфсун Султан и трёхлетним Шехзаде Орханом, который постоянно елозил и никак не желал угоманиваться на мраморной террасе, выходящей на общую комнату гарема, посыпала золотые монеты, собравшимся там наложницам, тем-самым празднуя выздоровление Шехзаде Селима, о чём-то между собой душевно беседуя с оттенком весёлости, что продлилось ровно до тех пор, пока к воротам, ведущим в общую комнату ни подошли Искандер-ага вместе с какой-то очень хорошенькой темноволосой девушкой-славянкой, которая испуганно на всё посматривала, мысленно признаваясь себе в том, что спорить с агой бесполезно, не говоря уже о, вышедшим к ним, кизляром-агой Сюмбюлем, которому Искандер-ага рассказал о новенькой всё то, что считал нужным и, бросив беглый взгляд на балкон, где стояли Баш Хасеки Эфсун Султан с Санавбер Хатун и маленьким Шехзаде Орханом, ушёл на мужскую половину, оставляя, купленную им сегодня на базаре, рабыню в помощь беременной любимице Шехзаде Селима для того, чтобы справиться о здоровье юного Шехзаде, то есть друга-господина и подопечного. --Вы, меня так и не поняли. Я приехала в Стамбул для того, чтобы попытаться найти мою, похищенную три года тому назад, младшую сестру Златомиру, но меня похитили и продали как рабыню, хотя я совсем не рабыня! Моё имя Ольга Захарьина!—с невыносимым отчаянием в приятном тихом голосе попыталась достучаться до главного аги султанского гарема темноволосая красавица с выразительными, обрамлёнными густыми шелковистыми тёмными русыми ресницами, большими серо-голубыми глазами, светлой, почти бледной гладкой, как лицевая сторона атласного полотна, кожей с пухлыми чувственными алыми губами и стройной фигурой с пышными упругими формами, надёжно скрытыми в простеньком одеянии, но Сюмбюлю-аге не было никакого дела до её бессмысленной болтовни, из-за чего он повелительным знаком руки приказал наложнице, немедленно замолчать, сказав лишь одно: --А ну, ка цыц! Всё! Забудь о прошлом! Теперь ты стала рабыней Султана Сулеймана, которому будешь представлена по его возвращении их похода! Сейчас ступай внутрь! Разберёмся позже!—в связи с чем, юная рабыня, обречённо понурив голову, прошла в общую комнату, провожаемая ошеломлённым взглядом своей младшей сестры, что ни укрылось от внимания Эфсун Султан, которая, хорошо заметила то, как внезапно побледнела любимица юного Шехзаде-регента, с которой они хорошо ладили. --Санавбер, с тобой хорошо? Кто эта новенькая девушка, вошедшая в гарем? Ты её знаешь?—чем вызвала в юной собеседнице тихий измождённый вздох, а ясные голубые глаза, мгновенно вспыхнули искренней радостью, не говоря уже о слезах, готовых в любую минуту, плавно скатиться по румяным бархатистым щекам, но девушка сумела справиться с, переполнявшими её всю, пламенными восторгами и, переполненная огромным счастьем, выдохнула, чуть слышно: --Эта новенькая рабыня—моя старшая сестра Ольга! У нас с ней разница в возрасте всего два года. Она нашла меня.—что привело к тому, что между обеими девушками воцарилось длительное молчание, во время которого они продолжали, ошеломлённо смотреть друг на друга, не говоря ни единого слова что продлилось до тех пор, пока малолетний Шехзаде Орхан, опять ни обратил на себя их внимание, давая девушкам понять о том, что ему стало скучно. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, ворвавшаяся в свои просторные покои, Нурбану Султан принялась носиться по ним, подобно разъярённой фурии, что ни укрылось от внимания, находящихся рядом с ней, преданных Джанфеде-калфы с Газанфером-агой, которые, не обращая никакого внимания на яркие золотые лучи, заходящего за линию горизонта, солнца, окрашивающего всё вокруг в золотые и медные тона лишь из-за того, что пытались осторожными уговорами, убедить её успокоиться, ведь из-за её нервозности страдала прежде всего, находящаяся на руках у неё, полугодовалая малышка Гевгерхан Султан, что подтверждалось её не прекращающимся громким плачем, до чего не было никакого дела самой Баш Хасеки, так как она продолжала метаться по просторной комнате, высказывая, переполнявшее её всю, огромное возмущение: --Да, как же так можно поступать со мной, единственной женщиной нашего Шехзаде?! Что себе позволяет эта дерзкая наложница?! Как она смеет дерзить мне, матери Шехзаде Мурада и Гевгерхан Султан?! Не слишком ли много на себя берёт?!—из-за чего её преданной калфе пришлось, крайне бережно забрать у госпожи малышку и, передав её, замершим в смиренном ожидании распоряжений, служанкам, внимательно проследила за тем, с какой бережливостью и заботой те уложили маленькую Султаншу в кроватку, понимающе вздохнула и мудро посоветовала: --Госпожа, девушка права, говоря о том, что вам необходимо смириться с наличием других фавориток у Шехзаде. Это гарем и таковы его правила. Лучше вам не гневить и не настраивать против себя Хюррем и Михримах Султан ещё больше. Лучше найдите в себе силы для того, чтобы подружиться с Санавбер Хатун. Она, ведь, правда, совсем не плохая девушка.—что словно ошпарило Баш Хасеки крутым кипятком, благодаря чему, она даже отшатнулась и ошарашенно воскликнула: --Да в своём, ли ты уме, Джанфеда?! Как ты можешь предлагать мне такое?! Никогда!—из-за чего её верные ага с калфой понимающе переглянулись между собой и измождённо вздохнули, мысленно осознавая одно, что их госпожа успокоится лишь после того, как, ни в чём неповинная Санавбер Хатун отойдёт в мир иной, освободив дорогу Баш Хасеки Нурбану Султан, хотя им совсем не хотелось браться за столь ужасное дело, хорошо зная о том, что наложница очень сильно дорога юному Шехзаде, став ему душой и смыслом жизни, но Нурбану, совершенно не волновали трепетные чувства Шехзаде Селима, о чём, вновь властно и, не терпя никаких вразумительных возражений слуг, приказала, обращаясь к ним.—Немедленно найдите ту рабыню, которая сумеет ночью нас всех избавить от Санавбер Хатун проклятущей! Это привело к тому, что Газанфер-ага с Джанфеде-калфой, понимая, что и дальше вразумлять госпожу, бессмысленно, ведь ревность застлала ей разум так сильно, и им ничего другого не остаётся кроме, как, рискуя собственными жизнями, наконец, согласиться и пообещать всё исполнить в лучшем виде. И вот, тем же вечером, когда яркое солнце уже плавно закатилось за линию горизонта и постепенно над османским государством сгустились сумерки, а все дворцовые обитатели, завершив все дела совершали вечерний намаз, Газанфер-ага пришёл в покои к дражайшей Нурбану Султан, которая царственно восседала на, обитой бирюзовым бархатом, позолоченной софе, одетая в чёрное парчовое платье, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, из-за чего даже не обращала внимания на тихое потрескивание пламени в камине, обволакивающим всё вокруг приятным теплом и лёгким медным мерцанием, отразившимся в её выразительных изумрудных глазах, что продлилось, ровно до тех пор, пока, почтительно ей, поклонившийся ага, ни обратил внимание на себя с Гюльден-калфой, страшненькой молоденькой девушкой лет двадцати-двадцати двух со светлыми волосами и глазами. --Госпожа, я привёл к вам девушку, которая добросовестно выполнит ваше распоряжение по физическому устранению Санавбер Хатун этой ночью, предварительно всё ей объяснив. Гюльден всё поняла и согласилась пойти на этот безумный шаг.—чуть слышно доложил Султанше евнух, внимательно проследив за тем, как красивое лицо венецианки озарилось коварной улыбкой, с которой она грациозно поднялась с тахты и, внимательно всматриваясь в рабыню, обошла вокруг неё один раз и довольно заключила: --Очень хорошо, Газанфер. Нам необходимо только дождаться момента, когда все уснут и тогда можно, смело отправлять Гюльден к Санавбер Хатун в покои. Вот только её преданного слугу мучило невыносимое сомнение о том, что наложница будет одна, ведь их планы по её устранению мог, легко разрушить Шехзаде Селим, который мог запросто захотеть того, чтобы его фаворитка пришла к нему в покои и осталась с ним на ночь, либо сам прийти к ней, что сорвёт им всё, мысленно признаваясь себе в том, что хоть бы так и получилось, в итоге. Тогда им всем не придётся брать грех себе на душу, из-за чего переглянулся с, молчаливо стоявшей в почтительном поклоне, калфой, прекрасно понимая, что она думает о том, же, о чём и он. А между тем, ни о чём не подозревающая, достопочтенная Хюррем Султан, которая сегодня была облачена в изящное шифоновое голубое платье с золотым орнаментом, царственно восседая на парчовой тахте, находящейся возле арочного окна, принимала в великолепных покоях, приведённую преданной Карадениз-калфой по её личному распоряжению, Ольгу Хатун, которую рабыни успели привести в благопристойный вид и одеть в простенькое бледное фиолетовое платье. Она по распоряжению госпожи занималась подкидыванием дров в камине, что позволило Султанше внимательно рассмотреть новенькую рабыню и мысленно оценить её по достоинству, в связи с чем она и обратилась к преданной калфе со словами: --Значит, это и есть та самая Хатун, которая называет себя родной сестрой Санавбер Хатун, любимицы моего Селима?—и получив подтверждение в виде плавного кивка головы калфы, не на долго призадумалась, лениво теребя золотисто-огненную шикарную прядь волос и продолжила, уже обратившись к самой наложнице.—Можешь прекратить свои поиски, Хатун. Твоя младшая сестра находится здесь во дворце и является любимицей Шехзаде Селима, нося под сердцем его ребёнка! Её имя—Санавбер! Что, же касается тебя, то отныне твоё имя—Михрибану, что означает «подобная солнцу». Ты, теперь принадлежишь к гарему моего младшего сына Шехзаде Баязеда. Тебя будут готовить для него и под его буйный характер. От услышанных доброжелательных слов правительницы султанского гарема, трепетное сердце Ольги-Михрибану учащённо забилось в упругой соблазнительной груди, а на ясные серо-голубые глаза навернулись слёзы искренней радости, готовые в любую минуту скатиться по бархатистым румяным щекам, в связи с чем, она плавно выпрямилась и, медленно обернувшись к госпоже, почтительно ей поклонилась и, одарив благодарственной улыбкой, произнесла, получив на это позволение: --Госпожа, вы уж великодушно простите свою самую преданную рабыню Михрибану, но мне вместе с моей дражайшей сестрой необходимо в Москву вернуться, так как наша дражайшая матушка очень плоха и находится при смерти. Ведь это именно она попросила меня с моим дядей найти сестру для того, чтобы успеть попрощаться с нами, убедившись, что с нами всё хорошо. Она даже уже сосватала нас за сыновей бояр Извольских, конечно, возможно они не так хороши и изящны, как Шехзаде Селим с Баязедом, но всё-таки сумеют стать нам хорошими мужьями.—благодаря чему достопочтенная Хюррем Султан погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, прекрасно понимая лишь одно, что как бы её душа ни противилась, но задерживать сестёр, тоже не может, в связи с чем, тяжело вздохнула и заключила, крайне вразумительно: --Я отпускаю вас, но с тем условием, что с вами поедет Шехзаде Селим, ведь разлучать его с возлюбленной, которая готовится стать матерью их общего первенца—жестоко для них обоих. Если ваша общая матушка захочет устроить им свадьбу, я возражать не буду, а наоборот, благословлю.—и, подав позволительный знак, внимательно проследила за тем, как довольная её решением, Михрибану Хатун, вновь почтительно поклонившись, покинула великолепные покои, после чего, понимающе кивнула и продолжила с мрачной глубокой задумчивостью смотреть на вечерний дворцовый сад, мысленно молясь о том, чтобы дражайшая матушка Санавбер с Михрибану Хатун доброжелательно приняла в семью её несчастного Селима и не чинила препятствий к их безграничному счастью, ведь дети так трепетно и нежно любят друг друга, в связи с чем, из её пышной упругой подтянутой груди вырвался новый, не менее измождённый вздох, заставивший молодую мудрую Хюррем Султан, нервно постучать тонкими пальцами по спинке тахты. И вот, когда, наконец-то наступила глубокая ночь, и все дворцовые обитатели крепко спали, в скромные покои на этаже для фавориток, где мирно спала в постели юная Санавбер Хатун, ничего не подозревающая и измождённая этими последними несколькими, невыносимо изнурительными днями, к ней бесшумно вошла, подкупленная коварной Баш Хасеки Нурбану младшая калфа по имени Гюльден, крайне бесшумно вошла в покои к дражайшей фаворитке юного Шехзаде-регента и, не обращая внимания на кромешную тьму, осторожно взобралась на постель и, взяв в руки небольшую подушку, приложила её к очаровательному лицу юной девушки, принялась душить её со словами: --Это тебе привет от Нурбану Султан, Хатун, ибо она никогда не прощает того, кто перешёл ей дорогу!—но не учла одного, что, в эту самую минуту, проснулась сама девушка от того, что ей начало не хватать воздуха, из-за чего и поняла, что, если она сейчас не предпримет активное сопротивление, она погибнет, благодаря чему Санавбер принялась отчаянно защищаться и бороться с убийцей, подобно яростной львице, что повергло в лёгкое оцепенение младшую калфу, чем и воспользовался, вошедший в покои к возлюбленной юный Шехзаде Селим, который, видя, что ещё немного и может, легко потерять возлюбленную, мгновенно схватился за, стоявший на прикроватной тумбочке, золотой канделябр и несколько раз ударил им со всей силой калфу, у коевой в глазах, тотчас потемнело, и она бездыханная рухнула с постели на дорогой ковёр, оставив ошеломлённую Санавбер Хатун, лежать в постели, не веря в то, что она, каким-то чудом спаслась, хорошо ощущая то, как учащённо в груди колотится трепетное сердце, которое никак не могло успокоиться, а в ясных глазах блестели горькие слёзы, а между тем в комнате уже собрались главные ага Сюмбюль с калфой по имени Нигяр, которых отчитывал Шехзаде Селим за то, что те не выставили охрану у дверей в покои его дражайшей возлюбленной, совершенно забыв о после болезненной слабости лишь по той одной причине, что парню абсолютно было некогда заниматься собой. --Как только калфа очнётся, допросите её с пристрастием о том, кто её нанял для покушения на мою Санавбер, Сюмбюль, а потом отрубите голову всем тем, кто причастен к ночному происшествию и…—юноша не договорил из-за того, что его перебила, вовремя собравшаяся с мыслями юная икбаль, сообщившая ему то, что повергло парня в глубокое оцепенение: --Перед тем, как начать задыхаться, я успела услышать признание калфы! Она сказала, что её прислала ко мне с приветом твоя дражайшая Баш Хасеки Нурбану Султан, Селим! В это сложно поверить, но это там! Я не клевещу из-за того, что знаю о том, какой это страшный грех, наговаривать на того, кто не виновен! Только не в случае Нурбану Султан! Она ещё с первого дня своего нахождения здесь в Топкапы возненавидела меня! Если не веришь, я могу даже поклясться на священном Коране! Только этого не потребовалось, ведь Шехзаде Селим, хорошо видя то, в каком ужасном эмоциональном состоянии находится его дражайшая возлюбленная, поверил ей, на слово и, сев на кровать рядом с ней, заключил девушку в заботливые объятия, ласково пригладил её румяные щёки со спутанным золотистом шёлком распущенных шикарных волос, успев, приказать кизляру-аге о том, чтобы он, немедленно отправлялся в покои к его Баш Хасеки и изъявил ей его волю о том, что он больше не желает её видеть и слышать возле себя, что означает лишь одно, что она ссылается в Девичью башню. Тот всё понял и, почтительно откланявшись, покинул комнату для фавориток, оставляя юную возлюбленную пару наедине друг с другом, за что они были ему искренне благодарны. А между тем, в своих роскошных покоях Баш Хасеки Нурбану Султан до сих пор так ни разу и, не сомкнувшая глаз, царственно восседала в, обитом парчой, кресле, выполненном из слоновой кости и украшенном сусальным золотом в окружении преданных рабынь, возглавляемых Джанфеде-калфой, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, правильно ли она поступила, отправив Гюльден-калфу к молоденькой сопернице для убийства, может, следовало, просто припугнуть Санавбер Хатун, но, признавая, что ничего изменить уже нельзя, да и, возможно служанка уже расправилась с наложницей, Нурбану поняла, что оставлять калфу в живых, тоже нельзя, так как та, во время невыносимо болезненных и унизительных пыток могла выдать палачам истинного заказчика, то есть её, Нурбану, в связи с чем тяжело вздохнула, что ни укрылось от внимания, бесшумно вошедшего к ней, кизляра-аги Сюмбюля, который почтительно поклонился величественной Баш Хасеки и, принеся искреннее извинение за столь поздний визит, с услужливой улыбкой произнёс: --Можете выдохнуть с облегчением, Султанша, ваша рабыня не смогла свершить, порученное ей вами, дело по убийству Санавбер Хатун. Девушка, благодаря своевременному приходу к ней нашего Шехзаде, осталась спасена, да и ваша рабыня уже во всём созналась, так что смертная казнь Вас миновала. Только не думайте, что вы избежали справедливого наказания. Вовсе нет. Поэтому собирайтесь, ибо рано утром, вы отправляетесь отбывать наказание в Девичью башню. Такого распоряжение нашего спаведливейшего Шехзаде.—чем поверг Нурбану в глубокое нервное потрясение, с которым она, ошалело уставилась на кизляра-агу, но, понимая, что устраивать истерику бесполезно, возмущённо проговорила, обращаясь к нему: --Что ты такое говоришь, Сюмбюль-ага?! Как ты смеешь обвинять меня, Баш Хасеки Шехзаде-регента в покушении на убийство какой-то бесправной рабыни?! Знай своё место! Что за дерзость!?—но в ответ ей была хладнокровная улыбка главного гаремного аги, с которой он, молниеносно зыркнул на верную калфу Баш Хасеки и с полным безразличием приказал.—Помоги своей госпоже, немедленно собраться, Джанфеде! Через час она отбывает в Девичью башню! Затем, не говоря больше ни единого слова, почтительно откланялся и ушёл, оставляя Нурбану в обществе её служанок, которых она, мгновенно разогнала для того, чтобы не сорвать на них, переполняющий её всю, праведный гнев и, оставшись, наконец, наедине с преданной калфой, озвучила последнее распоряжение: --Прикажи Газанферу, незамедлительно убить Гюльден-калфу, когда он всё сделает, пусть выбросит труп в Босфор!—и, не говоря больше ни слова, принялась облачаться в дорожное платье из тёмного зелёного бархата с парчовыми и атласными вставками, в чём ей помогали, вернувшиеся в покои, рабыни, впущенные к ней, преданной Джанфеде-калфой, которая всё поняла и, почтительно откланявшись, ушла на поиски Газанфера-аги для того, чтобы передать ему приказ их дражайшей госпожи, смирившейся со, вполне себе справедливым распоряжением Шехзаде Селима о ссылке в Девичью башню, ведь она очень сильно перед ним провинилась и теперь обязанна понести наказание, пусть даже не менее суровое, чем смертная казнь. И вот, что, же касается Гюльден-калфы, она находилась в холодной тёмной темнице, куда её заточили сразу, после допроса с пристрастием, проведённым, лично хранителем главных покоев Искандером-агой с его помощниками гаремными агами, сидя на каменном полу, глубоко погружённая в мрачные мысли о том, что она напрасно доверилась Баш Хасеки Нурбану Султан, ведь та, узнав о том, что она провалила всё задание, да и даже, если бы выполнила, то всё равно не оставит её в живых лишь по той простой причине, что Султанше, совершенно не нужны такие проблемы, как ненужный свидетель, готовый, выдать её при психическом давлении во время допроса. Такова она коварная Баш Хасеки Нурбану, которой уже не превыкать идти по трупам безвинных людей, к своему огромному несчастью, оказавшимся у неё на пути совсем, как юная Санавбер Хатун, единственная вина которой чистая трепетная и нежная любовь к юному Шехзаде-регенту, самозабвенно откликнувшемуся на неё лишь из-за того, что устал от бесконечного коварства с беспощадной жестокостью, ослеплённой ревностью с жаждой непреодолимой власти, Баш Хасеки, пожелав, тем-самым, глотнуть свежего воздуха, которым его окутала юная Санавбер, благодаря чему Гюльдем-калфа искренне посылала хвалебные мольбы Шехзаде за то, что он вовремя пришёл в покои к своей любимице и спас её, не позволив ей, Гюльден, свершить огромный грех, за который она теперь расплачивалась по справедливости, но, вот только не долго неразумной калфе пришлось заниматься мысленным самобичеванием, так как, в эту самую минуту за дверью она услышала, приблизившиеся чьи-то мужские шаги, которые внезапно смолкли, а спустя пару секунд, продлившиеся, казалось бы целую вечность прежде, чем, уже успевшая, понять то, что, вот и пришёл её смертный час, ведь по ту сторону темницы находились её безмолвные палачи, возглавляемые Газанфером-агой, занимающиеся открыванием замка в двери, что подтверждалось позвякиванием медных ключей, заставив несчастную узницу, инстинктивно затаиться и вжаться в угол каменной стены, смутно надеясь на спасение, но всё оказалось тщетным, ведь, открывшие дверь, стражники вместе с султанским превратником, решительно вошли в темницу и окружили несчастную молоденькую калфу со всех сторон, лишая её всякой возможности на спасительное бегство, да она, собственно и не пыталась её предпринимать, вместо этого Гюльден смиренно опустилась на колени и, отрешённо выдохнув: --Давайте задушите меня! Я покорно принимаю свою участь, но Нурбану Султан передайте, что я проклинаю её и желаю того, чтобы Санавбер Хатун стала её ангелом смерти, в итоге!—склонила голову, позволяя одному из стражников надеть на неё верёвочную петлю, после чего другие два стражника принялись её постепенно сдавливать на шее, благодаря чему, Гюльден-калфа начала задыхаться от нехватки воздуха, из-за чего она вся покраснела так, словно находилась в парной, и, выпучив глаза, лишилась чувств, оставляя этот грешный мир, и мёртвая упала на холодный пол, позволяя палачам, удостовериться в том, что она действительно мертва, после чего они зашили её труп в мешок с тяжёлыми, уже заранее вложенными в него, камнями и, крайне незаметно вынеся, казнённую ими, рабыню из дворца, утопили её в холодных водах Босфора, ставшим ей могилой. Но, а рано утром, когда небо заволокло хмурыми тучами, готовыми в любую минуту пролиться на землю проливным дождём, Баш Хасеки юного Шехзаде Селима, наконец-то прибыла в Девичью башню и, царственно проходя по мрачному каменному коридору, была погружена в глубокую задумчивость о том, как её дражайший возлюбленный мог так жестоко поступить с ней, ведь она ничего плохого не сделала кроме, как вступила в отчаянный бой с русской девкой по имени Санавбер, подложенную в постель к Шехзаде его дражайшими матушкой с сестрицей Хюррем и Михримах Султан, которой удалось с необычайной лёгкостью не только влюбить его в себя, но и ещё забеременеть, что ещё больше угнетало, излучающую свет, Султаншу, не давая никакого покоя её хрупкой, как горный хрусталь, душе и, всячески отгоняя от неё мысли о том, что она проиграла беспощадную битву глупой девчонке с хорошеньким личиком, отличной стройной фигурой и, как она успела признаться самой себе, изворотливому уму, хитрости и искренности с чуткостью и добросердечием, что продлилось ровно до тех пор, пока из глубокого мрака задумчивости свою госпожу ни вывели, обращённые к ней, вразумительные слова преданного аги Газанфера: --Я же говорил вам, госпожа, что враждовать с гаремом Шехзаде Селима—себе дороже! Зачем вы полезли в борьбу с Султанской семьёй?! Вот и результат ваших деяний с интригами.—что вызвало в Султанше печальный вздох с обречённостью, но хрупкая душа продолжала рваться в жесточайший бой с непреодолимой жаждой расправы над ненавистной соперницей, благодаря чему её изумрудные глаза, мгновенно вспыхнули огнём ярости, из-за чего она, мгновенно остановилась на пороге тесной камеры и, царственно развернувшись, воинственно посмотрела на преданного агу и с хладнокровной воинственностью приказала, не терпя никаких возражений: --Раз, Шехзаде Селим отверг меня и больше не желает любить, значит и с этой русской рабыней, он быть не должен! Убей её, или увези так далеко и тайно от всех, Газанфер! Пусть Шехзаде Селим горит в адском пламени, мучаясь из-за её отсутствия и не знания того, где она!—и, не говоря больше ни единого слова, царственно вошла в глубь камеры, где суровая надзирательница средних лет принялась, молча снимать с неё роскошные одежды с драгоценностями, помогая переоблачиться в одеяние узницы, тем-самым избавляя её от былого великолепия, сопровождаемая сочувствующим, полным невыносимой болью, взглядом преданного слуги, которому ничего другого не осталось кроме, как подчиниться и, почтительно откланявшись, отправиться к выходу из башни, оставляя горячо любимую госпожу в одиночестве, провожаемый её молчаливым благодарственным взглядом. И вот, великолепная Баш Хасеки Нурбану Султан, наконец-то, осталась совершенно одна, надёжно запертая в камере, что лишь поспособствовало тому, что она, вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, сама того, не заметив, как начала оплакивать счастливое прошлое рядом с Шехзаде, которого приказала обречь на невыносимые душевные страдания.