Через тернии в твой "рай".

Дворец Топкапы. А между тем, уже успевшая привести себя в порядок, одетая в шёлковое мятного цвета, обшитое кружевом, платье, Санавбер Хатун, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что теперь будет с малышами Нурбану Султан, которую разлучили с ними, подошла к входу в общую комнату и услышала возбуждённые голоса рабынь, которых пытались угомонить калфы с агами, что продлилось ровно до тех пор, пока её ни заметил кизляр-ага, что позволило ему обмолвиться с Нигяр-акалфой, отдавая ей необходимые распоряжения, после чего вышел на встречу к любимице Шехзаде Селима и, доброжелательно ей улыбнувшись, пусть даже и наигранно, протянул: --Санавбер Хатун, ты стала нашей избавительницей от дерзкой венецианки Нурбану! Её отправили в Девичью башню. Туда ей, собственно говоря и дорога!—что заставило юную девушку залиться румянцем огромного смущения, в связи с чем она почтительно поклонилась кизляру-аге и, скромно улыбнувшись, легонько поправила его: --Вот только приказ о ссылке Баш Хасеки отдал именно Шехзаде Селим! Только я пришла поговорить с тобой не об этом, ага.—чем вызвала у него неподдельный интерес, хотя Сюмбюль-ага уже догадывался о том, что речь пойдёт о Михрибану Хатун, которая сейчас находилась на занятиях в учебном классе о чём и предостерёг девушку: --Даже думать об этом забудь, Хатун! Твоя сестра принадлежит к гарему Шехзаде Баязеда, а это тот ещё гадюшник, настроенный против гарема Шехзаде Селима, не говоря уже о том, что гаремам наших Шехзаде нельзя пересекаться между собой для спокойствия, так что лучше вернись в свои покои и отдыхай, Хатун!—хотя и понимал, что наложница всё равно сделает всё по своему, ведь, если уж, что она задумает, переубеждать её бесполезно, в связи с чем, тяжело вздохнул и уже собрался вернуться в общую комнату, как оказался окликнут, приближающимся к ним, Шехзаде Селимом, который стремительно подошёл к ним и, пристально всматриваясь в каждого, спросил уже более спокойным тоном: --Что здесь происходит, Сюмбюль-ага? Что ты запрещаешь моей дражайшей фаворитке?—что заставило собеседников почтительно ему поклониться и, с искренней любезностью пожелав ему доброго дня, начать объяснять, вернее это сделала сама Санавбер, доброжелательно ему, при этом улыбаясь: --Вчера ваш преданный хранитель покоев привёл в гарем мою старшую сестру Ольгу, которую наша Валиде Хюррем Султан назвала Михрибану и отправила её в гарем к вашему младшему брату, то есть к Шехзаде Баязеду. Мне хочется с ней встретиться, но кизляр-ага запрещает мне это, говоря, что наложницы из гаремов Шехзаде не должны общаться между собой—запрет. Да и ещё меня беспокоят малыши Нурбану Султан, из-за чего я хочу попросить тебя, Селим, о позволении, заботиться о них.—что заставило юношу погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, во время которой он мысленно признался себе в том, что история со старшей сестрой его возлюбленной ему интересна, не говоря уже о том, что он, совершенно не желает того, чтобы из-за их с Баязедом постоянных разногласий со ссорами не должны становиться врагами сёстры, а именно Санавбер с Михрибану, в связи с чем вынес кизляру-аге единственное, как он считал, правильное решение, озвучив его, как распоряжение: --Как только Михрибану Хатун закончит занятия, отправь её в покои к Санавбер, так как с сегодняшнего дня она становится её служанкой, Сюмбюль, не говоря уже о том, что отныне, матерью моим детям; Шехзаде Мураду и Гевгерхан Султан становится Санавбер!—и обменявшись с возлюбленной чувственными взглядами огромного обожания вместе с головокружительной страстью, от которой у обоих мороз прошёл по коже, а лица залились румянцем, прошёл мимо, направляясь в покои к дражайшей Валиде для того, чтобы получить её благословение на текущий день. Но и Михримах Султан не забыла об устройстве своей личной жизни, в связи с чем, сопровождаемая дражайшей подругой Баш Хасеки старшего брата Шехзаде Мустафы Эфсун, прогуливалась по дворцовому саду, совершенно не обращая никакого внимания на пасмурность этого дня и на то, что в любой момент может хлынуть дождь из-за того, что душевно беседовала с подругой о том, что её дражайший средний брат Шехзаде Селим, наконец-то, принял, вполне себе справедливое решение, относительно своей, зарвавшейся до предела, Баш Хасеки, которая никогда не любила его, а лишь коварными интригами шла на вершину, с коевой Селим одним лишь решительным действием сбросил обратно вниз, поставив на место и напомня о том, кем Нурбану является для него на самом деле. --Наконец-то, мой дражайший брат Шехзаде Селим прозрел и понял, какую коварную змею пригрел на своей груди. Будем надеяться на то, что Санавбер Хатун сумеет исцелить его и заменить его детям их мать, ведь она добропорядочная, справедливая, заботливая и добросердечная девушка. Селим будет с ней чувствовать себя уверенным в себе, свободным и счастливым, а это самое главное. Наконец-то, да и благодаря нам с матушкой, он обрёл женщину, которая любит только его, а не власть, которую он может дать ей. То, сколько я знаю Санавбер Хатун, ей совершенно не нужна власть, но нужен мой брат!—вздыхая с огромным облегчением, заключила Михримах Султан, прекрасно понимая, что преданная невестка, полностью разделяет её мнение, что собственно говоря, так и было на самом деле и подтвердилось тем, что, одетая во всё самое тёплое, как и её венценосная госпожа, ведь сегодня, действительно выдался, очень холодный день, но девушкам было всё равно лишь по той одной причине, что, в эту самую минуту, они вышли из аллеи с розовыми кустами к фонтану, где прогуливался в гордом одиночестве, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, как ему защищать юного Шехзаде Селима от жестокой мести его коварной и непримиримой Баш Хасеки, которая, хотя и находится сейчас в заточении камеры Девичьей башни, но может легко действовать через преданных слуг, из-за чего он измождённо вздохнул и, случайно подняв голову, увидел, вышедшую к нему из розовой аллеи, Михримах Султан, сопровождаемую подругой, что заставило горячее сердце молодого парня, учащённо забиться в мужественной груди, а лицо залиться румянцем смущения, прекрасно понимая, что с госпожой происходит то, же самое, что и с ним. --Не буду вам мешать, госпожа.—почувствовав себя лишней, мудро рассудила чуткая Эфсун Султан и, почтительно поклонившись династийке, вернулась в розовую аллею для того, чтобы внимательно посматривать по сторонам и в случае опасности, дать сигнал влюблённой парочке, которая, наконец-то, осталась совершенно одна, но не знала, с чего начать общение, но для приличия почтительно пожелала друг другу доброго дня, не подозревая о том, что, в эту самую минуту за ними внимательно наблюдает, стоявшая на балконе своих великолепных покоев, облачённая в роскошное сиреневое платье, достопочтенная Хюррем Султан, из глубокой задумчивости которую вывел, выйдя к ней, её дражайший средний сын Шехзаде Селим, который сияя доброжелательной улыбкой, почтительно поздоровался с ней и, поцеловав ей руки, встал рядом и вдумчиво принялся всматриваться в дворцовый сад, где о чём-то мило любезничали друг с другом его хранитель покоев со старшей сестрой, что ни укрылось от внимания Хюррем Султан, произнёсшей лишь одно, но как бы осторожно советуясь с сыном: --Михримах достаточно настрадалась в браке с Рустемом Пашой, которого никогда не любила, в чём виновата именно я с моими амбициями. Думаю, мне пора исправить это и устроить её счастье с Искандером-агой. Что ты об этом думаешь, сынок?—что заставило мать с сыном, мгновенно схлестнуться задумчивыми взглядами, перед чем Селим не смог сопротивляться, ведь он сам уже давно подумывал об этом же и даже был искренне рад за дражайших друга с сестрой, благодаря чему, одобрительно кивнул и заключил, словно на выдохе: --Пусть будут счастливы! Устроим им никях. Готовьтесь, матушка!—и, не говоря больше ни единого слова, ушёл в зал для заседания Дивана, провожаемый благословляющим взглядом матери. Вот только, выйдя из покоев дражайшей матери и пройдя немного по коридору, юный Шехзаде, погружённый в глубокую задумчивость о том, не шибко ли резко он поступил со своей Баш Хасеки, ведь все действия, пусть и не всегда разумные, Нурбану свершала лишь, движимая амбициями и ослеплённая ревностью, учитывая даже то, что собственница и всегда умеет трепетно беречь то, что имеет, а это лишь вызывает к ней уважение, но как быть с тем, что юноша впервые полюбил по-настоящему, трепетно и нежно юную Санавбер Хатун, живущую лишь им одним, в отличии от Нурбану, к которой ничего кроме страсти не испытывал, да и то вся эта страсть сошла на «нет», стоило ему лишь впервые увидеть милую Санавбер, от понимания чего из мужественной мускулистой груди парня вырвался измождённый вздох, не укрывшийся от внимания, склонившегося перед ним в почтительном поклоне, преданного Газанфера-аги, уже вернувшегося из Девичьей башни, куда он сопроводил дражайшую Баш Хасеки Нурбану Султан и теперь находился в весьма подавленном душевном состоянии, что заставило юного Шехзаде в знак искренней поддержки похлопать слугу по мускулистому плечу и душевно произнести: --Ты в праве ненавидеть меня и желать мне смерти, Газанфер, только у меня не было другого выхода, кроме, как изгнать Нурбану из моего гарема, хотя я и глубоко уважаю её за наших с ней детей, но я не мог поступить иначе, ведь она покусилась на жизнь моего нового ребёнка в чреве его матери, подослав к моей милой Санавбер убийцу. Этим: в чём-то справедливом, а в чём-то и жестоком решением, я спас Нурбану от, куда ещё больших бед, которые она, легко может свершить.—благодаря чему, пришедший к своему господину молодой евнух, поначалу, решивший, действительно убить его, внезапно передумал и, спрятав, находящийся в руках, острый кинжал в рукав форменного кафтана, понимающе вздохнул и произнёс: --Вам виднее, как поступать с, провинившимися рабами, Шехзаде. Вы поступаете так, как велит вам совесть с сердцем, то есть, по справедливости.—что заставило Селима одобрительно кивнуть и, поддержав слугу взаимным понимающим вздохом, продолжил путь к выходу из гарема, провожаемый благодарственным взглядом Газанфера-аги, чуть слышно выдохнувшим с огромным облегчением лишь по той простой причине, что с большим трудом избежал свершения одного из самых страшных грехов, но не долго ему суждено было простоять в гордом одиночестве из-за того, что, в эту самую минуту, к нему, словно угадав запретные мысли, подошла Джанфеда-калфа, которая внимательно всмотрелась в его, полное невыносимой печалью, лицо и, тяжело вздохнув, вразумительно заключила: --Ты правильно сделал, что отказался от осуществления безумного распоряжения Нурбану Султан и не стал покушаться на жизнь нашего Шехзаде, Газанфер, ведь она уже никогда больше не вернётся в гарем и проживёт остаток дней в камере Девичьей башни. Теперь наша госпожа—Санавбер Султан. Именно ей мы сегодня же присягнём на верность и будет служить верой и правдой. Она добросердечная и справедливая госпожа, любящая Шехзаде, трепетно, преданно и нежно, не говоря уже о том, что искренне, да и детям бывшей Баш Хасеки она заменила мать.—после чего между двумя собеседниками воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого они пристально всматривались друг в друга, мысленно признаваясь себе в том, что у них нет другого выхода кроме, как предать Нурбану Султан в пользу другой госпожи лишь по той одной причине, что Нурбану уже ушла в далёкое прошлое и никогда больше не вернётся, а им необходимо продолжать жить дальше, собственно. Как и продвигаться по карьерной лестнице вверх. А между тем, находящаяся в своих новых отдельных покоях, выполненных в синих и розовых тонах с украшением изразцов и многочисленной золотой лепниной, Санавбер Хатун укладывала в две детские кроватки, напоминающие собой люлюки, либо колыбели, спать двухлетнего Шехзаде Мурада с полугодовалой Гевгерхан Султан, уже накормленную кормилицей, молчаливо стоявшей в почтительном поклоне в ожидании распоряжений от юной госпожи под бдительным наблюдением Карадениз-калфы с ункяр-калфой Нигяр, удивившиеся тому, как быстро их подопечной госпоже удалось успокоить детей, хотя она и не являлась им биологической матерью, но вынуждено стала приёмной, что, тоже очень важно, благодаря чему, Санавбер так сильно увлеклась вознёй, что даже не заметила того, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки деревянных дверей и в роскошные просторные покои уверенно вошла Михрибану Хатун, сопровождаемая кизляром-агой Сюмбюлем, которые почтительно поклонились юной икбаль семнадцатилетнего Шехзаде-регента и терпеливо принялись ждать благодатного момента, когда юная госпожа, наконец, обратит на них своё внимание, что продлилось не долго, лишь до тех пор, пока измождённая непрекращающимся плачем малютки Гевгерхан Султан, Санавбер Хатун измученно вздохнула: --Не понимаю, что не так с этим ребёнком, особенно то, почему она никак не успокаивается! Может, скучает по маме? Так и было на самом деле, но сорваться с места и отправиться в Девичью башню, где отбывала своё справедливое наказание Нурбану Султан, Санавбер не могла, даже, если бы пожелала того сама лишь по той одной причине, что покидать гарем строго-настрого запрещено всем его обитателям, за исключением Повелителя с Шехзаде. --Конечно, малышка скучает, собственно, как и мы по нашей матушке!—поддерживая сестру, душевно произнесла Михрибану, мягко приблизившись к Санавбер и, ласково погладив Гевгерхан Султан по шелковистым тёмным, почти чёрным волосикам, доброжелательно улыбаясь, при этом, хотя в ясных серо-голубых глазах стояла невыносимая душевная тоска по матери, которую уже, возможно никогда не увидит живой, ведь она скорее всего уже ушла в мир иной, так и не дождавшись возвращения дочерей, от чего девушке хотелось залиться горькими слезами, ведь, пусть даже достопочтенная Хюррем Султан и дала ей своё позволение вернуться на Родину, но сестра вместе с возлюбленным смогут отправиться вместе с ней не раньше, чем в Стамбул вернётся Повелитель, а до этого ждать ещё очень долго, ведь Шехзаде Селим, назначенный отцом регентом Османского Государства, не имеет права покидать столицу, что заставило девушек, мгновенно встретиться взглядами и на долго задержать их друг на друге, чем воспользовался Сюмбюль-ага, почтительно поклонившийся Санавбер Хатуни расплывшись в услужливой улыбке, объяснивший: --Наш достопочтенный Шехзаде приказал привести к вам Михрибану Хатун для того, чтобы она стала вашей служанкой, госпожа, тем-самым избавляя её от становления наложницей своего младшего брата Шехзаде Баязеда, тем-самым избавляя вас от той вражды, которая могла бы возникнуть в случае, если бы вы стали по разные стороны баррикад, что непременно возникло бы, в случае, если бы девушка попала к Шехзаде Баязеду.—что заставило юных сестёр потрясённо, вновь переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что они искренне рады мудрому решению Шехзаде Селима, благодаря чему, девушки бережно уложили маленькую Султаншу в кроватку и, терпеливо дождавшись момента, когда она уснула, тихонько заговорили о том, что их больше всего волнует, а именно, как уживаться вместе в гареме их общего Шехзаде и о том, что Санавбер никого не потерпит в постели возлюбленного, в чём сестру поддержала Михрибану, решившая, занять место тихой мышки, которая никогда не вылазит из уютной норки без необходимости. Так незаметно для всех наступил вечер, окрасивший всё вокруг в тёмные тона, а все дворцовые обитатели, завершив все свои обычные повседневные дела, принялись готовиться к ужину и вечернему намазу, что нельзя было сказать о юной фаворитке Шехзаде Селима Санавбер Хатун, которая облачившись в светлое голубое атласное платье, обшитое серебряным кружевом, мягко подошла к покоям дражайшего возлюбленного, у порога к которым её встретили, о чём-то, очень тихо между собой разговаривающие, превратник Газанфер-ага с Джанфеде-калфой, выглядя при этом, чрезвычайно серьёзными, что, как юная наложница успела заметить, не сулило для неё ничем хорошим. Внутреннее чутьё не подвело красавицу, ведь бесшумно приблизившись к калфе с агой и почтительно им поклонившись в знак приветствия, она принесла искренние извинения за то, что вынуждена, невольно прервать их, весьма серьёзный разговор, но она пришла по приглашению самого Шехзаде-регента и должна попасть к нему, что заставило Газанфера-агу, внезапно прервать разговор с калфой и, нехотя обернувшись к рабыне, брезгливо взглянул на неё и, язвительно усмехнувшись: --Шехзаде сейчас немного занят вечерним намазом, Хатун! Он примет тебя позже!—подал собеседнице знак к действию, что позволило той незаметно подойти к, прекрасно понявшей его и уже собравшейся, вернуться в гарем, наложнице сзади и ударить по голове настенным факелом, который она держала в руках, благодаря чему, в ясных светлых голубых глазах девушки мгновенно потемнело, и она, слегка пошатнувшись на месте, начала плавно и медленно падать на холодный мраморный пол, что вовремя предотвратил Газанфер-ага тем, что стремительно и крайне бережно подхватил её себе на руки, хорошо ощущая на себе немного ошалевший взгляд Джанфеде-калфы, которая решила помочь другу в устранении, ненавидимой их дражайшей госпожой Нурбану Султан, рабыни, в связи с чем, отправилась вместе с ним к выходу из дворца, где их уже ждала, приготовленная ещё по возвращении из Девичьей башни, карета, хотя им и приходилось настороженно озираясь по сторонам в смутной надежде на то, что ни идёт ли за ними, кто из дворцовой челяди. Вот только никому до них не было никакого дела, так как все ужинали и, ведя увлечённые беседы, готовились отойти в заботливые объятия ласкового Морфея, что позволило горе-путникам пройти, наконец, по полутёмному коридору, залитому лёгким медным мерцанием от, горящего в факелах, пламени, пусть даже и местами и, покинув дворец, сесть в карету и, тронувшись с места, отправиться в не известном направлении, уверенные в том, что, занятый вечерним намазом и походом к дражайшей матери за благословением на ночь, юный Шехзаде хватится возлюбленную ещё не скоро, но глубоко заблуждались. Ведь, вернувшийся из покоев дражайшей матери, давшей ему благословение на ночь грядущую, Шехзаде Селим, уже облачённый в свободного покроя шёлковую белоснежную, напоминающую невесомое облако, пижаму, стоял возле окна и с романтической мечтательностью посматривая на на дворцовый сад, объятый заботливым тёмно-синим покрывалом безоблачного вечера, периодически трепетно вздыхал, не обращая никакого внимания, на тихое, еле уловимое слухом, потрескивание дров в мраморном камине, распространяющим по всему пространству роскошных покоев приятное тепло и лёгкое медное мерцание пламени, исходящим ещё и от свечей, в золотых канделябрах, которые были раставленны по всему периметру, постепенно зажигаемые слугами под бдительным наблюдением кизляра-аги Сюмбюля, старавшегося, ни в коем случае не мешать Престолонаследнику, мысленно настроившемуся на предстоящий трепетный хальвет с дражайшей очаровательной фавориткой, которая, почему-то и не понятно где задерживалась, хотя, как Сюмбюль-ага видел девушку в последний раз, так она была полностью готова к тому, чтобы отправиться в трепетные объятия к возлюбленному Шехзаде, который, тоже не мог понять того, где она, о чём свидетельствовала его внезапная нервозность, с которой он, наконец, подошёл к рабочему столу и, сев на банкетку, принялся нервно тарабанить тонкими пальцами по лакированой столешнице, выполненной из красного дерева, чем и привлёк к себе внимание кизляра-аги, мгновенно приблизившегося к парню и почтительно поклонившись наследнику, участливо осведомился: --Могу я быть чем-нибудь полезен, Вашему Султанскому Высочеству?—тем-самым, заставив того, мгновенно поднять на главного гаремного агу серо-голубые глаза и, разочарованно вздохнув, ответить: --Что-то слишком долго задерживается моя милая Санавбер, Сюмбюль. Неужели с ней случилось что-то неприятное!—чем вызвал у аги понимающую доброжелательную улыбку, с которой тот одарил наследника и утешая произнёс: --Не думайте о плохом, Шехзаде. Вероятно, девушку позвала к себе ваша дражайшая матушка для очередного наставления или душевного разговора. Скоро она освободится и, непременно придёт к Вашему Султанскому Высочеству.—благодаря чему юноша ненадолго погрузился в глубокую мрачную задумчивость, продлившуюся совсем не долго, ведь, выйдя из ней, Селим внезапно, вновь пристально всмотрелся в главного евнуха и, не желая, больше ждать, распорядился: --Хватит им уже душевно беседовать. Пойди немедленно в покои к моей валиде и приведи мою Санавбер ко мне, Сюмбюль! Скажи ей о том, что я уже так сильно по ней истосковался, что не хочу дольше ждать!—что оказалось кизляром-агой хорошо услышано, из-за чего он почтительно откланялся и ушёл, выполнять приказание Престолонаследника, провожаемый его благодарственным взглядом, во время коевого парень лениво допивал ягодный тонизирующий шербет из серебряного кубка, который он держал в сильных мужественных руках. Но, а, что же касается, покинувшего главные покои, кизляра-аги, то не успел он пройти нескольких метров по коридору, как заметил хранителя покоев Искандера-бея, о чём-то допрашивающего стражников с агами, приписанных охранять юного Шехзаде, чем-то очень сильно обеспокоенный, что отчётливо прочитывалось по его приятному лицу в виде праведного гнева вместе раздражительностью, сыплющейся на стражников, поникших так, словно полевые цветы перед сильной грозой, которая уже обрушилась на них в лице молодого грека. --В чём провинились эти балбесы, Искандер-бей?—проявляя неподдельное внимание, осведомился у хранителя главных покоев кизляр-ага, чувствуя неладное и, как выяснилось, совсем не зря, ведь, наконец, обративший на него своё внимание, Искандер-бей не стал от него ничего скрывать и с явным недовольством поделился: --Да, вот допрашиваю этих дурней о том, как они могли допустить такое, чтобы из дворца пропали превратник Газанфер вместе с гаремной калфой по имени Джанфеде, хотя покидать дворец запрещено под страхом смерти, Сюмбюль! Только эти бестолочи ничего не говорят, либо притворяются, ничего не понимающими и не знающими дурочками!—что ввело главного агу в новую мрачную задумчивость, с которой, он сам не заметил того, как встревоженно выдохнул: --Даи ещё куда-то пропала любимица Шехзаде Селима Санавбер Хатун! Час от часу не легче! Неужели…—в голову внезапно полезли мрачные мысли, одна тревожнее другой, ведь, Сюмбюль-ага, прекрасно знал о том, как преданы калфа с превратником Баш Хасеки Нурбану Султан, которая из своих собственнических взглядов на юного Шехзаде, ни за что не потерпит рядом с ним никакой другой женщины, кроме неё самой, а несчастных наложниц, посмевших, хотя бы один раз оказаться в объятиях Селима, в миг обратит в небытие. Вот и несчастная Санавбер Хатун попала в немилость к жестокой венецианке, о чём кизляру-аге, совершенно не хотелось думать, из-за чего тяжело вздохнул, чем и привлёк к себе внимание хранителя главных покоев, которому, тоже показалось очень странным то, что уже готовая к хальвету, наложница, ставшая новой возлюбленной юному престолонаследнику, благодаря своей душевности с кротостью и добросердечием, внезапно куда-то исчезла. Даже, если проклятущие Газанфер с Джанфеде и похитили девушку, то своим скудным умом бы, точно не дошли до подобного безумства, значит вывод один—за ними стоит кто-то очень влиятельный и мстительный, не терпящий появления в жизни юного Шехзаде возможных новых возлюбленных, а для неё соперниц. Вот только, кто этот человек? « Баш Хасеки Нурбану Султан! Пусть даже она сейчас и отбывает справедливое наказание в Девичьей башне, но отдавать приказы, способна и из своей камеры!»--сокрушительной молнией пронеслось в голове молодого грека, а вслух он отдал распоряжение помощникам: --Немедленно допросить дворцовую стражу и конюхов, не говоря уже о том, что закрыть все ворота!—те всё поняли и, почтительно откланявшись, мгновенно убежали выполнять поручение, в чём ихсопровождал кизляр-ага, лично, не догадываясь даже о том, что свидетелем всего их разговора стал Шехзаде Селим, пришедший в такую ярость, что даже никак не мог дождаться наступления утра, из-за чего принялся метаться по покоям взад-вперёд, подобно растревоженному льву по клетке. Вот только всё тайное, рано или поздно становится явным. Так и весть о вероломном похищении Санавбер Хатун не прошло мимо достопочтенной Хюррем Султан, которая, в данную минуту, тоже не спала из-за того, что никак не могла успокоить маленького внука, а именно Шехзаде Мурада, принесённого ей преданной служанкой по имени Эсма, хорошенькой темноволосой крымчанкой, привезённой, как и её подопечная Санавбер из Крымского ханства. --Не пойму, что не так с этим ребёнком! Почему он никак не успокаивается!—нервно произнесла Хюррем Султан, сидя на, обшитой парчой, позолоченной софе и заботливо укачивая внука, не зная того, на что подумать, хотя болезнь отметала мгновенно, ведь у малыша не было никакого жара, да и живот ни пучило. --Может быть Шехзаде скучает по маме, госпожа, ведь маленькие дети переживают разлуку с родителями намного болезненнее, чем взрослые.—предположила Эсма Хатун, принеся искреннее извинение за то, что вынуждена вмешаться в душевные переживания достопочтенной Повелительницы, чем и вызвала в ней вздох огромного душевного измождения, напоминающий собой стон. --Шехзаде придётся мириться с тем, что, отныне его матерью стала Санавбер Хатун—новая возлюбленная Шехзаде-регента… Кстати, а где она сама? Почему бросила моего внука без присмотра?—с не скрываемым негодованием, близком к огромному неудовольствию осведомилась у служанки Хюррем Султан, что заставило Эсму потрясённо переглянуться с Михрибану, но, понимая, что кому-то из них необходимо госпожу поставить в известность, это решила сделать сама Эсма, лично. --Госпожа, вы, разве не знаете о том, что Санавбер Хатун призвал к себе в покои Шехзаде Селим? Вот Сюмбюль-ага подтвердит это!—заметив появление кизляра-аги в покоях Достопочтенной Хасеки Хюррем Султан, выглядевший при этом, каким-то, очень сильно встревоженным и огорчённым, одновременно, благодаря чему между всеми, находящимися здесь в просторных покоях, людьми, напряжение повисло в воздухе из-за того, что все заметили то, что на лице кизляра-аги застыло невыносимое беспокойство, не говоря уже о карих глазах, блестящих отгорьких слёз, готовых в любую минуту стечь по его гладким бледным щекам. --Так Санавбер находится на хальвете, Сюмбюль?—собравшись, наконец, с мыслями, обратилась к преданному слуге Хюррем Султан, крайне бережно передавшая внука в руки к Эсме Хатун, которая вместе с Михрибану Хатун заботливо и крайне осторожно уложили ребёнка в детскую кроватку под внимательным наблюдением достопочтенной госпожи, из упругой пышной груди которой вырвался вздох огромного умиления с нежностью. --Нет, госпожа. Произошло огромное несчастье с нашей с Вами юной подопечной. Её вероломно похитил превратник Газанфер-ага.—что стало для Хюррем Султан полной неожиданностью, вернее сказать, жестоким ударом, заставившим её яростно прокричать на слугу: --Как ты мог такое допустить, Сюмбюль?! Разве не ты вместе с Нигяр-калфой провожаете девушек на хальветы?! Что за оплошность! А!? почему любимица Шехзаде Селима отправилась к нему без сопровождения?!—но в ответ ей было лишь мрачное молчание, во время которого кизляр-ага лишь потеряно развёл руками и сообщил о том, что этим делом уже активно занимается хранитель главных покоев Искандер-бей, лично, а им всем ничего другого не остаётся кроме, как смиренно ждать и молиться Господу Богу о милости о том, чтобы поиски Санавбер Хатун не продлились долго. Девичья башня. И вот, когда над Османской столицей, наконец-то постепенно взошло солнце, окрасив всё вокруг яркие медные, розовые и золотые цвета с оттенками, Шехзаде Селим отправился в Девичью башню для того, чтобы лично выбить у Баш Хасеки правду о том, куда она своим поддельникам приказала спрятать его нежную возлюбленную, при этом юноша был настроен очень воинственно, не говоря уже о том, что враждебно, в чём его сопровождал преданный Искандер-бей и ещё несколько охранников, для чего им пришлось, поначалу ехать верхом на конях до пристани, а потом пересесть в лодку, утомительный путь на которой занял у них, почти целый час, если не больше, что показалосб парню целой вечностью, но вот, наконец-то, путники достигли желанного берега и, пришвартовав лодку, надёжно, прошли вовнутрь, где, преодолев несколько коридоров, ведущих к камере, где содержалась Баш Хасеки Нурбану Султан, вошли в неё и, внимательно осмотревшись по сторонам, благо золотые солнечные лучи уже значительно озарили скромную камеру, заметили саму молодую Султаншу, продолжающую ещё дремать, хотя и сидя на неудобной, вернее даже жёсткой деревяной скамейке, да и вид у венецианки был очень жалкий, весь растрёпанный и в лохмотьях, совсем, как самая настоящая нищенка-беспризорница, лишившаяся былого величия с великолепием, что вызвало в юном Шехзаде Селиме горькую презрительную усмешку, с которой он хладнокровно произнёс: --Да чего же ты довела себя, Нурбану! А всё твоя безудержная ревность с властолюбием! Очень жаль!—что оказалось услышано молоденькой венецианкой, заставив её, мгновенно пробудиться от крепкого ночного сна и, медленно открыв изумрудные глаза, встрепенуться и, словно догадавшись о том, для чего Шехзаде пришёл к ней в камеру в такую рань, коварно заулыбалась и издевательски произнесла: --Что, пришёл ко мне для того, чтобы выспрашивать о том, куда мои преданные слуги Газанфер с Джанфеде вывезли твою русинку, Селим? Только ты напрасно утруждал себя этой поездкой! Я всё равно тебе ничего не скажу! Можешь возвращаться во дворец и забыть о наложнице! Отныне, она для тебя потеряна, на век!—и, не говоря больше ни единого слова, царственно встала со скамьи и грациозно приблизившись к, застывшему в изумлении с горьким разочарованием, парню, тихо вздохнула и, ласково гладя его по, залитым пунцом, бархатистым щекам, чарующе произнесла, как бы продолжая душевное излияние.—Зря ты так поступил с нами, Селим, ведь у нас с тобой так всё было хорошо, пока валиде с Михримах Султан ни подложили под тебя эту русинку! Неужели ты забыл о том, какая безумная головокружительная страсть пылала между нами? Я не верю. Только Селим не поддался её пламенному порыву, хотя и, внутренне весь задрожал, но не от сладостного возбуждения, а от отвращения, с которым он решительно отстранился от изумлённой, так и норовящей, слиться с ним в жарком поцелуе, Баш Хасеки, которая, отныне стала ему так ненавистна, что даже находиться рядом с ней в камере, было ему неприятно, в связи с чем он бросил на неё последний, полный огромного разочарования взгляд и, не говоря больше ни единого слова, стремительно вышел из камеры и, сопровождаемый надёжной охраной, вернулся во дворец, не солоно хлебавши и оставляя Нурбану в гордом одиночестве, опять сидеть на скамье и отрешённо смотреть на тяжёлую дубовую арочную дверь. Топкапы. Но, а, что же касается самого Шехзаде Селима, он, понимая, что, возможно все его усилия по поиску дражайшей возлюбленной, тщетны, впал в глубокую апатию и, заперевшись в главных покоях, вновь начал пить вино, которое ему принёс стражник по его приказанию, не желая никого из приближённых и родных видеть, а из ясных серо-голубых глаз его по бледным щекам текли тонкими ручьями горькие слёзы, не говоря уже об, изнывающем от невыносимой душевной боли, сердце, которое его Баш Хасеки Нурбану разбила вдребезги, не говоря уже о том, что жестоко поглумившись над трепетными чувствами, что ни укрылось от внимания, решительно вошедшей в главные покои, одетой в шикарное зелёное шёлковое платье в золотым орнаментом, Михримах Султан, которая уже узнала обо всём том, что случилось с её юной воспитанницей от дражайшей валиде, что возмутило Луноликую Султаншу до крайности, в связи с чем, она понимающе тяжело вздохнула и с воинственной решительностью обратилась к, отрешённо сидящему на тахте, попивая вино, брату: --Селим, хватит вести себя, подобно женщине! Неужели ты сдался?! А как же твоя безграничная трепетная любовь к Санавбер Хатун?! Разве она не должна тебя стимулировать на её новые поиски!—который посмотрел на неё невидящим, полным невыносимой душевной печали, взглядом и, тяжело вздохнув, промямлил: --А, что я могу сделать, Михримаз?! Ведь я даже не знаю, за что мне зацепиться в поисках! Нурбану связала меня по рукам и ногам!—что напоминало крик невыносимого душевного отчаяния, не оставивший его старшую сестру равнодушной, благодаря чему, она, переполненная праведной яростью на невестку, еле сдерживала себя от пламенного порыва, немедленно отправиться к ней в Девичью башню для того, чтобы, самолично выбить из невестки истинную правду о том, куда её преданные прихвостни увезли её подопечную Санавбер Хатун, но, прекрасно понимая то, что это всё равно ничего не даст, измождённо вздохнула и, не говоря ни единого слова, стремительно выхватила серебряный кубок с вином из мужественных рук среднего брата и, поднеся его к губам, выпила залпом, хорошо ощущая на себе его изумлённый взгляд, при этом по всему её изящному стройному, как кипарис, телу, постепенно пробежала приятная тёплая волна, вызванная, выпитым только что, крепким красным кипрским вином. --Борись и не сдавайся, Селим! Если потребуется, переверни всю Османскую Империю с каждым её уголком и зданием!—наконец, воинственно заключила Султанша луны и солнца, простимулированная вином, придавшим ей смелости с воинтсвеннойстью и отвагой, что, постепенно передалось и её среднему брату, заставив его, мгновенно успокоиться и, собравшись с мыслями, погрузиться в глубокую мрачную задумчивость о том, с чего начать продолжать поиски, что очень сильно порадовало Михримах Султан, заставив её, одобрительно кивнуть и, пожелав брату огромной удачи, покинуть главные покои, позволяя ему, прийти в себя от хмеля, завладевшим им. Покинув главные покои и пройдя немного по коридору, Михримах Султан бесшумно приблизилась к дражайшей матери с хранителем Искандером-беем, обсуждающим поиски любимицы шехзаде-регента, вернее план поисков, что продлилось до тех пор, пока они не заметили присутствия рядом с ними Луноликой, которой хранитель покоев почтительно поклонился и доложил: --Сейчас отправлюсь обыскивать бедные кварталы Стамбула, вполне вероятно, что калфа с привратником спрятали наложницу где-то там.—что вызвало у Михримах Султан одобрительный кивок светловолосой головы, хотя её и мучило огромное сомнение о том, что её подопечная спрятана где-то там, в связи с чем она тяжело вздохнула и поделилась: --Этим распоряжением, разлучить Селима с Санавбер, Нурбану, возможно, намекнула на то, что девушку надо: либо убить, либо увезти в то место, где никто из нас даже не подумает искать, а именно необходимо проверить все охотничьи дома султанские и хижины лесников.—чем погрузила хранителя покоев в глубокую мрачную задумчивость о том, куда ему отправляться искать, что нельзя было сказать о Хюррем Султан, которую больше всего беспокоило душевное равновесие дражайшего среднего сына, о чём она и поспешила узнать у единственной дочери. --Михримах, ты сейчас вышла от Селима. Как он? с ним всё хорошо?—чем вызвала у дочери понимающий печальный вздох, с которым она внезапно вновь погрузилась во мрак и, ничего не скрывая, поделилась: --А как мой несчастный брат может себя чувствовать, валиде?! Конечно, он убит горем и даже впал в глубокую апатию, потеряв надежду на долгожданное воссоединение со своей нежной возлюбленной! Он даже вновь запил. Селима можно понять. Он влюблён и тоскует. Ему плохо.—и, выдержав короткую паузу, внимательно проследила за тем, как хранитель покоев почтительно откланялся и ушёл за стражниками для того, чтобы вместе с ними обсудить план действий и отправиться заниматься поисками, прекрасно понимая одно, что на это им потребуется не мало времени, но они терпеливые и не из тех, кто быстро сдаётся, продолжила более позитивно.—Но я посоветовала брату отправиться на охоту в самые ближайшие дни для того, чтобы, хоть немного развеяться. Он согласился. Да и что касается самой Хюррем Суллтан, то она, тоже посчитала совет дочери об охоте разумным, ведь Селиму, действительно необходимо немного отдохнуть и отвлечься от всего тягостного, а то он слишком яро занимается государственными делами, что, конечно, с одной стороны хорошо, но с другой—надо и о себе думать, а то, так не долго и загнаться, пусть даже до вчерашнего вечера Селиму помогала расслабиться его дражайшая возлюбленная Санавбер, то теперь её рядом с ним не было. А между тем, что касается преданных служанок Достопочтенной Хасеки Хюррем Султан Фердевс, Михрибану и Эсмы Хатун, они занимались обычными повседневными делами, а именно уборкой в покоях их госпожи, погружённые в глубокую мрачную задумчивость о внезапном исчезновении любимицы Шехзаде-регента Санавбер Хатун, что совершенно не огорчало белокурую Фердевс, а наоборот, очень даже радовало, ведь у неё теперь не осталось ни одной соперницы и никто не мог помешать, вновь начать, постепенно становиться фавориткой Шехзаде Селима, не беспокоясь о даже том, что она может быть ему совсем не нужна, что отразилось в виде лёгкого румянца смущения, озарившего её невзрачное бледное лицо, что оказалось легко замечано, бегло взглянувшей на неё, Михрибану Хатун, которая язвительно усмехнулась: --Хватит мечтать, Фердевс! Шехзаде Селим никогда не обратит на тебя больше своего внимания, а всё из-за того, что он предан моей младшей сестре Санавбер! Пусть она и вероломно похищенна прихвостнями венецианки Нурбану Султан, но обязательно вернётся! Иначе и быть не может!—что прозвучало для Фердевс, подобно очень болезненной отрезвляющей пощёчине, вернувшей её с романтических небес на грешную землю, благодаря чему она обиженно надула соблазнительные пухлые губы и пробурчала: --Это ты не торопись мечтать, Михрибану! Возможно, ты напрасно считаешь, что Санавбер вернётся! Не забывай о том, что в лесу разбойники кишат и лютуют! Кто знает, может, она уже попала к ним в плен, а они уж, непременно позабавятся вволю с такой красоткой, пустят её по рукам так, что она даже испустит последний вздох под кем-нибудь из них!—что заставило Михрибану с Эсмой брезгливо переглянуться между собой и содрогнуться от отвращения, вызванного ужасными картинами, рисующими в их хорошеньких головах, воображением, хотя такого страшного конца для несчастной Санавбер Хатун никому бы из них искренне не хотелось, но и отрицать подобное, тоже нельзя, в связи с чем, желая, немедленно прекратить их столь ужасный разговор, Эсма Хатун внезапно прикрикнула: --Девочки, хватит об этом говорить! Давайте лучше, мысленно помолимся о том, чтобы любимица Шехзаде Селима Санавбер Хатун, как можно скорее вернулась к нему живой и невредимой!—благодаря чему, между служанками воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого, каждая из них мысленно взывала к Господу Богу мольбы о том, чтобы возлюбленные Шехзаде Селим и Санавбер Хатун воссоединились друг с другом в самое ближайшее время. Вот только Фердевс не принимала участия в искренних молитвах сослуживец, да и к чему ей это? Совершенно не к чему. Наоборот, в её же интересах было желать того, чтобы никто из любимиц Шехзаде больше к нему не вернулся живыми никогда. Тогда именно она попытается, вновь, постепенно завоевать Селима. Пусть он сейчас её непереносит и смотрит, как на пустое место, но всему своё время. Она терпелива и, непременно дождётся момента, когда он, опять её захочет и уж тогда приложит все возможные усилия для того, чтобы Шехзаде больше ни на кого не посмотрел из наложниц. Если потребуется, то Фердевс даже ослепит его, буквально, от смелых мыслей о чём, рабыня мечтательно вздохнула и сконцентрировалась на уборке, не обращая внимания ни на кого, из своих обеих сослуживец, хотя они и с негодованием переглянулись между собой, пожав изящными плечами. Окрестности Бейкоза. Две недели спустя. Вот только Искандер-бей оказался прав в своём предположении о том, что поиски любимицы юного Шехзаде-регента продлятся долго и, вполне себе возможно, что увенчаются провалом. Так и вышло, да и ещё к тому же, вернувшиеся обратно во дворец Топкапы беглецы привратник Газанфер-ага с Джанфеде-калфой, пришли к престолонаследнику с повинной и, покаявшись в грехах, доложили о том, что, хотя они и похитили Санавбер Хатун, но она сбежала от них, вероятно почувствовав, что они намереваются убить её по безжалостному приказу непримиримой Нурбану Султан и, совершенно не смотря под ноги, оступилась и упала с высокого утёса в море, разбившись на смерть и утонув, из-за чего, окончательно убитый горем, венценосный юноша забросил все государственные дела и, возложив их на визирей, отправился на охоту в район провинции Бейкоз, где пробыв пару суток, ночуя под открытым небом и в лесной глуши, уже отправился обратно в столицу, хотя уже и сгустились сумерки, не говоря уже о том, что стало темно, да и путникам могла грозить встреча с разбойниками, кишащими повсюду, но парню было всё равно, ведь он лишился смысла жизни, а раз так, то Селиму была совсем не дорога собственная жизнь, вернее ему на неё было, абсолютно всё равно, не говоря уже о том, что, отныне любви больше нет места в его многострадальном сердце по той лишь простой причине, что у него больше нет никаких сил для новых страданий и потерь, но какого же было его удивление, когда он, глубоко погружённый в мрачную, вернее сказать, скорбную задумчивость, спустился к ручью с ключевой водой для того, чтобы попить её, встретил там свою, как он все эти две недели считал, трагически погибшую возлюбленную, из-за чего его ясные голубые глаза заблестели от слёз, готовых вот-вот скатиться по его бархатистым щекам, не говоря уже об учащённо забившемся от, переполнявшем его всего огромной радости, трепетном сердце. --Санавбер!—до сих пор не веря в то, что она жива, хотя девушка сама уже перестала пить прохладную воду и, выпрямившись, медленно обернулась и, заметив возлюбленного, тихо выдохнула: --Селим!—и стремительно подойдя к нему, не говоря ни единого слова, заключила в жаркие объятия и неистово принялась целовать возлюбленного в чувственные мягкие тёплые губы, перед чем он не устоял, хотя и, поначалу немного растерялся, но, постепенно собравшись с мыслями, принялся отвечать на её душевный порыв взаимной головокружительной страстью, благодаря чему, возлюбленные самозабвенно принялись избавляться от, уже начавшей, стеснять их движения, одежды, которой была уготована ими роль любовного ложа, куда они, абсолютно нагие легли, продолжая с неистовым жаром целоваться и обмениваться головокружительными ласками, коевым никак не наступал конец, а наоборот, пламя головокружительной страсти лишь всё сильнее и больше повышало градус, заполняя их любовное гнёздышко единогласными сладострастными стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока возлюбленные, запыхавшись и разгорячившись, ни рухнули на собственную одежду, брошенную ими в порыве страсти на шёлковую траву, отчаянно пытавшись отдышаться и привести мысли в порядок, но при всём этом, продолжая, обнимать друг друга, очень нежно. --Газанвер-ага солгал тебе, сказав, что я погибла при попытке бегства от него с Джанфеде, Селим! На самом деле, он даже и не думал убивать меня, хотя ему это и приказала сделать Нурбану Султан. На самом деле он поселил меня в охотничьем домике, снабдив всем необходимым и пообещав, приложить все возможные усилия для нашей с тобой скорой встречи, прекрасно зная о том, как сильно я дорога тебе. Поэтому, можешь смело простить его с Джанфеде-калфой, всё это время находящейся возле меня и бескорыстно помогающей мне во всём. Она вернулась в Топкапы только на прошлой неделе, да и то по моему настоянию, чтобы Нурбану не смогла ничего заподозрить. Да и, если честно, то саму Нурбану Султан, тоже…—душевно поделилась с дражайшим возлюбленным юная девушка, когда они уже сидели в одной из просторных комнат двухэтажного султанского охотничьего домика с большими арочными окнами со скромной, но по своему роскошной обстановкой, на, разложенных по полу, мягких подушках с тёмными бархатными наволочками за низким круглым столом с многочисленными яствами, ароматно пахнувшими и вызывающими апетит, не обращая, при этом никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине, окутывающих возлюбленную пару приятным теплом с лёгким медным мерцанием. --Вот только даже не вздумай защищать мою Баш Хасеки, Санавбер, ведь она приказала своим слугам убить тебя, но они поступили более благоразумно и не стали брать грех на душу, хотя их у них итак прилично накопилось за все годы преданной службы Нурбану!—внимательно слушая возлюбленную всё это время, внезапно перебил её мудрым рассуждением Селим в тот самый момент, когда она наливала ему ягодный шербет из кувшина в серебряный кубок, что заставило девушку понимающе вздохнуть и, поставив кувшим на стол, признаться: --А я даже и не собиралась защищать её, ведь Султанша жестоко разлучила нас на две недели, ставшими для нас целой вечностью, да и, кто я такая для того, чтобы осуждать или защищать Султаншу? Бесправная рабыня, жизнь которой ни для кого ничего не стоит.—из-за чего в трепетной душе юного Шехзаде всё бурлило и кипело от возмущения, хотя и мысленно признавал правоту возлюбленной, в связи с чем тяжело вздохнул и, ласково гладя её по румяным бархатистым щекам, решительно заключил: --Для меня твоя жизнь очень сильно дорога, Санавбер! Ты—моя любовь и счастье! Дворец Топкапы. И вот, прямо с первыми лучами утреннего солнца возлюбленная пара Селим с Санавбер, покинув охотничий дом, отправились обратно в столицу, для чего у них ушло несколько часов пути, и прибыли они в главную Султанскую резиденцию величественный дворец Топкапы уже вечером, когда, вновь стало темно, а во всех зданиях Стамбула и значимых помещениях дворца рабами зажигались факелы и канделябры в покоях представителей правящей династии, благодаря чему, окрылённый от огромного счастья, юный Престолонаследник, обмолвившись с дражайшей возлюбленной парой любезных фраз, передал её на попечение старшей калфы по имени Гюлизар, а сам отправился в покои к дражайшей валиде, как он называл Хюррем Султан, провожаемый, полным огромной любви с нежностью, заворожённым взглядом милой Санавбер, не обращающей никакого внимания на, стоявшую немного в стороне от неё Гюлизар-калфу, к которой бесшумно приблизилась, потрясённая до глубины души, Фердевс Хатун, полностью приготовившаяся к тому, что, возможно именно сегодня ночью Шехзаде Селим призовёт её к себе в покои для хальвета, но, как оказалось, рабыню ждало глубокое разочарование в лице ненавистной соперницы по имени Санавбер. --Но как же так, Гюлизар-калфа? Разве Санавбер Хатун ни погибла от рук разбойников ещё две недели тому назад?—потрясённо осведомилась у старшей калфы наложница, обижено надув и без того пухлые губки, а в ясных светлых глазах заблестели слёзы, до чего старшей калфе было абсолютно всё равно, ведь она искренне обрадовалась долгожданному возвращению ангелоподобной любимицы юного престолонаследника, о чём и сказала изумлённой собеседнице, тем-самым спуская её с небес на землю: --А ты, что всё это время была уверенна в том, что наш Шехзаде сдасться и прибежит к тебе, Хатун?! Тогда ты очень наивная! Любовь помогла ему отыскать и привести обратно во дворец свою дражайшую возлюбленную!—и не говоря больше ни единого слова, стремительно подошла к Санавбер Хатун и, обмолвившись с ней несколькими доброжелательными фразами, во время котороых любезно предложила пойти в хамам для того, чтобы юная девушка привела себя в благопристойный вид и заодно отдохнула после многочасовой дороги верхом, с чем девушка согласилась даже не раздумывая, но перед тем, как туда отправиться, грациозно подошла к, не выходящей из огромного душевного потрясения, Фердевс Хатун и, одарив её притворной приветливой улыбкой, посоветовала: --Смирись уже с тем, что Шехзаде Селим больше на тебяникогда не взглянет и морально готовься к возможному замужеству с кем-нибудь из Пашей.—и, не говоря больше ни единого слова пошла вместе с младшими калфами в хамам, провожаемая всё тем же ошалевшим взглядом рабыни. А между тем, юный Шехзаде Селим уже находился в великолепных покоях дражайшей матери и, сидя вместе с ней на, обитой светлой парчой, софе, которая была покрыта сусальным золотом, душевно разговаривал, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине, при этом от, облачённой в шикарное красное платье, Достопочтенной Хюррем Султан ни укрылось то, что её горячо любимый средний сын выглядел очень счастливым и влюблённым, о чём свидетельствовали его частые мечтательные вздохи и загадочная улыбка, не говоря уже о смущённом румянце, ниспадавшем с его очаровательного лица. --Неужели мой сын встретил в лесу таинственную, но очень жаркую гурию, которой удалось залечить твои сердечные и душевные раны, Селим! Кто она?—проявляя огромное внимание к сыну, участливо спросила у него Султанша смеха с весельем, чем заставила парня застенчиво опустить на свои руки серо-голубые глаза, обрамлённые густыми шелковистыми золотисто-русыми ресницами, и скромно выдохнуть ответ: --Всего-навсего вернул себе мою дражайшую возлюбленную Санавбер, валиде! Она находилась совсем рядом, а именно в охотничьем домике в Бейкозе, живая и невредимая! Мы встретились в лесу у родника и провели великолепную ночь в объятиях друг друга, но, а утром отправились сюда. Теперь она в гареме.—что, одновременно потрясло и порадовало рыжеволосую Хасеки Султана Сулеймана, заставив её вздохнуть с огромным облегчением: --Аллах оказался милостивым к тебе, сынок, раз вернул тебе твою дражайшую возлюбленную, тем-самым осчастливив!—но став внезапно очень серьёзной, она наставленчески произнесла:--Только даже не вздумай прощать её вероломных похитителей, Селим, ведь из-за них, ты едва ни умер от тоски по своей любимой Хатун! Пусть понесут справедливое, но суровое наказание! Нечего их жалеть и поощрять! Селиму не нужно было говорить об этом, ведь он итак уже решил наказать Газанфера с Джанфеде тем, что понизит их в звании и отправит в старый дворец в качестве младшего аги с калфой, о чём уже собрался поставить в известность дражайшую валиде, как, в эту самую минуту, в покои к ней царственно пришла, одетая в яркое розовое парчовое платье, его горячо любимая старшая сестра, тоже сияющая, как и он сам, восторженной улыбкой, с которой, уверенно приблизилась к ним и, почтительно поклонившись, пожелала доброго вечера, на что парень вместе с Хюррем Султан ответилиодобрительным приветственным кивком. --И тебе, тоже доброго вечера, Михримах!—хором выдохнули мать с сыном, что позволило молоденькой Луноликой Султанше грациозно сесть рядом с ними на свободную софу и, выдержав короткую паузу, разумно заключить: --Матушка права, Селим! Эти нечестивцы, совершенно не заслуживают от тебя никаких милостей, кроме сурового наказания!—что заставило парня с мрачной задумчивостью в глазах переглянуться с дражайшей валиде и, тяжело вздохнув, вынести справедливое, как он считал, решение, смутно надеясь на поддержку матери с сестрой: --Джанфеде с Газанфером отправятся в старый дворец в качестве младших калфы с агой, Михримах! Такого моё решение! Их спасло от казни лишь то, что они отказались от выполнения жестокого повеления Нурбану Султан и вместо того, чтобы убить мою Санавбер, надёжно укрыли её в охотничьем домике.—что погрузило обеих Султанш в глубокое мрачное молчание, во время которого они тщательно осмысливали каждое, сказанное Селимом справедливое слово, признаваясь себе в том, что он, хотя и справедлив, но по-прежнему очень мягок с предателями и обидчиками, но оспаривать его решение не посмели по той лишь одной причине, что он является Регентом Османской Империи, а значит, каждое вынесенное им решение—закон. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что Фердевс даже и не собиралась сдаваться и возвращаться к занятию обычными повседневными делами в гареме, вместо этого она, воспользовавшись тем, что до неё нет ни у кого дела из калф с агами, пришла в хамам для того, чтобы предпринять отчаянную попытку устранения ненавистной соперницы, раз это не удалось сделать могущественной Баш Хасеки Шехзаде-регента, но замешкалась и принялась с мрачной задумчивостью посматривать через золотую решотку окна на, погружённую в романтическую мечтательность Санавбер Хатун, грациозно сидящую на тёплой мраморной плите, затерянную в густых клубах пара и окружённую золотыми канделябрами с, горящими в них, свечами, разбавляющими полумрак просторного мраморного зала с колоннами, хотя и отчётливо ощущала то, что за ней наблюдает кто-то, очень враждебно настроенный по отношению к ней, из-за чего Санавбер стало как-то не по себе, в связи с чем, она даже почувствовала себя немного скованно, но, собравшись с мыслями, тяжело вздохнула и инстинктивно обернулась, но никого не увидела по той лишь простой причине, что предусмотрительной Фердевс удалось вовремя спрятаться за мраморную стену, где, выждав немного, вновь принялась с искренней ненавистью внимательно наблюдать за русской наложницей, что продлилось до тех пор, пока в просторный зал ни вошла ункяр-калфа Нигяр вместе с помощницами, среди которых находилась и, разжалованная юным регентом до младшей калфы, Джанфеде для того, чтобы подготовить Санавбер Хатун к хальвету с Шехзаде Селимом, но застав в хамаме Фердевс Хатун пришли в огромное возмущение. --Что ты здесь делаешь, Фердевс? Неужели пришла поучаствовать в приготовлениях любимицы нашего дражайшего Шехзаде к свиданию с ним?—с издевательским принебрежением обратилась к белокурой рабыне главная гаремная калфа, что, мгновенно привело Фердевс в чувства, хотя и прозвучало, подобно болезненной отрезвляющей пощёчине, заставившей рабыню, мгновенно встрепенуться, не говоря уже о том, что вздрогнуть, в связи с чем, она постепенно собралась с мыслями и, почтительно поклонившись Нигяр-калфе, быстро пролепетала: --Что вы, Нигяр-калфа! Разве я могу быть удосужена, подобной чести!—и, получив молчаливое позволение, поспешила ретироваться и покинуть хамам, переполненная противоречивыми, но очень бурными чувствами, провожаемая негодующим взглядом главной калфы, которая с нескрываемым недоумением пожала плечами и вошла в просторный мраморный зал, где с прекрасной юной подопечной уже во всю душевно беседовала Джанфеде-калфа, окончательно перешедшая на сторону Санавбер Хатун, чувствуя, что именно ей суждено стать дражайшей спутницей всей жизни юного Шехзаде Селима и пройти с ним до самого конца, а не Нурбану, так как Санавбер искренне любит престолонаследника и делает всё возможное для сохранения его душевного благополучия с равновесием, а Нурбану лишь свои амбиции, превратившими её в бессердечное жестокое чудовище, не брезгующее идти по трупам своих несчастных безвинных соперников, что отталкивает от неё всех союзников, ведь от беспощадной постоянной жестокости, рано или поздно устают все. --А ведь я тебе говорила, что смиренное терпение окажется тебе вознаграждено, Санавбер. Так и вышло. Вот ты и вернулась к нашему Шехзаде, наведя его своими молитвами на правильный пусть в твоих поисках, не дав ему, отказаться от них.—доброжелательно улыбаясь подопечной, заключила Джанфеда, что вызвало у юной наложницы новый трепетный вздох: --Ты полностью права, Джанфеда-калфа! Зря я тебе, поначалу отказывалась верить!—и взаимную душевную улыбку, которой она одарила молодую калфу, передавая себя в заботливые руки рабынь, тут, же занявшихся приготовлениями, на что потребовалось у них, где-то, примерно час, после истечения которого, одетая в шикарное тёмное бирюзовое, почти васильковое, шёлковое, обшитое блестящим гипюром, платье Санавбер Хатун была сопровождена в покои к Престолонаследнику.