Через тернии в твой "рай".

Дворец Топкапы. А между тем, над столицей Османской Империи, плавно сгустились сумерки, окрасившие всё вокруг в тёмные синие и голубые тона, разбавляемые лёгким медным пламенем в светильниках, но, а, что, же касается жителей, то они, завершив уже все свои повседневные дела, готовились к вечернему намазу, находясь у себя дома. Так и обитатели великолепного главного султанского дворца, что нельзя было сказать о юном Падишахе, который, даже не подозревая ничего о том, что случилось с его Баскадиной, пришёл в хамам в тот самый момент, когда там находилась Санавбер Хасеки. Она сидела на тёплой мраморной плите, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, во время которой омывалась приятной тёплой водой, льющейся из медной чаши, коевую юная девушка держала в руках, в чём её никто из рабынь не мешал из-за того, что юная пятнадцатилетняя Султанша, на сегодня, отказалась от их услуг, сославшись на непреодолимое желание, побыть немного в одиночестве, которое оказалось дерзко нарушено неожиданным приходом в просторное мраморное колонное помещение дворцового хамама, занесённого густыми клубами пара, её дражайшего возлюбленного восемнадцатилетнего Султана Селима, что мгновенно вернуло юную девушку из глубокой задумчивости в реальность, заставив, незамедлительно опомниться и, встав с плиты, почтительно поклониться и, сияя доброжелательной улыбкой, чуть слышно выдохнуть: --Селим!—залившись румянцем, хорошо заметного, смущения, что получилось очень очаровательно и невинно, перед чем венценосный юноша не устоял и, не говоря ни единого слова, умилённо вздохнул: --Санавбер, милая моя!—и заключил, дрожащую от сладостного возбуждения, юную возлюбленную в жаркие объятия, после чего, плавно и медленно завладев её сладкими, как спелая земляника, чувственными губами, неистово принялсяцеловать их, хотя и прекрасно помнил о том, что юная девушка на днях родила ему сына, а значит, что о любовных утехах им необходимо забыть, где-то чуть больше месяца, благо Селим обладал богатым терпением, в связи с чем, нехотя прервал их пламенный поцелуй и, вместе с возлюбленной сев на тёплую мраморную плиту, заверил, как бы продолжая, сказанное ранее.—Не беспокойся, любимая! На протяжении всего этого месяца, я не приму ни одной наложницы в моих покоях. Они мне не нужны, да и можешь считать моё воздержание не запланированным, но вынужденным постом.—ласково гладя жену по бархатистым румяным щекам и добровольно утопая в её голубых глазах, чем вызвал у девушки тихий благодарственный вздох: --Я люблю тебя, Селим, и искренне благодарю за твоё искреннее понимание с обещанием, терпеливо дождаться того, дня, когда мы снова сможем любить друг друга безгранично и со всем пылом страсти! После чего, вновь самозабвенно воссоединилась с возлюбленным в долгом, очень жарком поцелуе. Вот только, почему-то юную девушку не покидало ощущение, словно её дражайший возлюбленный хочет с ней ещё о чём-то, очень важном поговорить, но по каким-то причинам, известным лишь ему одному, не решается начать свой душевный разговор, в связи с чем, Санавбер, нехотя прервав их очередной пламенный поцелуй, понимающе вздохнула и, ласково поглаживая мужа по румяным, тронутым еле заметной золотисто-русой щетиной, щекам, участливо спросила, очень нежно юноше, при этом, улыбаясь: --Селим, что не даёт никакого покоя твоей хрупкой, как горный хрусталь, истерзанной бесконечными невыносимыми страданиями, душе? Пожалуйста, открой мне, твоей самой преданной рабыне, свои сердце с душой!—чем вызвала у него взаимный, очень трепетный, но невыносимо измождённый вздох, напоминающий печальный стон, потеряно опустил потухший взор на сильные руки, поделился отрешённым тоном: --Понимаю, что, возможно, это прозвучит странно, Санавбер, ведь, по логике, я должен испытывать огромное радостное облегчение из-за смерти моего несчастного младшего брата Баязида, ведь он принёс нам, очень много боли с многочисленными лишениями с унижениями, но нет. Вместо них, я испытываю лишь невыносимую душевную чкорбь, вызванную его утратой, ведь, независимо от того, каким бы бессердечным чудовищем он бы ни был, прежде всего он мой брат, а уж потом Падишах-тиран.—благодаря чему, между возлюбленной парой воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого они задумчиво смотрели друг на друга, не произнося ни единого слова, да они были здесь, совершенно не нужны. За них говорили их понимающие, полные душевной печали, взгляды: «Отпусти прошло, Селим, ведь завтра начинается твоя эпоха! Ты официально взойдёшь на трон Великих Османов, вот о чём, тебе необходимо, сейчас думать!»--наставленчески, мысленно произнесла юная девушка, чем морально поддержала любимого мужчину, за что он искренне оказался ей благодарен, о чём засвидетельствовали его его понимающий кивок головы и тихий, едва уловимый слухом, печальный вздох: --Благодарю тебя за моральную поддержку, милая моя Санавбер, ведь, если бы ни ты и твоя безграничная чистая любовь ко мне, даже не представляю себе того, что бы со мной было! Наверное, уже давно бы лежал в сырой мо…—с которым парень не договорил по той лишь простой причине, что этого ему не позволила сделать его дражайшая юная возлюбленная тем, что уверенно приложив два пальца к его мягким чувственным губам, содрогнулась от, испытываемого ею, ужаса, и тихо произнесла: -- Нет, Селим, не продолжай говорить об этом больше! Лучше…—и, не договорив сама, решительно прильнула к его губам своими чувственными губами и с неистовой страстью поцеловала, не обращая никакого внимания на, горящие в золотых канделябрах, свечи, распространившие по всему пространству мраморного зала с колоннами и арками дворцового хаммама лёгкое медное мерцание. Но, не смотря на то, как бы юная Санавбер Хасеки ни пыталась уговорами с заботливыми ласками придать возлюбленному уверенности в себе, но из-за, обуревающих его всего, многочисленных и противоречивых мыслей, Селиму так и не удалось ни разу сомкнуть глаз, от чего он, на протяжении этой, как ему показалось, невыносимо длинной, подобно целой вечности, ночи проворочался с боку на бок до самых первых солнечных лучей, озаривших всё вокруг ярким золотисто-медным блеском, ознаменуя собой наступление не только нового дня, но самое главное новой эпохи, которую суждено возглавить уже двенадцатому Султану Османской Империи—Селиму 2-му хану Хазретлири, коевый, не зависимо от того, что провёл бессонную ночь, сумел вместе с дражайшей пятнадцатилетней, пока ещё единственной Хасеки Санавбер, привести себя в благопристойный вид с торжественным облачением и вот, сразу после того как завершил утренний намаз вместе с завтраком предстал перед ясными изумрудными очами мудрой и справедливой Валиде Хюррем Султан, царственно восседающей на парчовой тахте возле окна и, доброжелательно улыбаясь, стоявшим перед ней в почтительном поклоне, юным венценосным супругам, пришедшим к ней за благословением на этот, пусть и торжественный, но очень трудный, не говоря уже о том, что волнительный для них всех день, предварительно, поцеловав ей руку и полы шикарного, обшитого драгоценными камнями, красного бархатного с парчовыми вставками платья в знак искреннего приветствия. --Селим, мой отважный лев, что с тобой такое случилось, раз выглядишь слишком измученным? Неужели не спал всю ночь из-за волнения?—проявляя к сыну заботу, участливо осведомилась Валиде, ласково поглаживая его по, залившимся румянцем смущения, бархатистым щекам, тем-самым заставив парня, застенчиво отвести взгляд от матери и, тихо выдохнув: --Да, Валиде! От вас ничего не скроешь. Я действительно ночью не смог уснуть!—что заставило достопочтенную Хюррем Султан добродушно заулыбаться сыну и, заботливо заключив: --Ничего! Этой ночью отоспишься.—медленно перевела на юную невестку такой загадочный взгляд, от которого девушке стало как-то не по себе. Вернее сказать, она почувствовала даже, нависшую над её семейным счастьем с душевным покоем, угрозу в лице, готовящейся по приказу валиде к вечеру, наложницы, которой стала её верная служанка Нурбахар Хатун, но, пока юная Хасеки об этом даже не догадывалась, а совершенно зря. Ведь, в эту самую минуту в дворцовом хаммаме над, сидящей на тёплой мраморной плите, Нурбахар Хатун трудились опытные рабыни-банщицы под бдительным присмотром Джанфеды-калфы с младшими помощницами, которая совсем не испытывала никакого восторга от подобного распоряжения Валиде Султан, решившей, порадовать их Повелителя новой жаркой гурией, прекрасно зная о том, что его две жены не смогут быть с ним, как подобает женщинам из-за того, что Санавбер недавно родила, а Нурбану перенесла инсульт и теперь находится до сих пор в постели, но возмущаться не стала, ведь, кто она такая? Всего лишь старшая калфа султанского гарема, которую Валиде и так планирует в ближайшие дни сослать в старый дворец за ненужностью здесь в главном гареме, в связи с чем, смиренно приняла высочайшее повеление и, вот, теперь, давала наставления, разомлевшей под заботливыми руками массажисток, рабыне-наложнице: --Запомни, Нурбахар! Как только ты войдёшь в главные покои, а Повелитель обратит на тебя внимание, плавно подойдёшь к нему и, опустившись на одно колено, поцелуешь полы его халата в знак искреннего почтения с покорностью, но, не дай Аллах, если ты поднимешь на него глаза без позволения! Поняла?—на что получила понимающий грациозный кивок головы юной подопечной, итак заметно нервничавшей перед предстоящей ночью, которая: либо её возвысит до фаворитки, а затем и до Султанши, либо так и оставит в вечных гёзде, чего Нурбахар искренне бы не хотелось. --Не переживайте, Джанфеда-калфа, я всё поняла!—смиренно выдохнула, дрожащим от огромного трепетного волнения, тихим голосом юная наложница, за что и получила одобрительный кивок головы от старшей калфы, которая позднее провела девушку в одну из комнат, где другие рабыни облачили её в изящное скромное шёлковое синее платье, обшитое серебристым гипюром и занялись доведением до логического завершения её облика, для чего у них потребовалось несколько часов, по истечении которых внешний вид рабыни одобрила ункяр-калфа Нигяр, возглавившая, сопровождающую Нурбахар к главным покоям, процессию, куда все и отправились, не произнося ни единого слова сразу после того, как завершились все приготовления. Но, а, что, же касается самого юного Падишаха, то несколькими часами ранее, его волнение настигло такого мощного апогея перед выходом на дворцовую площадь, где уже был выставлен серебряный трон с мягкими подушками с наволочками из бархата рубинового оттенка, не говоря уже о, собравшемся там, народе с высокопоставленными сановниками, представителями религиозных конфессий и воинских подразделений для принесения присяги новому Султану вместе с визирями, громкие голоса которых доносились до Селима, в ясных голубых глазах которого, внезапно потемнело, из-за чего он слегка пошатнулся, но, благодаря своевременной молниеносной реакции, находящихся рядом с ним, хранителя главных покоев Искандера-аги с заместителем по имени Гиацинт—молодым двадцатилетним евнухом, занимающим пост, сосланного за ненадобностью в старый дворец, Газанфера-аги, которые слегка подстраховали юного Падишаха, прекрасно понявших его чрезмерное волнение вместе с сомнениями и опасениями, в связи с чем, и пока он пил прохладную воду из серебряного кубка, принесённого кем-то из дворцовых стражников, Искандер-ага тяжело вздохнул и, подбадривая воспитанника, чуть слышно заговорил: --Вы, уже перестали быть трусливым львёнком, сомневающимся во всём и всех. Отныне, Вы, теперь стали отважным грозным львом, которого обязаны бояться все Ваши подданные! Покажите свой грозный оскал и зарычите так, чтобы все поняли, кто здесь хозяин! Помните о том, что Вы—лев, а мы всего лишь трусливые ягнята! Хватит сомневаться!—тем-самым, возвращая парню былую уверенность в себе, благодаря чему, Селим, мгновенно воспрял духом и, понимающе вздохнув, приказал стражникам: --Открыть ворота!—чувствуя то, как он весь переполняется необычайной уверенностью в себе вместе с чувством эйфарии, чем и воспользовались стражники, мгновенно открывшие ворота и громко провозгласившие: --Внимание! Султан Селим хан Хазретлири!—благодаря чему, все, собравшиеся на площади, люди, мгновенно замолчали и замерли в почтительном поклоне, не смея, даже вздохнуть и выдохнуть, а в воздухе повисло напряжённое ожидание, которое оказалось вознаграждено юным Падишахом, царственно вышедшим к ним и, медленно обведя всех своих верноподданных добродушным задумчивым взглядом, одобрительно кивнувшим и плавно севшим на трон, подал повелительный знак о том, чтобы началась торжественная церемония принесения ему присяги, которая потянулась, утомительно медленно и невыносимо скучно. При этом, юноша даже не догадывался о том, что за всей этой торжественной церимонией его восхождения на Османский престол, за ним из окна Башни справедливости с трепетным волнением наблюдают его дражайшие валиде Хюррем, Хасеки Санавбер и старшая сестра Михримах Султан, хорошо ощущая то, какое сильное эмоциональное напряжение повисло в воздухе из-за недосказанности во время душевной беседы в покоях валиде, что не дало покоя юной Хасеки, решившей, самолично нарушить их общее, чрезмерно на долго затянувшееся, мрачное молчание: --Вы, уж великодушно простите мне мою дерзость, Валиде, только позвольте мне узнать о том, уж ни наложницу ли Вы готовите для Повелителя на эту ночь?—принеся искренние извинения обеим Султаншам, осторожно осведомилась у Валиде юная девушка, чем и привлекла к себе её внимание, заставив, понимающе вздохнуть и, доброжелательно улыбнувшись невестке, ответить с оттенком полного безразличия: --А ты очень догадливая, Санавбер! Я, действительно приказала Нигяр-калфе с Сюмбюлем-агой подготовить моему дражайшему сыну наложницу для хальвета! Только можешь быть спокойна. Девушка надёжная и преданная, не говоря уже о том, что ты её хорошо знаешь. Не буду тебя мучить неведением и скажу лишь одно, что эта Хатун твоя верная рабыня по имени Нурбахар.—чем ввела ошеломлённую невестку в ещё большее потрясение из-за того, что она не знала того, как ей реагировать на признание свекрови, но понимала одно, что гневаться на свою рабыню, нет смысла, да и девушка не виновата. она обычная бесправная рабыня, которой приказали пойти на хальвет, не спрашивая желания с мнением, и она пошла, не зависимо от того, кем является тот человек, к кому её кладут в постель: дремучий мерзкий жирный злобный старик-извращенец, либо кроткий, стройный нежный романтичный привлекательный юноша, а может и наоборот. Хорошенькая наложница—всего лишь тело с душой и сердцем, которые не принадлежат самой девушке, и ими распорядиться могут все, кому не лень, а ей остаётся лишь только молчать и терпеть всё то, что с ней станут вытворять на ложе «любви», от понимания чего из груди юной Хасеки вырвался измождённый печальный вздох, не укрывшийся от внимания Валиде Хюррем Султан, которая, больше не сказав ни единого слова, ошалело вцепилась в деревянный подоконник и встревоженно воскликнула: --О, милостивый Аллах, спаси моего сына и не отнимай его у меня!—чем заставила юную невестку, мгновенно опомниться и, уставившись в окно, с ужасом увидеть то, как к, уже завершившиму торжественную церемонию принятия присяги у верноподданных, Селиму стремительно подбежал какой-то молоденький янычар и с яростным криком, полным огромной ненависти, попытался нанести ему кинжалом пару ударов в спину, но ничего не вышло по той лишь простой причине, ему это не позволил сделать Искандер-бей вместе с двумя стражниками, мгновенно закрывшими собой юного Султана, ошалело смотрящего на всё это, чем и воспользовались охранники, которые незамедлительно увели Селима обратно во дворец, а его несостоявшегося убийцу отдали на растерзание народу, который, возмущённый такой дерзкой выходкой глупца, мгновенно растерзал его. И вот, еле дождавшись окончания торжественной церемонии восхождения на трон её горячо любимого мужа, завершившееся неудачным покушением на него, юная Хасеки Санавбер примчалась в свои покои для того, чтобы немного успокоиться и привести мысли в порядок перед тем, как идти к возлюбленному, утешать его заботой с лаской, так как её саму, сейчас, всю внутренне колотило от, переполнявших трепетную душу, бурных чувств и, не удивительно, ведь юная девушка сегодня, едва ни осталась вдовой с новорожденным ребёнком, из-за мыслей о чём, её сердце колотилось в груди так сильно, что напоминало испуганную маленькую птичку, запертую в клетку, а из ясных голубых глаз по бледным бархатистым щекам тонкими ручьями текли горькие слёзы, во время чего, она рухнула на тахту с измождённым вздохом, напоминающим стон, не обратив даже внимания на то, как, в эту самую минуту, бесшумно открылась дверь, и в её покои вошли Михрибану-калфа с Айшегуль Хатун. --Санавбер, Нурбахар Хатун уже пришла в главные покои и, возможно…—привлекая к себе внимание младшей сестры, возмущённо произнесла Михрибану-калфа, но не договорила из-за того, что заметила её ужасное эмоциональное состояние, что натолкнуло Михрибану с Айшегуль на мысль о том, что, возможно, на площади во время пятничного приветствия произошло какое-то очень жуткое событие, ведь не зря, же Валиде с Михримах Султан и с Санавбер Хасеки вернулись из Башни Справедливости такими чрезвычайно взволнованными и встревоженными, но, вот реакция сестры, очень сильно обеспокоила Михрибану, а всё из-за того, что Санавбер внезапно истерично рассменялась, глядя на сестру со служанкой: --Значит, не успел Повелитель прийти в себя после, пережитого только что на него, покушения, как ему подложили наложницу для того, чтобы угомонить его!? Умно! Вот только Нурбахар не та наложница, на которой можно смело выместить, переполняющие душу, бурные эмоции вместе с гневом!—и, не говоря больше ни единого слова, внезапно успокоилась и, встав с тахты, стремительно подошла к двери и, взявшись за золотые ручки деревянных створок, распахнула их и царственно вышла из своих великолепных покоев и пошла в главные покои, провожаемая, полным мрачной задумчивости взглядом сестры с подругой, которые понимающе, тяжело вздохнули и, выждав немного времени, занялись подготовкой покоев к вечернему намазу, ужину и ко сну, чем занимались рабыни вместе с Айшегуль Хатун под бдительным присмотром Михрибану-калфы, которая самолично зажигала свечи в канделябрах, распространяя по всему пространству лёгкое медное мерцание, разбавившее вечернюю непроглядную тьму, царившую всё это время. А между тем, немного не доходя до главных покоев посреди, залитого лёгким медным мерцанием, испускаемым пламенем в чугунных настенных факелов, мраморного коридора стояли хранитель покоев Искандер-бей с кизляром-агой Сюмбюлем, отправившим только что к юному Повелителю Нурбахар Хатун, а ункяр-калфу Нигяр обратно в гарем для того, чтобы никто из женщин не помешал ему обсудить события этого дня, что продлилось ровно до тех пор, пока вниманием мужчин ни завладела, бесшумно приблизившаяся к ним, юная султанская Хасеки, слегка придерживающая пышную юбку шикарного парчового платья нежного небесно-голубого цвета. --Добрый вечер вам, аги!—стараясь быть, как можно доброжелательнее, пожелала им юная девушка, хотя в хрупкой душе продолжали бушевать нешуточные бури, с которыми она отчаянно боролась, но душа с сердцем неумолимо рвались к возлюбленному мужу, что Султанше не позволил сделать хранитель покоев, принёсший ей искреннее извинение и известивший: --Простите, госпожа, но Повелитель не сможет принять вас сегодня по той лишь причине, что у него сейчас находится наложница из гарема.—и, выдержав небольшую паузу лишь для того, чтобы бросить кратковременный взгляд на юную Хасеки, ещё не до конца отошедшую после, крайне неприятного случая, произошедшего днём на площади во время джулюса, невольной свидетельницей которого она стала, понимающе вздохнул и подбадривая заверил: --Можете быть спокойны, Султанша, жизни нашего Достопочтенного Повелителя больше ничего не грозит, так как, напавший на него неверный предатель уже понёс справедливое наказание, но следствие ещё продолжается. Им занимаюсь, лично я, поэтому, скоро мы узнаем имена истинных организаторов покушения. Что-то мне подсказывает о том, что это скорее всего персидские лазутчики, прикрываемые кем-то из высокопоставленных сановников.—чем вызвал у юной девушки одобрительный кивок золотоволосой головы, надёжно скрытой от посторонних глаз под плотным шифоновым платком, ниспадающим от скромной бриллиантовой тиары, с напутствующими словами: --Найдите этих лазутчиков и предателей, Искандер-бей, и не щадите их во время допроса! Пытайте их так, чтобы у них не только «развязался», но и они испустили последний дух на дыбе, либо, что вы там применяете… для сговорчивости преступников!—чем потрясла до глубины души, стоявшего рядом в смиренном молчании, кизляра-аги, который с позволения хранителя покоев, проводил пятнадцатилетнюю главную Хасеки юного Султана Селим хана в гарем, продолжая мрачно молчать вместе с ней. Что, же касается Нурбахар Хатун, то она уже несколько минут, как стояла в почтительном поклоне на пороге главных покоев, смиренно ожидая момента, когда юный Султан, наконец-то, соизволит обратить на неё своё царственное внимание, испытывая, при этом, огромное волнение, лёгкий страх и нескрываемое смущение перед их предстоящим самым первым трепетным сближением, от чего её хорошенькое личико залилось румянцем, а сердце учащённо колотилось в упругой соблазнительной полубнажённой груди, каждый тихий стук которого, эхом отдавался в её голове, но, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, юноша не торопился этого сделать по той лишь простой причине, что до сих пор никак не мог прийти в себя после пережитого покушения, испытывая нервную дрожь и бурю многочисленных противоречивых эмоций, не дающих ему никакого покоя, из-за чего нервно сжимал в сильных руках серебряный кубок с успокаивающим шербетом, что продлилось ровно до тех пор, пока он, случайно ни глянув на кубок, увидел в нём отражение, смиренно ожидающей его внимания, хорошенькой наложницы, не смеющей сдвинуться с места без его высочайшего позволения вместе с огромным волнением, что заставило парня, невольно добродушно ухмыльнуться: --Ладно, Хатун! Подойди, раз уж пришла!—в миг отбросив все мрачные мысли и страхи, благодаря чему, он медленно обернулся и приманил её к себе, что позволило Нурбахар чуть слышно выдохнуть с облегчением и, вовремя собравшись с мыслями, робко приблизиться к юному Повелителю, но, помня все наставления кизляра-аги с ункяр-калфой, плавно опустилась перед Властелином на одно колено и, взяв в дрожащие руки, подол его парчового тёмно-зелёного халата, медленно поднесла к чувственным губам и поцеловала в знак искреннего почтения с покорностью, при этом, не смея даже дышать, благодаря чему, не желая её больше мучить, Селим, вновь понимающе вздохнул и, осторожно взяв наложницу за акуратно очерченный подбородок двумя пальцами, бережно поднял её с колен и, отведя к широкому ложу, сел вместе с ней на самый его край, вдумчиво принялся всматриваться в её бездонные карие глаза, хорошо ощущая то, как она вся дрожит, из-за чего приветливо ей улыбнулся и, чуть слышно заключив: --Расслабься, Хатун! Я не причиню тебе боль!—не говоря больше ни единого слова, впился ей в губы яростным, очень пламенным поцелуем, во время которого, безжалостно раздел её и без предварительных подготовительных ласк, принялся овладевать ею со всей той грубостью и жестокостью, при этом испытывая то, как вся нервозность с напряжённостью этого, невыносимо тяжёлого для него дня, постепенно сходит на «нет», сменяясь огромным облегчением, после чего, в последний раз яростно поцеловал ошеломлённую рабыню и приказал ей, немедленно уйти. Девушка всё поняла и, всё также молчаливо, собрала с пола всю свою одежду и, в почтительном поклоне пятясь задом, спешно ушла, оставляя юного Падишаха одного, крепко спать на своей постели с умиротворённой чувственной улыбкой на красивом мужественном лице. Оказавшись, наконец, за пределами главных султанских покоев, всё это время, вынуждено скрывающая истинные чувства, Нурбахар Хатун горько разрыдалась, оплакивая свою утраченную невинность из-за того, что совсем не так она представляла себе данный момент, но с другой стороны, кто она такая для того, чтобы мечтать—всего лишь тело с хорошеньким личиком, оказавшаяся и обученная здесь для утоления самых изощрённых султанских плотских утех, в связи с чем, обречённо вздохнула и, сильнее завернувшись в шёлковую золотистого оттенка простыню, потерянно побрела в сторону хаммама для того, чтобы привести себя в благопристойный вид, успокоиться и, вернувшись в гарем, забыться крепким сном. Только у юной наложницы возникла такая мощная преграда, как хранитель главных покоев Искандер-бей, который по её плачевному душевному состоянию, случайно догадался о том, что его венценосный воспитанник выместил бурный эмоциональный пар именно на этой Хатун, понимающе тяжело вздохнул и, приблизившись к ней, взял за локоть и чуть слышно посоветовал: --Возвращайся в гарем и помалкивай о том, что с тобой сейчас произошло, но, а утром калфы с агами тебяпереведут в покои, расположенные на этаже для фавориток, выделив тебе рабынь в услужение, Хатун. На повелителя зла не держи. Он сегодня едва не погиб от руки предателя, напавшего на него с кинжалом во время джулюса, вот и сорвался на тебе.—чем вызвал у рабыни взаимопонимающий печальный вздох, с которым она смиренно кивнула, потрясённая до глубины души, услышанным объяснением хранителя покоев о причине внезапной жестокости юного Падишаха в отношении к ней. --Не беспокойтесь, бей. У меня и в мыслях не было держать обиду на Его Величество.—постепенно успокоившись, заверила собеседника юная девушка и, получив от него одобрительный кивок головы, почтительно откланялась и ушла, провожаемая его благодарственным взглядом, после чего Искандер прошёл в главные покои для того, чтобы удостовериться в том, что с юным Падишахом всё в порядке, даже не догадываясь о том, что тот, хотя и продолжал до сих пор лежать пластом в постели, но не спал из-за того, что чувство вины перед Нурбахар не позволяло ему этого, благодаря чему из его мужественной мускулистой обнажённой груди вырвался измождённый вздох, привлёкший к нему внимание мудрого наставника, который понимающе вздохнул и заверил воспитанника: --Можете не терзать себя угрызениями совести, Повелитель! Я сейчас всё объяснил наложнице. Она успокоилась и заверила меня в том, что даже и не собиралась обижаться на Вас. Утром её переведут на этаж для фавориток и выделят служанок с калфой и агами, как полагается.—тот одобрительно кивнул и, наконец, забылся крепким сном, что позволило Искандеру-бею сильнее укрыть полностью нагого подопечного тёплым одеялом и, потушив все свечи, вернуться в свою коморку, где, тоже лёг спать и забылся крепким сном. Тем же временем, что касается Нурбахар Хатун, то она уже вошла в общую комнату, где, как ей казалось, спала вся гаремная челядь, ощущая себя полностью раздавленной, ведь не зависимо от того, что девушка заверила хранителя покоев в том, что, всё поняла и совсем не держит зла на юного Султана, на самом же деле, это было далеко не так. Нурбахар испытывала огромное разочарование в нём, ведь Султан Селим жестоко надругался над ней, а значит, должен понести за это суровое наказание от главного столичного кадия, но как ей, простой бесправной рабыне из главного султанского гарема, написать и отправить к нему жалобу, да и, кто станет её слушать. Никто. От понимания чего, девушка поникла ещё больше, с чем и бесшумно подошла к своему лежаку и, опустившисьна него, легла на спину так, словно мёртвая, но уснуть не смогла из-за, обуревающих хрупкую растерзанную душу, эмоций, не говоря уже о, нестерпимо саднящей внизу живота, боли, не дающей ей, никакого покоя, из-за чего её глаза, вновь наполнились горькими слезами, готовыми в любую минуту, скатиться прозрачными тонкими ручьями по бледным бархатистым щекам, которые она не смогла сдерживать и дала им волю, невольным свидетелем чего стала, неожиданно проснувшаяся, хорошенькая белокурая гречанка со светлыми глазами четырнадцати лет по имени Махпейкер, которая не смогла отнестись с ледяным равнодушием к душевным терзаниям подруги по гаремной жизни и, тяжело вздохнув, участливо произнесла: --Тот, кто свершил над тобой зло, обязан поплатиться за это жизнью, Нурбахар! Не вздумай щадить обидчика кем бы он, ни был!—чем заставила Нурбахар, ошалело уставиться на сострадательницу, возникшую некстати и отрезвляюще вразумительно воскликнуть: --Да, как ты смеешь мне предлагать такое, Махпейкер?! Жить тебе надоело?! Ты, хотя бы понимаешь, что за такое тебя казнят, утопив в Босфоре!—невольно приведя это к тому, что обе девушки внезапно замолчали и, всю, оставшуюся до утра, добрую вторую половину ночи, пролежали без сна до тех пор, пока первые солнечные лучи ни озарили всё вокруг ярким ослепительным золотисто-медным светом, благодаря которым, внезапно с грохотом распахнулись деревянные створки арочных ворот, и в общую комнату стремительно вошли, возглавляемые кизляром-агой, молодые калфы с евнухами, которые постепенно разбудили всех наложниц и, терпеливо дождавшись момента, когда они все проснулись и, приведя себя в благопристойный вид, позавтракали и после утреннего намаза отправились: кто на учёбу, а кто занялся выполнением повседневными обычными обязанностями, но, а, что же касается, новоиспечённой гёзде юного Султана, она, сопровождаемая калфами и кизляром-агой Сюмбюлем, отправилась в покои к Валиде Султан за отчётом о прошедшем хальвете. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самуюминуту, словно почувствовавшая, что её дражайший возлюбленный венценосный муж Султан Селим нуждается в ней, как в глотке свежего воздуха, юная Хасеки Санавбер пришла в главные покои и вот уже, почти несколько минут, как душевно беседовала с ним о неудачном хальвете с Нурбахар Хатун, в чём, очень сильно винил себя, продолжая, оставаться мрачным и погружённым в глубокую невыносимую печаль, о чём свидетельствовали его тихие измождённые периодические вздохи. --Селим, Повелитель души моей и сердца, ну зачем, же ты так сильно казнишь себя?! Успокойся и не беспокойся за наложницу. С ней всё будет хорошо. Конечно, ваш с ней хальвет получился, крайне неприятным, даже омерзительным для неё, но тебя можно понять. Ты искал выхода бурным и яростным эмоциям после джюлюса, вернее после его ужасного окончания. Что поделать, раз Нурбахар подвернулась тебе не вовремя. Уже ничего не изменишь. Смирись. Да и, с ней сейчас душевно беседует наша достопочтенная Валиде Хюррем Султан, а уж она сумеет успокоить девушку, по-матерински.—вразумительно произнесла юная главная Султанша, понимающе тяжело вздохнув и ласково гладя возлюбленного по сильной руке в тот самый момент, когда они вместе сидели на парчовой тахте возле окна и утопали в ярких солнечных лучах, заботливо окутанные их приятным теплом, словно мягкой шерстяной шалью. Это привело к тому, что юноша, наконец-то, вышел из глубокой мрачной задумчивости и, пристально всмотревшись в ласковую голубую бездну глаз дражайшей юной возлюбленной, чрезвычайно серьёзным взглядом, дрожащим от, испытываемого им, волнения тихим голосом, откровенно поделился: --Знаешь, милая моя Санавбер, когда этот, ошалевший от ярости, янычар кинулся на меня с кинжалом в руках, вознамериваясь, убить, я испугался, но не за себя, а из-за того, что больше никогда не смогу обнять и горячо расцеловать вас всех, мои любимые, не говоря уже о том, что вся жизнь промелькнула у меня перед глазами в один миг.—из-за чего между юной возлюбленной супружеской правящей парой воцарилось ещё более мрачное молчание, заставившее юную Хасеки, понимающе тяжело вздохнуть и, ласково погладив возлюбленного по бледным бархатистым щекам, бодряще произнести: --Пожалуйста, не думай об этом ужасе больше, Селим! Не изводи себя. Лучше сконцентрируйся на своём правлении так, чтобы оно проходило благоприятно и спокойно, но, а мы с дражайшими Валиде и с Михримах Султан поможем тебе и морально, поддержим.—чем вызвала у мужа благодарственный вздох: --Даже не знаю, как мне тебя благодарить, любовь моя, ведь одно лишь твоё присутствие рядом со мной, придаёт мне душевное спокойствие с уверенностью в себе!—во время которого, юноша плавно встал с тахты и, мягко подойдя к тумбочке со, стоявшим на ней, медным кувшином с прохладной ключевой водой, которую Селим налил себе в серебряный кубок и, медленно поднеся его к чувственным губам, выпил залпом, чувствуя на себе внимательный, полный искренней нежности, взгляд дражайшей возлюбленной, продолжающей, по-прежнему, сидеть на тахте и ласково ему улыбаться, при этом. Но, а, когда, благодаря искренней заботе милой Санавбер о его душевном благополучии, Селим полностью успокоился и, окончательно воодушевившись, не говоря уже о том, что взбодрившись, отправился вместе с возлюбленной в покои к Валиде Султан для того, чтобы, засвидетельствовав ей своё искреннее почтение, попросить о благословении для них на текущий день. И вот, проходя по мраморному коридору, юные венценосные супруги о чём-то тихо друг с другом беседовали, обмениваясь лёгкими добродушными шутками, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, который, подобно серебряному ручью, разносился по коридору, что продлилось ровно до тех пор, пока к ним на встречу ни выбежала, одетая в простенькое шёлковое мятного оттенка, платье, Махпейкер Хатун, настроенная очень воинственно по отношению к ним, в связи с чем, стремительно подошла к Их Султанским Величествам и без всякого почтения, брезгливо плюнула в юного Падишаха, чем повергла пару в состояние ошеломлённости, из которой она всё-таки вышла, хотя это и далось им, крайне не просто. --Ты, что такое творишь, Хатун! Совсем ополоумела!—ошалело воскликнул Селим, обтирая шёлковым сиреневым платком себя от её плевка, но вместо того, чтобы немедленно покаяться и молить о пощаде Махпейкер презрительно фыркнула: --Гори в аду, проклятый паскудник!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно развернулась, обдавая правящую чету приятным прохладным дуновением, и пошла обратно в гарем, провожаемая их ещё большим потрясённым взглядом, чем прежде, но зато, затем последовавшая неожиданная реакция юного Падишаха, очень сильно встревожила его дражайшую Хасеки Султан, а всё из-за того, что вместо яростных криков с распоряжениеями о расправе для дерзкой рабыни, бросаемые стражникам, молчаливо сопровождающих пару, Селим звонко и с оттенком истеричности рассмеялся, прислонившись к холодной мозаичной стене и согнувшись пополам. --Селим, у тебя всё хорошо? Чем тебя так развеселила эта дерзкая девчонка, так и напрашивающаяся на хорошенькую взбучку?—находясь всё в том же обеспокоенном состоянии, осторожно осведомилась у мужа юная Хасеки Санавбер Султан, пристально всматриваясь в его румяное лицо, благодаря чему, парень опомнился и чуть слышно выдохнул: --Не надо ей устраивать никаких наказаний, ведь она полностью права, относительно меня!—чем ввёл жену в, куда большее негодование, из-за которого она не произнесла ни единого слова, не понимая одного, почему Селим вступился за эту, оборзевшую до крайности, наложницу, посмевшую, повести себя с Повелителем, крайне непозволительно, но докучать мужу не стала, за что он оказался ей искренне благодарен. А между тем, в своих великолепных покоях, облачённая в шикарное тёмное зелёное бархатное с парчовыми, имеющими золотой узор, вставками платье, Валиде Хюррем Султан, царственно восседающая на тахте в ярких золотых солнечных лучах, душевно беседовала со, стоявшей в почтительном поклоне, Нурбахар Хатун о её ужасном хальвете с юным Властелином, смутно надеясь на взаимопонимание Хатун, хотя и, чисто по-женски, искренне сожалела о том, что девушке пришлось пережить моральное с физическим насилием в объятиях Селима. --Я, конечно, даже и не собираюсь защищать и осуждать моего правящего сына, ведь он поступил с тобой, не простительно жестоко, но и ты, тоже пойми его, Хатун. Повелитель вчера, едва не расстался с жизнью во время джулюса. Он перенервничал очень сильно, вот и сорвался на тебе, хотя на самом деле, он никогда не причиняет вреда своим женщинам, а относится к ним, очень трепетно, нежно, заботливо и терпеливо. Во время следующего вашего хальвета, всё будет иначе.—проявляя искреннюю заботу с материнским вниманием произнесла достопочтенная Валиде, доброжелательно улыбаясь, погрузившейся в глубокий мрак задумчивости, юной наложнице, благодаря чему та, мгновенно опомнилась и, тяжело вздохнув, заключила: --Не беспокойтесь, Валиде! У меня и в мыслях нет того, чтобы держать обиду на Повелителя! Ночью хранитель покоев объяснил мне всё то, что пришлось днём пережить нашему Государю. Я всё понимаю, и сама нахожусь в ужасе от того, что кто-то посмел покуситься на святое—на жизнь Повелителя, являющегося наместником Господа Бога на земле.—что вызвало вздох огромного облегчения у Валиде Хюррем Султан, которая медленно перевела приветливый взгляд с наложницы на, стоявшую в смиренном ожидании новых распоряжений, Михрибану-калфу, которая, как раз-таки и привела несколько минут тому назад к ней в покои Нурбахар Хатун для душевной беседы и, выдержав короткую паузу, наконец, приказала: --Поселите новую гёзде Повелителя в покои на этаже для фавориток и подберите ей в услужение рабынь, калфу и евнухов, как, то полагается по законам гарема, калфа! Девочка не должна ни в чём нуждаться, да и пусть её время от времени осматривает главная дворцовая акушерка для того, чтобы не упустить возникновения беременности!—что оказалось, хорошо понято смышлённой молоденькой калфой, которая почтительно поклонилась госпоже и, получив от неё молчаливое позволение на то, чтобы вернуться в гарем, ушла вместе с Нурбахар, пропуская во внутрь юную венценосную чету: Султана Селима с Санавбер Хасеки Султан, бросившие на гёзде взгляд, полный искреннего сожаления за, случившееся с ней ночью, несчастье, которым юный Падишах искренне просил у неё прощение за, причинённую грубость и заверяя в том, что во время следующего хальвета будет всё иначе, тем-самым незаметно протянув ей шёлковый платок, приглашающий её на новый хальвет, который состоится этим вечером, что, слегка смутило Нурбахар и бросило в растерянность, с которой она и ушла, нервно теребя в руках заветный шёлковый платок. Только юноша ошибся, ведь это его безвинное действие оказалось замечано Хасеки Санавбер, почувствовавшей невыносимо болезненный укол обжигающей, как лёд, ревности, пронзившей ей трепетно любящее сердце, словно острым кинжалом, благодаря чему, она впервые ощутила себя в шкуре несчастной Баскадины Нурбану Султан, мысленно признаваясь себе в том, что, если она, непременно, что-нибудь ни предпримет для спасения своего семейного счастья с душевным благополучием, Нурбахар Хатун, обязательно отобьёт у неё Селима, ведь уже, терзающее его душу, чувство вины перед наложницей для Санавбер означает первым тревожным звоночком для того, чтобы забеспокоиться, хотя она и понимала, что угрызения совести Селима перед рабыней, делает его в её глазах, очень совестливым и чутким, пробуждая уважение, но всему должна быть мера. Конечно, Санавбер не стала устраивать мужу эмоциональную сцену ревности перед, уходящей рабыней и калфой в просторных великолепных покоях Достопочтенной Валиде Хюррем Султан, которая уже замерла в радостном ожидании момента, когда её сын с её невесткой, наконец-то подойдут к ней и поприветствуют её доброжелательными словами, но за маской, как девушке показалось, искренней любезности, она решила во что бы то, ни стало предотвратить влюблённость возлюбленного мужа в Нурбахар Хатун методом физического её устранения, но как это провернуть так не заметно, чтобы Селим даже не хватился рабыни, юная Хасеки, пока ещё не знала, хотя и решила в самое ближайшее время, хорошо продумать каждую деталь, что ни укрылось от пристального внимания Валиде в тот момент, когда парочка, наконец-то, подошла и, засвидетельствовав ей искреннее почтение, принялась с душевной беззаботностью беседовать с ней. --Я хорошо понимаю, что ты сейчас в своей хорошенькой голове, тщательно продумываешь план того, как в самое ближайшее время физически устранить Нурбахар Хатун, ставшую тебе опасной, Санавбер, только переложи это, хотя бы на кого-нибудь из своих преданных слуг, но сама не пачкайся. Пусть Селим по-прежнему остаётся ограждён от гаремных разборок.—чуть слышно мудро посоветовала невестке Валиде Хюррем Султан, чем вызвала у той негодование с ошалелостью, что ни укрылось от внимания юного Падишаха, продолжающего вести себя беззаботно и добродушно шутить с матерью и возлюбленной. --Валиде! Санавбер! Что это с вами? Почему вы стали, внезапно такими серьёзными?—участливо осведомился юноша, с беззаботной весёлостью смотря на них, чем и вернул к себе их внимание, заставив, вновь задумчиво между собой переглянуться, после чего мудрая Валиде одарила горячо любимого сына доброжелательной улыбкой и, не желая мучить его ожиданием, легкомысленно отмахнулась: --Просто проконсультировала мою дражайшую невестку по одному, очень деликатному вопросу! Ничего страшного, Селим!—отговорка получилась удачной, ведь иначе юноша бы не поверил, а так, они все втроём продолжили их беседу. Но, а, что, же касается Нурбахар Хатун, то она уже находилась в одной из комнат, расположенных на этаже для фавориток, которая была выполнена в зелёных и розовых тонах со скромной, но по-своему уютной обстановкой и, разбирая вещи, душевно беседовала со своей подругой Махпейкер Хатун, ставшей для неё, отныне, служанкой. --Даже не вздумай прощать этого паскудника, подруга, ведь он ночью поступил с тобой, непростительно жестоко!—не унималась, сидящая на, обитой брусничного цвета бархатом, тахте, Махпейкер Хатун, внимательно наблюдая за тем, с какой растерянностью Нурбахар смотрит на, находящийся в руках, шёлковый фиолетовый платок, а её бархатистые щёки пылают смущением, из-за чего юная новоиспечённая фаворитка мечтательно вздохнула и застенчиво улыбаясь, произнесла: --Поздно, Махпейкер! Я уже простила Повелителя и вечером иду к нему! Да, и как я могу продолжать держать на него обиду, хорошо зная и видя то, как он сам, очень сильно переживает и раскаивается в этом! Ну, оступился человек, с кем не бывает! Каждый из нас имеет право на прощение!—чем поразила подругу до глубины души и натолкнула на мысль о том, от чего белокурой гречанке стало как-то не по себе от отвращения, которое она поспешилас нескрываемым возмущением, смешанным с огромным разочарованием, выпалить, незамедлительно: --Да, ты, я смотрю, влюбилась в этого паскудника, подруга! Только так можно оправдать твоё эмоционально-душевное состояние! А как же, запланированный нами, бунт в гареме, который мы хотели устроить в самые ближайшие дни с целью отстаивания твоей поруганной чести!—невольным свидетелем чего стала, бесшумно вошедшая в покои для фавориток, Айшегуль Хатун, одетая в красивое парчовое свекольное платье с серебрянным крупным орнаментом, что привело молоденьку венецианку в состояние лёгкой ошалелости, не зависимо от того, что в хорошенькой черноволосой голове крутилось победно одно: «Ну, вот ты и попалась, Махпейкер! Давно я за тобой наблюдаю, но теперь тебе не спастись!», хотя вслух, вразумительно произнесла, доброжелательно улыбаясь, сидящей на, расстелянном на полу, ковре с пёстрым растительным рисунком, Нурбахар Хатун, с огромной нежностью держащей в изящных руках шёлковый платок, Нурбахар, мысленно признавшейся самой себе в том, что, кажется, действительно влюбилась в юного Султана: --Даже не вздумай сбивать с истинного пути нашу Нурбахар, Махпейкер! Если ты являешься мужененавистницей, то тебе никто не мешает, гнить здесь без любви с лаской! Нурбахар, же сейчас необходимо думать над тем, как скорее возвысится до Султанши!—внимательно проследив за тем, как гречанка от таких её вразумительных слов, внезапно вся вспыхнула от ярости и, вскочив с тахты, служащей в качестве кровати, пусть и одноместной, стремительно подошла к венецианке для того, чтобы вцепиться ей в шикарные волосы с разъярёнными словами: --Да, я тебя сейчас!—но, благодаря, вовремя вошедшим в комнату, агам, оказалась схвачена и уведена в темницу, провожаемая благодарственным взглядом обеих юных девушек, которые, выждав немного, продолжили вести беззаботную дружескую беседу. Вот только никто из них даже не догадывался о том, какая беда нависла над ними всеми, о которой стало известно лишь одному юному Падишаху во время экстренного собрания Дивана в тронном зале, где он, царственно восседая на, обитом дымчатой парчой, широком ложе, внимательно выслушивал доклады своих достопочтенных, уже посеребрённых сединой и умудрённых значительным жизненным опытом, визирей о состоянии дел в Империи на данный момент и какие есть идеи для улучшения её внутреннего и внешнего развития, что продлилось ровно до тех пор, пока один из них, а именно Юсуф-Паша, который, принеся предварительно искренние извинения юному Султану, сообщил, подбирая, как ему казалось более осторожные слова: --Простите, что нарушаю ход государственного обсуждения, только ситуация возникла таким образом, что, если на неё ни обратить внимания вместе с принятием необходимых оборонительных мер, сейчас, Ваш трон может, очень сильно пошатнуться, собственно, как и жизни Вас и вашей семьи могут легко оборваться.—что заставило венценосного юношу, мгновенно переглянуться со своим мудрым наставником Искандером-беем, стоявшим по правую руку от него, который, первым собравшись с мыслями и с молчаливого одобрения воспитанника, спросил: --О чём это вы таком говорите, Юсуф Паша? какая ещё такая внезапная опасность возникла для семьи Нашего Повелителя? Если вы о, запертом в кафесе Шехзаде Османе и о его, томящейся во дворце плача, матери Мелексиме Хатун, то напрасно. За ними идёт пристальный и постоянный надзор.—что подтвердилось утвердительным кивком головы, погружённого в глубокий мрак задумчивости, Селима, из мужественной груди которого вырвался понимающий тяжёлый вздох, вызванный пониманием того, что опять судьба играет с ним в злую шутку, доказывая то, что, хотя он и занял трон законно и по последней воле дражайшего отца Великого Султана Сулеймана, но янычары считают иначе и уже в который раз. --А чем нам может грозить упразднение с роспуском янычарских корпусов, Юсуф Паша?—нарушив, наконец, своё, чрезмерно затянувшееся мрачное молчание, всё тем, же задумчивым тоном спросил у визиря юный Падишах, подняв на того пристальный взгляд и терпеливо ожидая разумного ответа, благодаря чему, мудрый визирь не на долго задумался и, оценивая все «плюсы» и «минусы», задуманного юным Султаном, крайне кардинальным преобразованием, ничего не скрывая, с мрачным вздохом ответил: --Это, конечно, самый разумный выход из проблемы, Повелитель, ведь, как Вам известно, они уже потеряли всякий стыд и в конец обнаглели тем, что решают то, кому, по их мнению стоит сидеть на султанском троне и править нашей Великой Империей, а кому лежать в могиле. Такое нельзя больше терпеть. Пора показать им их место. Конечно, эти спесивые псы могут восстать, но для того, чтобы предотвратить переворот, необходимо выявить подстрекателей и казнить их, а остальных распустить или отправить на галеры рабами.—заставив юного Султана Селима, вновь погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, во время которой он, опять тяжело вздохнул и, наконец, вынес, вполне себе, разумное решение: --Тогда возлагаю эту обязанность на тебя, Искандер!—обращаясь к преданному хранителю покоев, который всё понял и, одобрительно кивнув, заверил воспитанника в том, что займётся этим, незамедлительно и, получив благословительный кивок, внимательно проследил за тем, как Падишах царственно поднялся с ложа и, дав всем визирям позволение, разойтись, остался с ним наедине для того, чтобы обсудить ещё кое-какие важные вопросы, но уже личного характера, а именно приготовления к свадьбе с Михримах Султан, считая, что откладывать с ней, больше нет смысла, да и не зачем. Но, не смотря на то, как бы всё это время, юный Падишах ни был сконцентрирован на решении Государственно важных вопросов Империи внутренних и внешних, но понимание того, что он по-неосторожности причинил невыносимые душевные страдания единственной дражайшей возлюбленной тем, что пригласил вечером к себе в покои Нурбахар Хатун, Селим, узнав от Сюмбюля-аги о том, что Санавбер находится в тайном саду, отправился туда, незамедлительно, успев, оставить аге распоряжение о том, чтобы передал Нурбахар Хатун его решение об отмене их сегодняшней вечерней встречи. И вот, придя на место, Селим, к своему невыносимому беспокойству, застал дражайшую возлюбленную, взобравшуюся на цветочную лиану и зовущую какую-то кошку, при этом, девушка находилась в таком неустойчивом состоянии, что готова была в любую минуту сорваться и, упав вниз, разбиться, что юный Правитель огромной Османской Империи, категорически не собирался допускать, не говоря уже о том, что его трепетное сердце, учащённо забилось в мужественной мускулистой груди, а в голове хаотично проносились тревожные мысли, велящие ему, немедленно предпринимать спасательные действия, повинуясь отчаянному зову которых, юноша стремительно подошёл к тому кусту, на котором находилась юная девушка, при этом, не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, плавно уходящего за линию горизонта, солнца, слепящие обоих, и предостерегающе воскликнул: --Аккуратнее, Санавбер! Ты сейчас сорвёшься!—чем заставил возлюбленную вскрикнуть от неожиданности и, оступившись, сорваться и полететь вниз с большой высоты, но, благодаря оперативной реакции любимого мужа, приземлилась прямо к нему в заботливые руки, и вместе с ним рухнуть на каменный пол, из-за чего между ними воцарилось внезапное молчание, во время которого возлюбленные, хорошо ощущали частое горячее дыхание на лицах друг друга, заставляющее их, внутренне трепетать от, испытываемых ими, пламенных чувств, не говоря уже о бешеном биении сердца, каждый стук которого, эхом отдавался в их голове, а лица залились румянцем смущения вместе с перевозбуждением. Вот только вместо того, чтобы слиться в неистовом пламенном поцелуе друг с другом, юная девушка, продолжая, испытывать невыносимую горькую обиду на любимого мужа, принялась отчаянно вырываться из его крепких рук, продолжающих, сжимать её в жарких объятиях и возмущаться: --Мог бы и не приходить сюда, а идти сразу к своей Нурбахар, ведь теперь она воцарилась в твоём сердце, постепенно вытесняя из него меня!—что вызвало в юноше добродушный лёгкий, словно невесомое пёрышко, звонкий смех, во время которого он пламенно поцеловал, лежащую под ним Возлюбленную в чувственные губы и лишь после того, как немного отдышался, чуть слышно произнёс: --Нурбахар, всего лишь наложница, которую ты сама мне приближала ещё год тому назад, не учтя одного, что мне никто из них не нужен, кроме тебя, Санавбер! Ты единственная женщина, кого я люблю неистово, отчаянно, трепетно и нежно! Если тебя это успокоит, то у меня больше не будет ни с кем из них никаких хальветов!—после чего между возлюбленными, вновь воцарилось длительное молчание, во время которого, уже успевший, полностью отдышаться юноша, опять принялся целовать возлюбленную в чувственные мягкие губы, не давая ей никакой возможности для того, чтобы опомниться и продолжить вырываться из его заботливых рук, да Санавбер и не пыталась этого больше делать, вместо этого, она сама целовала возлюбленного мужа со взаимной неистовой страстью. Но, независимо от того, что, внезапно вспыхнувшая между юными возлюбленными, головокружительная страсть немного поутихла, Селим с Санавбер продолжали лежать на каменном полу, с огромной нежностью сжимая друг друга в жарких объятиях, смущённые, запыхавшиеся, но очень счастливые, о чём свидетельствовала восторженная улыбка с блеском в ясных глазах, озаряющие румяные лица юной возлюбленной пары, обменивающейся время от времени пламенными поцелуями, что окончательно убедило юную девушку в том, что милый избранник никогда не переставал, высоко ценить, трепетно оберегать и горячо любить её, благодаря чему, всё хрупкое существо Санавбер плавно наполнилось приятным теплом, а на душе стало, вновь легко и спокойно, в связи с чем, она ласково погладила, нависающего над ней, словно тень, дражайшего мужа по гладким, тронутым лёгкой аккуратной еле заметной золотисто русой шелковистой щетиной, румяным щекам и, внимательно всмотревшись в его ласковые, но почему-то, полные какой-то невыносимой печали, серо-голубые глаза, почувствовала невыносимое беспокойство, в связи с чем, проявляя искреннюю заботу о душевном благополучии дражайшего возлюбленного, спросила: --Какая очередная напасть не даёт тебе никакого покоя, душа мой?—чем вызвала у парня измождённый тихий вздох, заставивший его, мгновенно отстраниться от дражайшей возлюбленной, пусть и нехотя, сесть на каменном полу и, прижав к мускулистой груди колени, скрытые под плотной тканью шёлковых тёмно-синих, почти чёрных, шароваров, обхватил их сильными руками, поделился: --Сторонники моего старшего брата Шехзаде Османа затевают устроить переворот с целью моего свержения, а его воцарения на троне, предварительно, убив всех нас!—и всё с той же мрачной задумчивостью, внимательно проследил за тем, как его, глубоко потрясённая дражайшая возлюбленная, приблизившись к нему ползком, словно грациозная пластичная кошка, тоже села и с огромной нежностью поглаживая его бархатистым бледным щекам, вдумчиво всмотрелась в, полные глубокого мрака, серо-голубых глаз мужа, мысленно ища выход из их, образовавшейся из ни откуда, новой проблемы, хорошо понимая, что без, находящегося в кафесе, их преданного человека, который будет держать их в курсе всего того, что затевается Шехзаде Османом, им не обойтись никак, но вот только, кто им может стать, юная Хасеки Санавбер не знала, из-за чего, очень тяжело вздохнула и, вновь самозабвенно прильнув к чувственным мягким губам возлюбленного мужа, неистово принялась целовать его. --Мы должны утром поговорить с Валиде о том, чтобы она подобрала самую надёжную и преданную нам Хатун, которая сможет держать Шехзаде Османа под любовным контролем, а нас в курсе всего того, что замышляет против тебя, мой Султан, для того, чтобы ты смог принять все необходимые защитно-оборонительные меры по его возможному физическому устранению в том случае, если без этого будет вообще никак не обойтись, либо запроси у кадия фетву и, получив её, отправь к Шехзаде безмолвных палачей, чтобы они избавили тебя от «головной боли» в лице Шехзаде Османа.—внезапно прервав их пламенный поцелуй, мудро и крайне не навязчиво предложила любимому юная девушка, заворожённо смотря в его ласковую серо-голубую бездну глаз и с огромной нежностью обнимая мужественную шею мужа изящными руками, чем и заставила юного Падишаха, понимающе тяжело вздохнуть и погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, во время которой, он тщательно проанализировал её дельные слова, мысленно признавшись себе в том, что ему очень сильно нравится, придуманный милой Санавбер, выход из их проблемы. .