Через тернии в твой "рай".

А между тем, немного не доходя до главных покоев посреди, залитого лёгким медным мерцанием, испускаемым пламенем в чугунных настенных факелов, мраморного коридора стояли хранитель покоев Искандер-бей с кизляром-агой Сюмбюлем, отправившим только что к юному Повелителю Нурбахар Хатун, а ункяр-калфу Нигяр обратно в гарем для того, чтобы никто из женщин не помешал ему обсудить события этого дня, что продлилось ровно до тех пор, пока вниманием мужчин ни завладела, бесшумно приблизившаяся к ним, юная султанская Хасеки, слегка придерживающая пышную юбку шикарного парчового платья нежного небесно-голубого цвета. --Добрый вечер вам, аги!—стараясь быть, как можно доброжелательнее, пожелала им юная девушка, хотя в хрупкой душе продолжали бушевать нешуточные бури, с которыми она отчаянно боролась, но душа с сердцем неумолимо рвались к возлюбленному мужу, что Султанше не позволил сделать хранитель покоев, принёсший ей искреннее извинение и известивший: --Простите, госпожа, но Повелитель не сможет принять вас сегодня по той лишь причине, что у него сейчас находится наложница из гарема.—и, выдержав небольшую паузу лишь для того, чтобы бросить кратковременный взгляд на юную Хасеки, ещё не до конца отошедшую после, крайне неприятного случая, произошедшего днём на площади во время джулюса, невольной свидетельницей которого она стала, понимающе вздохнул и подбадривая заверил: --Можете быть спокойны, Султанша, жизни нашего Достопочтенного Повелителя больше ничего не грозит, так как, напавший на него неверный предатель уже понёс справедливое наказание, но следствие ещё продолжается. Им занимаюсь, лично я, поэтому, скоро мы узнаем имена истинных организаторов покушения. Что-то мне подсказывает о том, что это скорее всего персидские лазутчики, прикрываемые кем-то из высокопоставленных сановников.—чем вызвал у юной девушки одобрительный кивок золотоволосой головы, надёжно скрытой от посторонних глаз под плотным шифоновым платком, ниспадающим от скромной бриллиантовой тиары, с напутствующими словами: --Найдите этих лазутчиков и предателей, Искандер-бей, и не щадите их во время допроса! Пытайте их так, чтобы у них не только «развязался», но и они испустили последний дух на дыбе, либо, что вы там применяете… для сговорчивости преступников!—чем потрясла до глубины души, стоявшего рядом в смиренном молчании, кизляра-аги, который с позволения хранителя покоев, проводил пятнадцатилетнюю главную Хасеки юного Султана Селим хана в гарем, продолжая мрачно молчать вместе с ней. Что, же касается Нурбахар Хатун, то она уже несколько минут, как стояла в почтительном поклоне на пороге главных покоев, смиренно ожидая момента, когда юный Султан, наконец-то, соизволит обратить на неё своё царственное внимание, испытывая, при этом, огромное волнение, лёгкий страх и нескрываемое смущение перед их предстоящим самым первым трепетным сближением, от чего её хорошенькое личико залилось румянцем, а сердце учащённо колотилось в упругой соблазнительной полубнажённой груди, каждый тихий стук которого, эхом отдавался в её голове, но, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, юноша не торопился этого сделать по той лишь простой причине, что до сих пор никак не мог прийти в себя после пережитого покушения, испытывая нервную дрожь и бурю многочисленных противоречивых эмоций, не дающих ему никакого покоя, из-за чего нервно сжимал в сильных руках серебряный кубок с успокаивающим шербетом, что продлилось ровно до тех пор, пока он, случайно ни глянув на кубок, увидел в нём отражение, смиренно ожидающей его внимания, хорошенькой наложницы, не смеющей сдвинуться с места без его высочайшего позволения вместе с огромным волнением, что заставило парня, невольно добродушно ухмыльнуться: --Ладно, Хатун! Подойди, раз уж пришла!—в миг отбросив все мрачные мысли и страхи, благодаря чему, он медленно обернулся и приманил её к себе, что позволило Нурбахар чуть слышно выдохнуть с облегчением и, вовремя собравшись с мыслями, робко приблизиться к юному Повелителю, но, помня все наставления кизляра-аги с ункяр-калфой, плавно опустилась перед Властелином на одно колено и, взяв в дрожащие руки, подол его парчового тёмно-зелёного халата, медленно поднесла к чувственным губам и поцеловала в знак искреннего почтения с покорностью, при этом, не смея даже дышать, благодаря чему, не желая её больше мучить, Селим, вновь понимающе вздохнул и, осторожно взяв наложницу за акуратно очерченный подбородок двумя пальцами, бережно поднял её с колен и, отведя к широкому ложу, сел вместе с ней на самый его край, вдумчиво принялся всматриваться в её бездонные карие глаза, хорошо ощущая то, как она вся дрожит, из-за чего приветливо ей улыбнулся и, чуть слышно заключив: --Расслабься, Хатун! Я не причиню тебе боль!—не говоря больше ни единого слова, впился ей в губы яростным, очень пламенным поцелуем, во время которого, безжалостно раздел её и без предварительных подготовительных ласк, принялся овладевать ею со всей той грубостью и жестокостью, при этом испытывая то, как вся нервозность с напряжённостью этого, невыносимо тяжёлого для него дня, постепенно сходит на «нет», сменяясь огромным облегчением, после чего, в последний раз яростно поцеловал ошеломлённую рабыню и приказал ей, немедленно уйти. Девушка всё поняла и, всё также молчаливо, собрала с пола всю свою одежду и, в почтительном поклоне пятясь задом, спешно ушла, оставляя юного Падишаха одного, крепко спать на своей постели с умиротворённой чувственной улыбкой на красивом мужественном лице. Оказавшись, наконец, за пределами главных султанских покоев, всё это время, вынуждено скрывающая истинные чувства, Нурбахар Хатун горько разрыдалась, оплакивая свою утраченную невинность из-за того, что совсем не так она представляла себе данный момент, но с другой стороны, кто она такая для того, чтобы мечтать—всего лишь тело с хорошеньким личиком, оказавшаяся и обученная здесь для утоления самых изощрённых султанских плотских утех, в связи с чем, обречённо вздохнула и, сильнее завернувшись в шёлковую золотистого оттенка простыню, потерянно побрела в сторону хаммама для того, чтобы привести себя в благопристойный вид, успокоиться и, вернувшись в гарем, забыться крепким сном. Только у юной наложницы возникла такая мощная преграда, как хранитель главных покоев Искандер-бей, который по её плачевному душевному состоянию, случайно догадался о том, что его венценосный воспитанник выместил бурный эмоциональный пар именно на этой Хатун, понимающе тяжело вздохнул и, приблизившись к ней, взял за локоть и чуть слышно посоветовал: --Возвращайся в гарем и помалкивай о том, что с тобой сейчас произошло, но, а утром калфы с агами тебяпереведут в покои, расположенные на этаже для фавориток, выделив тебе рабынь в услужение, Хатун. На повелителя зла не держи. Он сегодня едва не погиб от руки предателя, напавшего на него с кинжалом во время джулюса, вот и сорвался на тебе.—чем вызвал у рабыни взаимопонимающий печальный вздох, с которым она смиренно кивнула, потрясённая до глубины души, услышанным объяснением хранителя покоев о причине внезапной жестокости юного Падишаха в отношении к ней. --Не беспокойтесь, бей. У меня и в мыслях не было держать обиду на Его Величество.—постепенно успокоившись, заверила собеседника юная девушка и, получив от него одобрительный кивок головы, почтительно откланялась и ушла, провожаемая его благодарственным взглядом, после чего Искандер прошёл в главные покои для того, чтобы удостовериться в том, что с юным Падишахом всё в порядке, даже не догадываясь о том, что тот, хотя и продолжал до сих пор лежать пластом в постели, но не спал из-за того, что чувство вины перед Нурбахар не позволяло ему этого, благодаря чему из его мужественной мускулистой обнажённой груди вырвался измождённый вздох, привлёкший к нему внимание мудрого наставника, который понимающе вздохнул и заверил воспитанника: --Можете не терзать себя угрызениями совести, Повелитель! Я сейчас всё объяснил наложнице. Она успокоилась и заверила меня в том, что даже и не собиралась обижаться на Вас. Утром её переведут на этаж для фавориток и выделят служанок с калфой и агами, как полагается.—тот одобрительно кивнул и, наконец, забылся крепким сном, что позволило Искандеру-бею сильнее укрыть полностью нагого подопечного тёплым одеялом и, потушив все свечи, вернуться в свою коморку, где, тоже лёг спать и забылся крепким сном. Тем же временем, что касается Нурбахар Хатун, то она уже вошла в общую комнату, где, как ей казалось, спала вся гаремная челядь, ощущая себя полностью раздавленной, ведь не зависимо от того, что девушка заверила хранителя покоев в том, что, всё поняла и совсем не держит зла на юного Султана, на самом же деле, это было далеко не так. Нурбахар испытывала огромное разочарование в нём, ведь Султан Селим жестоко надругался над ней, а значит, должен понести за это суровое наказание от главного столичного кадия, но как ей, простой бесправной рабыне из главного султанского гарема, написать и отправить к нему жалобу, да и, кто станет её слушать. Никто. От понимания чего, девушка поникла ещё больше, с чем и бесшумно подошла к своему лежаку и, опустившисьна него, легла на спину так, словно мёртвая, но уснуть не смогла из-за, обуревающих хрупкую растерзанную душу, эмоций, не говоря уже о, нестерпимо саднящей внизу живота, боли, не дающей ей, никакого покоя, из-за чего её глаза, вновь наполнились горькими слезами, готовыми в любую минуту, скатиться прозрачными тонкими ручьями по бледным бархатистым щекам, которые она не смогла сдерживать и дала им волю, невольным свидетелем чего стала, неожиданно проснувшаяся, хорошенькая белокурая гречанка со светлыми глазами четырнадцати лет по имени Махпейкер, которая не смогла отнестись с ледяным равнодушием к душевным терзаниям подруги по гаремной жизни и, тяжело вздохнув, участливо произнесла: --Тот, кто свершил над тобой зло, обязан поплатиться за это жизнью, Нурбахар! Не вздумай щадить обидчика кем бы он, ни был!—чем заставила Нурбахар, ошалело уставиться на сострадательницу, возникшую некстати и отрезвляюще вразумительно воскликнуть: --Да, как ты смеешь мне предлагать такое, Махпейкер?! Жить тебе надоело?! Ты, хотя бы понимаешь, что за такое тебя казнят, утопив в Босфоре!—невольно приведя это к тому, что обе девушки внезапно замолчали и, всю, оставшуюся до утра, добрую вторую половину ночи, пролежали без сна до тех пор, пока первые солнечные лучи ни озарили всё вокруг ярким ослепительным золотисто-медным светом, благодаря которым, внезапно с грохотом распахнулись деревянные створки арочных ворот, и в общую комнату стремительно вошли, возглавляемые кизляром-агой, молодые калфы с евнухами, которые постепенно разбудили всех наложниц и, терпеливо дождавшись момента, когда они все проснулись и, приведя себя в благопристойный вид, позавтракали и после утреннего намаза отправились: кто на учёбу, а кто занялся выполнением повседневными обычными обязанностями, но, а, что же касается, новоиспечённой гёзде юного Султана, она, сопровождаемая калфами и кизляром-агой Сюмбюлем, отправилась в покои к Валиде Султан за отчётом о прошедшем хальвете. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самуюминуту, словно почувствовавшая, что её дражайший возлюбленный венценосный муж Султан Селим нуждается в ней, как в глотке свежего воздуха, юная Хасеки Санавбер пришла в главные покои и вот уже, почти несколько минут, как душевно беседовала с ним о неудачном хальвете с Нурбахар Хатун, в чём, очень сильно винил себя, продолжая, оставаться мрачным и погружённым в глубокую невыносимую печаль, о чём свидетельствовали его тихие измождённые периодические вздохи. --Селим, Повелитель души моей и сердца, ну зачем, же ты так сильно казнишь себя?! Успокойся и не беспокойся за наложницу. С ней всё будет хорошо. Конечно, ваш с ней хальвет получился, крайне неприятным, даже омерзительным для неё, но тебя можно понять. Ты искал выхода бурным и яростным эмоциям после джюлюса, вернее после его ужасного окончания. Что поделать, раз Нурбахар подвернулась тебе не вовремя. Уже ничего не изменишь. Смирись. Да и, с ней сейчас душевно беседует наша достопочтенная Валиде Хюррем Султан, а уж она сумеет успокоить девушку, по-матерински.—вразумительно произнесла юная главная Султанша, понимающе тяжело вздохнув и ласково гладя возлюбленного по сильной руке в тот самый момент, когда они вместе сидели на парчовой тахте возле окна и утопали в ярких солнечных лучах, заботливо окутанные их приятным теплом, словно мягкой шерстяной шалью. Это привело к тому, что юноша, наконец-то, вышел из глубокой мрачной задумчивости и, пристально всмотревшись в ласковую голубую бездну глаз дражайшей юной возлюбленной, чрезвычайно серьёзным взглядом, дрожащим от, испытываемого им, волнения тихим голосом, откровенно поделился: --Знаешь, милая моя Санавбер, когда этот, ошалевший от ярости, янычар кинулся на меня с кинжалом в руках, вознамериваясь, убить, я испугался, но не за себя, а из-за того, что больше никогда не смогу обнять и горячо расцеловать вас всех, мои любимые, не говоря уже о том, что вся жизнь промелькнула у меня перед глазами в один миг.—из-за чего между юной возлюбленной супружеской правящей парой воцарилось ещё более мрачное молчание, заставившее юную Хасеки, понимающе тяжело вздохнуть и, ласково погладив возлюбленного по бледным бархатистым щекам, бодряще произнести: --Пожалуйста, не думай об этом ужасе больше, Селим! Не изводи себя. Лучше сконцентрируйся на своём правлении так, чтобы оно проходило благоприятно и спокойно, но, а мы с дражайшими Валиде и с Михримах Султан поможем тебе и морально, поддержим.—чем вызвала у мужа благодарственный вздох: --Даже не знаю, как мне тебя благодарить, любовь моя, ведь одно лишь твоё присутствие рядом со мной, придаёт мне душевное спокойствие с уверенностью в себе!—во время которого, юноша плавно встал с тахты и, мягко подойдя к тумбочке со, стоявшим на ней, медным кувшином с прохладной ключевой водой, которую Селим налил себе в серебряный кубок и, медленно поднеся его к чувственным губам, выпил залпом, чувствуя на себе внимательный, полный искренней нежности, взгляд дражайшей возлюбленной, продолжающей, по-прежнему, сидеть на тахте и ласково ему улыбаться, при этом. Но, а, когда, благодаря искренней заботе милой Санавбер о его душевном благополучии, Селим полностью успокоился и, окончательно воодушевившись, не говоря уже о том, что взбодрившись, отправился вместе с возлюбленной в покои к Валиде Султан для того, чтобы, засвидетельствовав ей своё искреннее почтение, попросить о благословении для них на текущий день. И вот, проходя по мраморному коридору, юные венценосные супруги о чём-то тихо друг с другом беседовали, обмениваясь лёгкими добродушными шутками, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, который, подобно серебряному ручью, разносился по коридору, что продлилось ровно до тех пор, пока к ним на встречу ни выбежала, одетая в простенькое шёлковое мятного оттенка, платье, Махпейкер Хатун, настроенная очень воинственно по отношению к ним, в связи с чем, стремительно подошла к Их Султанским Величествам и без всякого почтения, брезгливо плюнула в юного Падишаха, чем повергла пару в состояние ошеломлённости, из которой она всё-таки вышла, хотя это и далось им, крайне не просто. --Ты, что такое творишь, Хатун! Совсем ополоумела!—ошалело воскликнул Селим, обтирая шёлковым сиреневым платком себя от её плевка, но вместо того, чтобы немедленно покаяться и молить о пощаде Махпейкер презрительно фыркнула: --Гори в аду, проклятый паскудник!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно развернулась, обдавая правящую чету приятным прохладным дуновением, и пошла обратно в гарем, провожаемая их ещё большим потрясённым взглядом, чем прежде, но зато, затем последовавшая неожиданная реакция юного Падишаха, очень сильно встревожила его дражайшую Хасеки Султан, а всё из-за того, что вместо яростных криков с распоряжениеями о расправе для дерзкой рабыни, бросаемые стражникам, молчаливо сопровождающих пару, Селим звонко и с оттенком истеричности рассмеялся, прислонившись к холодной мозаичной стене и согнувшись пополам. --Селим, у тебя всё хорошо? Чем тебя так развеселила эта дерзкая девчонка, так и напрашивающаяся на хорошенькую взбучку?—находясь всё в том же обеспокоенном состоянии, осторожно осведомилась у мужа юная Хасеки Санавбер Султан, пристально всматриваясь в его румяное лицо, благодаря чему, парень опомнился и чуть слышно выдохнул: --Не надо ей устраивать никаких наказаний, ведь она полностью права, относительно меня!—чем ввёл жену в, куда большее негодование, из-за которого она не произнесла ни единого слова, не понимая одного, почему Селим вступился за эту, оборзевшую до крайности, наложницу, посмевшую, повести себя с Повелителем, крайне непозволительно, но докучать мужу не стала, за что он оказался ей искренне благодарен. А между тем, в своих великолепных покоях, облачённая в шикарное тёмное зелёное бархатное с парчовыми, имеющими золотой узор, вставками платье, Валиде Хюррем Султан, царственно восседающая на тахте в ярких золотых солнечных лучах, душевно беседовала со, стоявшей в почтительном поклоне, Нурбахар Хатун о её ужасном хальвете с юным Властелином, смутно надеясь на взаимопонимание Хатун, хотя и, чисто по-женски, искренне сожалела о том, что девушке пришлось пережить моральное с физическим насилием в объятиях Селима. --Я, конечно, даже и не собираюсь защищать и осуждать моего правящего сына, ведь он поступил с тобой, не простительно жестоко, но и ты, тоже пойми его, Хатун. Повелитель вчера, едва не расстался с жизнью во время джулюса. Он перенервничал очень сильно, вот и сорвался на тебе, хотя на самом деле, он никогда не причиняет вреда своим женщинам, а относится к ним, очень трепетно, нежно, заботливо и терпеливо. Во время следующего вашего хальвета, всё будет иначе.—проявляя искреннюю заботу с материнским вниманием произнесла достопочтенная Валиде, доброжелательно улыбаясь, погрузившейся в глубокий мрак задумчивости, юной наложнице, благодаря чему та, мгновенно опомнилась и, тяжело вздохнув, заключила: --Не беспокойтесь, Валиде! У меня и в мыслях нет того, чтобы держать обиду на Повелителя! Ночью хранитель покоев объяснил мне всё то, что пришлось днём пережить нашему Государю. Я всё понимаю, и сама нахожусь в ужасе от того, что кто-то посмел покуситься на святое—на жизнь Повелителя, являющегося наместником Господа Бога на земле.—что вызвало вздох огромного облегчения у Валиде Хюррем Султан, которая медленно перевела приветливый взгляд с наложницы на, стоявшую в смиренном ожидании новых распоряжений, Михрибану-калфу, которая, как раз-таки и привела несколько минут тому назад к ней в покои Нурбахар Хатун для душевной беседы и, выдержав короткую паузу, наконец, приказала: --Поселите новую гёзде Повелителя в покои на этаже для фавориток и подберите ей в услужение рабынь, калфу и евнухов, как, то полагается по законам гарема, калфа! Девочка не должна ни в чём нуждаться, да и пусть её время от времени осматривает главная дворцовая акушерка для того, чтобы не упустить возникновения беременности!—что оказалось, хорошо понято смышлённой молоденькой калфой, которая почтительно поклонилась госпоже и, получив от неё молчаливое позволение на то, чтобы вернуться в гарем, ушла вместе с Нурбахар, пропуская во внутрь юную венценосную чету: Султана Селима с Санавбер Хасеки Султан, бросившие на гёзде взгляд, полный искреннего сожаления за, случившееся с ней ночью, несчастье, которым юный Падишах искренне просил у неё прощение за, причинённую грубость и заверяя в том, что во время следующего хальвета будет всё иначе, тем-самым незаметно протянув ей шёлковый платок, приглашающий её на новый хальвет, который состоится этим вечером, что, слегка смутило Нурбахар и бросило в растерянность, с которой она и ушла, нервно теребя в руках заветный шёлковый платок. Только юноша ошибся, ведь это его безвинное действие оказалось замечано Хасеки Санавбер, почувствовавшей невыносимо болезненный укол обжигающей, как лёд, ревности, пронзившей ей трепетно любящее сердце, словно острым кинжалом, благодаря чему, она впервые ощутила себя в шкуре несчастной Баскадины Нурбану Султан, мысленно признаваясь себе в том, что, если она, непременно, что-нибудь ни предпримет для спасения своего семейного счастья с душевным благополучием, Нурбахар Хатун, обязательно отобьёт у неё Селима, ведь уже, терзающее его душу, чувство вины перед наложницей для Санавбер означает первым тревожным звоночком для того, чтобы забеспокоиться, хотя она и понимала, что угрызения совести Селима перед рабыней, делает его в её глазах, очень совестливым и чутким, пробуждая уважение, но всему должна быть мера. Конечно, Санавбер не стала устраивать мужу эмоциональную сцену ревности перед, уходящей рабыней и калфой в просторных великолепных покоях Достопочтенной Валиде Хюррем Султан, которая уже замерла в радостном ожидании момента, когда её сын с её невесткой, наконец-то подойдут к ней и поприветствуют её доброжелательными словами, но за маской, как девушке показалось, искренней любезности, она решила во что бы то, ни стало предотвратить влюблённость возлюбленного мужа в Нурбахар Хатун методом физического её устранения, но как это провернуть так не заметно, чтобы Селим даже не хватился рабыни, юная Хасеки, пока ещё не знала, хотя и решила в самое ближайшее время, хорошо продумать каждую деталь, что ни укрылось от пристального внимания Валиде в тот момент, когда парочка, наконец-то, подошла и, засвидетельствовав ей искреннее почтение, принялась с душевной беззаботностью беседовать с ней. --Я хорошо понимаю, что ты сейчас в своей хорошенькой голове, тщательно продумываешь план того, как в самое ближайшее время физически устранить Нурбахар Хатун, ставшую тебе опасной, Санавбер, только переложи это, хотя бы на кого-нибудь из своих преданных слуг, но сама не пачкайся. Пусть Селим по-прежнему остаётся ограждён от гаремных разборок.—чуть слышно мудро посоветовала невестке Валиде Хюррем Султан, чем вызвала у той негодование с ошалелостью, что ни укрылось от внимания юного Падишаха, продолжающего вести себя беззаботно и добродушно шутить с матерью и возлюбленной. --Валиде! Санавбер! Что это с вами? Почему вы стали, внезапно такими серьёзными?—участливо осведомился юноша, с беззаботной весёлостью смотря на них, чем и вернул к себе их внимание, заставив, вновь задумчиво между собой переглянуться, после чего мудрая Валиде одарила горячо любимого сына доброжелательной улыбкой и, не желая мучить его ожиданием, легкомысленно отмахнулась: --Просто проконсультировала мою дражайшую невестку по одному, очень деликатному вопросу! Ничего страшного, Селим!—отговорка получилась удачной, ведь иначе юноша бы не поверил, а так, они все втроём продолжили их беседу. Но, а, что, же касается Нурбахар Хатун, то она уже находилась в одной из комнат, расположенных на этаже для фавориток, которая была выполнена в зелёных и розовых тонах со скромной, но по-своему уютной обстановкой и, разбирая вещи, душевно беседовала со своей подругой Махпейкер Хатун, ставшей для неё, отныне, служанкой. --Даже не вздумай прощать этого паскудника, подруга, ведь он ночью поступил с тобой, непростительно жестоко!—не унималась, сидящая на, обитой брусничного цвета бархатом, тахте, Махпейкер Хатун, внимательно наблюдая за тем, с какой растерянностью Нурбахар смотрит на, находящийся в руках, шёлковый фиолетовый платок, а её бархатистые щёки пылают смущением, из-за чего юная новоиспечённая фаворитка мечтательно вздохнула и застенчиво улыбаясь, произнесла: --Поздно, Махпейкер! Я уже простила Повелителя и вечером иду к нему! Да, и как я могу продолжать держать на него обиду, хорошо зная и видя то, как он сам, очень сильно переживает и раскаивается в этом! Ну, оступился человек, с кем не бывает! Каждый из нас имеет право на прощение!—чем поразила подругу до глубины души и натолкнула на мысль о том, от чего белокурой гречанке стало как-то не по себе от отвращения, которое она поспешилас нескрываемым возмущением, смешанным с огромным разочарованием, выпалить, незамедлительно: --Да, ты, я смотрю, влюбилась в этого паскудника, подруга! Только так можно оправдать твоё эмоционально-душевное состояние! А как же, запланированный нами, бунт в гареме, который мы хотели устроить в самые ближайшие дни с целью отстаивания твоей поруганной чести!—невольным свидетелем чего стала, бесшумно вошедшая в покои для фавориток, Айшегуль Хатун, одетая в красивое парчовое свекольное платье с серебрянным крупным орнаментом, что привело молоденьку венецианку в состояние лёгкой ошалелости, не зависимо от того, что в хорошенькой черноволосой голове крутилось победно одно: «Ну, вот ты и попалась, Махпейкер! Давно я за тобой наблюдаю, но теперь тебе не спастись!», хотя вслух, вразумительно произнесла, доброжелательно улыбаясь, сидящей на, расстелянном на полу, ковре с пёстрым растительным рисунком, Нурбахар Хатун, с огромной нежностью держащей в изящных руках шёлковый платок, Нурбахар, мысленно признавшейся самой себе в том, что, кажется, действительно влюбилась в юного Султана: --Даже не вздумай сбивать с истинного пути нашу Нурбахар, Махпейкер! Если ты являешься мужененавистницей, то тебе никто не мешает, гнить здесь без любви с лаской! Нурбахар, же сейчас необходимо думать над тем, как скорее возвысится до Султанши!—внимательно проследив за тем, как гречанка от таких её вразумительных слов, внезапно вся вспыхнула от ярости и, вскочив с тахты, служащей в качестве кровати, пусть и одноместной, стремительно подошла к венецианке для того, чтобы вцепиться ей в шикарные волосы с разъярёнными словами: --Да, я тебя сейчас!—но, благодаря, вовремя вошедшим в комнату, агам, оказалась схвачена и уведена в темницу, провожаемая благодарственным взглядом обеих юных девушек, которые, выждав немного, продолжили вести беззаботную дружескую беседу. Вот только никто из них даже не догадывался о том, какая беда нависла над ними всеми, о которой стало известно лишь одному юному Падишаху во время экстренного собрания Дивана в тронном зале, где он, царственно восседая на, обитом дымчатой парчой, широком ложе, внимательно выслушивал доклады своих достопочтенных, уже посеребрённых сединой и умудрённых значительным жизненным опытом, визирей о состоянии дел в Империи на данный момент и какие есть идеи для улучшения её внутреннего и внешнего развития, что продлилось ровно до тех пор, пока один из них, а именно Юсуф-Паша, который, принеся предварительно искренние извинения юному Султану, сообщил, подбирая, как ему казалось более осторожные слова: --Простите, что нарушаю ход государственного обсуждения, только ситуация возникла таким образом, что, если на неё ни обратить внимания вместе с принятием необходимых оборонительных мер, сейчас, Ваш трон может, очень сильно пошатнуться, собственно, как и жизни Вас и вашей семьи могут легко оборваться.—что заставило венценосного юношу, мгновенно переглянуться со своим мудрым наставником Искандером-беем, стоявшим по правую руку от него, который, первым собравшись с мыслями и с молчаливого одобрения воспитанника, спросил: --О чём это вы таком говорите, Юсуф Паша? какая ещё такая внезапная опасность возникла для семьи Нашего Повелителя? Если вы о, запертом в кафесе Шехзаде Османе и о его, томящейся во дворце плача, матери Мелексиме Хатун, то напрасно. За ними идёт пристальный и постоянный надзор.—что подтвердилось утвердительным кивком головы, погружённого в глубокий мрак задумчивости, Селима, из мужественной груди которого вырвался понимающий тяжёлый вздох, вызванный пониманием того, что опять судьба играет с ним в злую шутку, доказывая то, что, хотя он и занял трон законно и по последней воле дражайшего отца Великого Султана Сулеймана, но янычары считают иначе и уже в который раз. --А чем нам может грозить упразднение с роспуском янычарских корпусов, Юсуф Паша?—нарушив, наконец, своё, чрезмерно затянувшееся мрачное молчание, всё тем, же задумчивым тоном спросил у визиря юный Падишах, подняв на того пристальный взгляд и терпеливо ожидая разумного ответа, благодаря чему, мудрый визирь не на долго задумался и, оценивая все «плюсы» и «минусы», задуманного юным Султаном, крайне кардинальным преобразованием, ничего не скрывая, с мрачным вздохом ответил: --Это, конечно, самый разумный выход из проблемы, Повелитель, ведь, как Вам известно, они уже потеряли всякий стыд и в конец обнаглели тем, что решают то, кому, по их мнению стоит сидеть на султанском троне и править нашей Великой Империей, а кому лежать в могиле. Такое нельзя больше терпеть. Пора показать им их место. Конечно, эти спесивые псы могут восстать, но для того, чтобы предотвратить переворот, необходимо выявить подстрекателей и казнить их, а остальных распустить или отправить на галеры рабами.—заставив юного Султана Селима, вновь погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, во время которой он, опять тяжело вздохнул и, наконец, вынес, вполне себе, разумное решение: --Тогда возлагаю эту обязанность на тебя, Искандер!—обращаясь к преданному хранителю покоев, который всё понял и, одобрительно кивнув, заверил воспитанника в том, что займётся этим, незамедлительно и, получив благословительный кивок, внимательно проследил за тем, как Падишах царственно поднялся с ложа и, дав всем визирям позволение, разойтись, остался с ним наедине для того, чтобы обсудить ещё кое-какие важные вопросы, но уже личного характера, а именно приготовления к свадьбе с Михримах Султан, считая, что откладывать с ней, больше нет смысла, да и не зачем. Но, не смотря на то, как бы всё это время, юный Падишах ни был сконцентрирован на решении Государственно важных вопросов Империи внутренних и внешних, но понимание того, что он по-неосторожности причинил невыносимые душевные страдания единственной дражайшей возлюбленной тем, что пригласил вечером к себе в покои Нурбахар Хатун, Селим, узнав от Сюмбюля-аги о том, что Санавбер находится в тайном саду, отправился туда, незамедлительно, успев, оставить аге распоряжение о том, чтобы передал Нурбахар Хатун его решение об отмене их сегодняшней вечерней встречи. И вот, придя на место, Селим, к своему невыносимому беспокойству, застал дражайшую возлюбленную, взобравшуюся на цветочную лиану и зовущую какую-то кошку, при этом, девушка находилась в таком неустойчивом состоянии, что готова была в любую минуту сорваться и, упав вниз, разбиться, что юный Правитель огромной Османской Империи, категорически не собирался допускать, не говоря уже о том, что его трепетное сердце, учащённо забилось в мужественной мускулистой груди, а в голове хаотично проносились тревожные мысли, велящие ему, немедленно предпринимать спасательные действия, повинуясь отчаянному зову которых, юноша стремительно подошёл к тому кусту, на котором находилась юная девушка, при этом, не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, плавно уходящего за линию горизонта, солнца, слепящие обоих, и предостерегающе воскликнул: --Аккуратнее, Санавбер! Ты сейчас сорвёшься!—чем заставил возлюбленную вскрикнуть от неожиданности и, оступившись, сорваться и полететь вниз с большой высоты, но, благодаря оперативной реакции любимого мужа, приземлилась прямо к нему в заботливые руки, и вместе с ним рухнуть на каменный пол, из-за чего между ними воцарилось внезапное молчание, во время которого возлюбленные, хорошо ощущали частое горячее дыхание на лицах друг друга, заставляющее их, внутренне трепетать от, испытываемых ими, пламенных чувств, не говоря уже о бешеном биении сердца, каждый стук которого, эхом отдавался в их голове, а лица залились румянцем смущения вместе с перевозбуждением. Вот только вместо того, чтобы слиться в неистовом пламенном поцелуе друг с другом, юная девушка, продолжая, испытывать невыносимую горькую обиду на любимого мужа, принялась отчаянно вырываться из его крепких рук, продолжающих, сжимать её в жарких объятиях и возмущаться: --Мог бы и не приходить сюда, а идти сразу к своей Нурбахар, ведь теперь она воцарилась в твоём сердце, постепенно вытесняя из него меня!—что вызвало в юноше добродушный лёгкий, словно невесомое пёрышко, звонкий смех, во время которого он пламенно поцеловал, лежащую под ним Возлюбленную в чувственные губы и лишь после того, как немного отдышался, чуть слышно произнёс: --Нурбахар, всего лишь наложница, которую ты сама мне приближала ещё год тому назад, не учтя одного, что мне никто из них не нужен, кроме тебя, Санавбер! Ты единственная женщина, кого я люблю неистово, отчаянно, трепетно и нежно! Если тебя это успокоит, то у меня больше не будет ни с кем из них никаких хальветов!—после чего между возлюбленными, вновь воцарилось длительное молчание, во время которого, уже успевший, полностью отдышаться юноша, опять принялся целовать возлюбленную в чувственные мягкие губы, не давая ей никакой возможности для того, чтобы опомниться и продолжить вырываться из его заботливых рук, да Санавбер и не пыталась этого больше делать, вместо этого, она сама целовала возлюбленного мужа со взаимной неистовой страстью. Но, независимо от того, что, внезапно вспыхнувшая между юными возлюбленными, головокружительная страсть немного поутихла, Селим с Санавбер продолжали лежать на каменном полу, с огромной нежностью сжимая друг друга в жарких объятиях, смущённые, запыхавшиеся, но очень счастливые, о чём свидетельствовала восторженная улыбка с блеском в ясных глазах, озаряющие румяные лица юной возлюбленной пары, обменивающейся время от времени пламенными поцелуями, что окончательно убедило юную девушку в том, что милый избранник никогда не переставал, высоко ценить, трепетно оберегать и горячо любить её, благодаря чему, всё хрупкое существо Санавбер плавно наполнилось приятным теплом, а на душе стало, вновь легко и спокойно, в связи с чем, она ласково погладила, нависающего над ней, словно тень, дражайшего мужа по гладким, тронутым лёгкой аккуратной еле заметной золотисто русой шелковистой щетиной, румяным щекам и, внимательно всмотревшись в его ласковые, но почему-то, полные какой-то невыносимой печали, серо-голубые глаза, почувствовала невыносимое беспокойство, в связи с чем, проявляя искреннюю заботу о душевном благополучии дражайшего возлюбленного, спросила: --Какая очередная напасть не даёт тебе никакого покоя, душа мой?—чем вызвала у парня измождённый тихий вздох, заставивший его, мгновенно отстраниться от дражайшей возлюбленной, пусть и нехотя, сесть на каменном полу и, прижав к мускулистой груди колени, скрытые под плотной тканью шёлковых тёмно-синих, почти чёрных, шароваров, обхватил их сильными руками, поделился: --Сторонники моего старшего брата Шехзаде Османа затевают устроить переворот с целью моего свержения, а его воцарения на троне, предварительно, убив всех нас!—и всё с той же мрачной задумчивостью, внимательно проследил за тем, как его, глубоко потрясённая дражайшая возлюбленная, приблизившись к нему ползком, словно грациозная пластичная кошка, тоже села и с огромной нежностью поглаживая его бархатистым бледным щекам, вдумчиво всмотрелась в, полные глубокого мрака, серо-голубых глаз мужа, мысленно ища выход из их, образовавшейся из ни откуда, новой проблемы, хорошо понимая, что без, находящегося в кафесе, их преданного человека, который будет держать их в курсе всего того, что затевается Шехзаде Османом, им не обойтись никак, но вот только, кто им может стать, юная Хасеки Санавбер не знала, из-за чего, очень тяжело вздохнула и, вновь самозабвенно прильнув к чувственным мягким губам возлюбленного мужа, неистово принялась целовать его. --Мы должны утром поговорить с Валиде о том, чтобы она подобрала самую надёжную и преданную нам Хатун, которая сможет держать Шехзаде Османа под любовным контролем, а нас в курсе всего того, что замышляет против тебя, мой Султан, для того, чтобы ты смог принять все необходимые защитно-оборонительные меры по его возможному физическому устранению в том случае, если без этого будет вообще никак не обойтись, либо запроси у кадия фетву и, получив её, отправь к Шехзаде безмолвных палачей, чтобы они избавили тебя от «головной боли» в лице Шехзаде Османа.—внезапно прервав их пламенный поцелуй, мудро и крайне не навязчиво предложила любимому юная девушка, заворожённо смотря в его ласковую серо-голубую бездну глаз и с огромной нежностью обнимая мужественную шею мужа изящными руками, чем и заставила юного Падишаха, понимающе тяжело вздохнуть и погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, во время которой, он тщательно проанализировал её дельные слова, мысленно признавшись себе в том, что ему очень сильно нравится, придуманный милой Санавбер, выход из их проблемы. Вот только никто из них даже не подозревал о том, что, в эту самую минуту, в своих великолепных покоях, Баскадина юного восемнадцатилетнего Падишаха Нурбану Султан, постепенно пришла в себя после, случившейся этим утром, мигрени, которую главная дворцовая лекарша приняла за инсульт, не учтя одного, что он не может возникнуть у двадцатиоднолетней женщины, при любом раскладе, ведь инсульт—болезнь стариков, и вот, теперь, хотя и продолжала до сих пор находиться в постели под заботливым наблюдением младшей сестры по имени Айшегуль, с которой и проводила душевно-наставленческую беседу. --Больше нельзя откладывать с наказанием для этой предательницы Нурбахар, Айшегуль! Сегодня, она должна быть, казненна!—не терпя никаких возражений, воинственно произнесла непримиримая мстительная Султанша света, который давно уже померк из-за её неукротимой жажды власти и нетерпимости к другим рабыням, постоянно находящимся возле их Повелителя, чем повергла, сидящую на краю её постели, Айшегуль в состояние огромного потрясения, что продлилось ровно до тех пор, пока юная девушка, внезапно ни опомнившись, вразумительно ни затараторила: --Нурбану! Сестра! Ну как я убью Нурбахар, если она уже ни простая рабыня, а гёзде нашего Повелителя, которая сегодня идёт к нему в покои во второй раз!—что погрузило старшую венецианку в небольшую мрачную задумчивость, во время чего она, тщательно взвесив все «за» и «против», содрогнулась от понимания того, что девчонка может стать второй Санавбер, окончательно отбившей у неё, Нурбану, Селима, переставшего, возжделеть её уже как два года, слегка приподнялась на постели так, что Айшегуль пришлось, заботливо поправить и взбить подушки за её спиной для удобства и после того, как она это сделала и вновь села на край рядом с ней, решительно распорядилась: --Я не знаю того, как ты это сделаешь, Айшегуль, только мы с тобой должны приложить все усилия для того, чтобы не допустить того, чтобы эта проклятая предательница Нурбахар стала второй Санавбер, ведь, раз Повелитель уже испытывает угрызения совести по отношению к ней, значит, до любви рукой подать!—благодаря чему, между сёстрами, опять воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого каждая из них думала о своём, хотя и Нурбану, совершенно не беспокоилась за ближайшее будущее сестры, которая по её наставлению, должна стать убийцей новой потенциальной любимицы Султана, что может легко погубить и саму Айшегуль, ведь юный Падишах, когда докапается до истинного убийцы фаворитки, то не пощадит никого из слуг и рабынь, от понимания чего, юная Айшегуль обречённо вздохнула и, заверив сестру в том, что она сделает всё в лучшем виде, отправилась немного прогуляться по гарему, а заодно подумать над тем, как всё сделать так, чтобы её не заподозрили, провожаемая взглядом искреннего безразличия старшей сестры, вновь забывшейся крепким оздоровительным сном. А между тем, над столицей Османской Империи, как и над ней всей, уже плавно сгустились сумерки, и стало оченб темно, но не смотря на это, в самом дворце слуги зажгли ночные огни, позволяя всем его обитателям, постепенно завершая повседневные дела и готовясь к вечернему намазу, что нельзя было сказать о, помогающих Нурбахар Хатун рабыням, в её приготовлениях к новому хальвету с юным Падишахом, что проходило под бдительным присмотром ункяр-калфы Нигяр, советующей наложницам о том, какие украшения будут смотреться на, погрузившейся в глубокую мрачную задумчивость, Нурбахар более выигрышно, собственно, как и духи, благодаря чему, все так сильно увлеклись занимательным делом, сопровождаемым беззаботными лёгкимидобрыми шутками, что никто из них даже не заметил того, как в общую комнату пришёл кизляр-ага Сюмбюль, который бесшумно приблизившись к воспитанницам, одобрительно оценил чарующий образ юной гёзде, о чём свидетельствовала его довольная улыбка и, сияющие теплом, карие глаза, с чем он и произнёс: --Вай! Вай! Вай! Какая красавица тут стоит! Просто жаркая гурия! Прям, берегись, земля и небо!—что заставило Нурбахар, мгновенно залиться румянцем смущения и застенчиво опустить глаза, хотя трепетное сердце в упругой груди колотилось от, испытываемого ею, волнения с лёгким страхом и сомнениями, что напоминало, загнанную охотниками в силки, испуганную маленькую птичку, отчаянно пытающуюся, вырваться на свободу, что было, вполне себе понятно, ведь девушка немного трусила, пройти вновь по «золотому пути», если учитывать прошлую ночь, где она пережила, крайне неприятные для себя минуты самой первой близости с, перенесёнными моральными унижениями и физическими страданиями, от воспоминаний о чём, она произвольно и, сама того не заметив как, содрогнулась от отвращения, что не укрылось от внимания, продолжающего ей, приветливо улыбаться кизляра-аги, что продлилось не долго, ведь, в эту самую минуту, внезапно вспомнив о распоряжении юного Падишаха, он, внезапно стал очень серьёзным, что очень сильно встревожило, находящуюся всё это время в глубокой мрачной задумчивости, юную наложницу, заставив немедленно выйти из состояния глубокого забытья и участливо осведомиться: --Что-то случилось, Сюмбюль-ага? Неужели в моём одеянии что-то не так?—тем-самым, проявляя неподдельное огромное внимание, из-за которого кизляр-ага тяжело вздохнул и, легкомысленно отмахнувшись, ничего не скрывая, ответил: --Да, ты здесь не при чём, Хатун! Просто наш достопочтенный Повелитель Султан Селим хан Хазретлири пожелал сегодня побыть со своей горячо любимой Хасеки Санавбер Султан, поэтому все эти наши приготовления с тобой отменяются.—и, не говоря больше ни единого слова, развернулся и ушёл к себе в коморку для того, чтобы там совершить вечерний намаз, поужинать и лечь спать, не учтя одного, что, оставшаяся в общей комнате его юная воспитанница Нурбахар Хатун осталась в полном недоумении,стоять посреди просторной, залитой лёгким медным мерцанием от, горящего в светильниках, пламени, мраморной и украшенной изразцовой мозаикой, комнаты, во время чего девушка и решила немного подышать свежим воздухом на террасе, куда и отправилась, незамедлительно. И вот, сразу после душевного разговора с кизляром-агой, сообщившим ей о том, что у неё, на сегодня, хальвет с Повелителем отменяется по причине желания того, побыть с дражайшей женой, юная гёзде по имени Нурбахар, глубоко погружённая в мрачную задумчивость, вышла на балкон для того, чтобы немного подышать свежим вечерним воздухом, а за одно подумать над тем, как ей стать новой возлюбленной для юного Падишаха, конечно, не вытесняя из его сердца Хасеки Санавбер, к которой испытывала до сих пор искреннее уважение и, смутно надеялась на душевную дружбу с поддержкой, хотя и понимала одно, что главной Хасеки будет, невыносимо больно, делить своего возлюбленного с кем-то ещё, учитывая то, какая искренняя трепетная нежная любовь пылает между венценосной четов, из-за чего Нурбахар, понимающе тяжело вздохнула и, слегка придерживая пышную юбку скромного, но по-своему, изящного шёлкого розовато-персикового платья, обшитого таким, же гипюром, но на пару тонов темнее, крайне бесшумно подошла к, стоявшей у деревянного ограждения и с мрачной задумчивостью смотрящей на дворцовый сад, Айшегуль Хатун, не обращающей никакого внимания на, заботливо окутывающую их обеих приятной вечерней прохладой, доносящейся с Босфора, играющей шикарными густыми распущенными чёрными волосами венецианки, не обращающей на это никакого внимания из-за того, что была глубоко погружена во мрак задумчивости. --Добрый вечер, Айшегуль!—с искренней доброжелательностью поприветствовала подругу юная гёзде, что заставило венецианку, мгновенно опомниться и, выйдя из мрака, одобрительно кивнула, чуть слышно выдохнув: --И тебе, тоже, Нурбахар! Кстати, моя дражайшая старшая сестра—Нурбану, передаёт тебе привет с наилучшими пожеланиями!—и, выдержав короткую паузу для того, чтобы, окончательно решиться на то, чтобы исполнить настоятельную просьбу, постепенно идущей на поправку старшей сестры, у которой, вовсе не было никакого инсульта, как изначально сообщила главная дворцовая лекарша, спутав его с внезапной мигренью, тяжело вздохнула и, наконец, сорвав с, немного ошалевшей, Нурбахар скромное золотое колье с бирюзой, которое ей через Сюмбюля-агу, подарил юный Падишах в знак своего искреннего раскаяния в, содеянной жестокости, и бросила его вниз. --Айшегуль, что на тебя нашло?!—ошалело воскликнула Нурбахар и уже потянулась за колье, смутно надеясь, поймать его, но вместо этого, облокотилась на ограждение, которое внезапно тихо хрустнуло и полетело вниз, а сама девушка, слегка пошатнулась, но, к счастью смогла удержать равновесие и устоять на месте, хотя и не на долго, ведь, в эту самую минуту, бывшая новоиспечённая подруга толкнула её со словами: --Прощай, Нурбахар! Это тебе за предательство моей сестре!—и, внимательно проследив за тем, как несчастная наложница, по-прежнему ничего не понимая, полетела вниз и, упав на камни, разбилась на смерть, а её безгрешная душа, мгновенно покинула бренное тело и воспарила кнебесам, что позволило венецианке, мгновенно опомниться и, отводя от себя подозрения, с притворным ужасом крикнуть.—Стража, немедленно сюда! Фаворитка Повелителя упала с балкона! Благодаря чему, стоявшие неподалёку и внизу стражники, мгновенно засуетились вокруг безжизненного тела несчастной, трагически погибшей, наложницы, которой уже было: не жарко и не холоднопо той лишь простой причине, что она уже несколько минут, как была мертва. Но, как говорится в народе: «шила в мешке не утаить», или «как бы верёвочке ни вится…», так и со смертью юной гёзде по имени Нурбахар, о чём валиде пришли сообщить кизляр-ага со старшей калфой по имени Гюлизар в тот самый момент, когда их достопочтенная валиде Хюррем Султан, погружённая во мрак глубокой задумчивости о решении Повелителя вернуть во дворец Шехзаде Османа с его мамашей Мелексимой лишь из соображения того, что врагов лучше держать возле себя для того, чтобы быть в курсе всего того, что они замышляют, царственно восседала на парчовой тахте у окна и лениво попивала щербет из трав мелиссы и ромашки, облачённая в шикарное красное парчовое платье с золотым частым растительным орнаментом, не обращающая ни на что внимания, что продлилось ровно до тех пор, пока им ни завладел кизляр-ага, почтительно поклонившийся Достопочтенной Валиде и принеся искреннее извинение за внезапный визит, пожелал доброго дня. --Что случилось, Сюмбюль?—стараясь быть как можно доброжелательнее, поинтересовалась у верного друга-слуги огненноволосая Султанша, заметившая его внезапную тревожность и незнание того, как подобрать более осторожные слова, из-за чего главный евнух султанского гарема печально вздохнул и, собравшись, наконец, с мыслями, ничего не скрывая, сообщил: --Беда случилась, Валиде. Гёзде нашего Повелителя Нурбахар Хатун сегодня покончила с собой, бросившись с террасы и разбившись, насмерть, о чём мне прибежала и сообщила Айшегуль Хатун, которая попыталась отчаянно отговорить подругу, но ничего не получилось.—чем потряс до глубины души достопочтенную Валиде Хюррем Султан, что было сравнимо с, вылитым на неё, ведром с крутым кипятком, из-за чего она мгновенно вспыхнула, как бенгальская свеча и обрушилась с яростной тирадой на верных слуг, словно сокрушительная снежная лавина с горы: --Да, как вы посмели такое допустить, чтобы наложница Султана осмелилась пойти на свершение такого греха! Разве, не вы следите за порядком в гареме?!—и, выдержав короткую паузу, но лишь для того, чтобы постепенно успокоиться и для того, чтобы собраться с мыслями, после чего, тоном полного безразличия с хладнокровием и, не терпя никаких возражений, приказала: --Немедленно отправляйтесь в старый дворец и находитесь там до тех пор, пока Повелитель ни простит вас всех! Айшегуль Хатун, отныне становится главной калфой!—и, не говоря больше ни единого слова, сделала очередной глоток шербета с успокаивающими травами, погружённая во мрак глубокой задумчивости, из-за которого не заметила того, как её, провинившиеся, преданный слуги обречённо вздыхая, потеряно побрели прочь из покоев достопочтенной Валиде Султан, которая, просидев в таком угнетённом эмоциональном состоянии какое-то время, решила, лично сообщить обо всём дражайшему сыну, в связи с чем, мгновенно встала с тахты и пошла в главные покои, смутно надеясь на то, что её горячо любимый правящий сын находится именно в них, да и возможно не один, а со своей дражайшей единственной Хасеки Санавбер Султан. Так и получилось, ведь юный Падишах, действительно находился в своих покоях в приятном обществе горячо любимой жены, сидя вместе с ней на тахте, обнявшись и за тихой душевной беседой о том, ни погорячился ли он, приказав хранителю покоев, привести в главный дворец Шехзаде Османа с его валиде, переполненный невыносимыми сомнениями с опасениями, не дающими никакого покоя его трепетной душе, из-за чего постоянно измождённо вздыхал и пребывал в состоянии глубокого невыносимого мрака, но утешаемый лишь искренней поддержкой дражайшей возлюбленной, которая время от времени крепко сжимала изящными руками его свободную руку, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине, испускающим приятные тепло и лёгкое медное мерцание, окутывающее их, словно мягким шерстяным платком, разбавляемое приятной вечерней прохладой, доносящейся с Босфора сквозь открытую балконную дверь. --Ты всё правильно решил, Селим, показывая сводному брату с его матерью своё милосердие, поэтому даже не думай сомневаться и жалеть! Да и, тебе так будет намного спокойнее, когда они будут находиться под твоим, непосредственно наблюдением. Вдруг, они окажутся не так опасны, а наоборот, очень даже миролюбивы. Взять фетву на казнь и отправить к Шехзаде палачей никогда не поздно, да и можно в любое время.—мудро рассуждала юная Султанша, добровольно утопая в печальных серо-голубых глазах возлюбленного, чем вызвала у него новый печальный вздох, с которым он ненадолго призадумался и, ласково погладив избранницу по румяным бархатистым щекам, что вызвало в ней приятный лёгкий трепет, тихо заключил: --Даже незнаю, милая моя Санавбер! Как бы от этого моего милосердного действия ни стало бы нам всем ещё хуже! Вдруг, Осман со своей Валиде только этого и ждут для того, чтобы захватить власть!—из-за чего между возлюбленными воцарилось новое и не менее мрачное молчание, во время которого они погрузились в куда большую глубокую задумчивость, которой и воспользовалась, бесшумно вошедшая в покои к дражайшему сыну, Валиде Хюррем Султан, красивое лицо которой было омрачено невыносимой душевной печалью, с которой она мягко приблизилась к венценосной чете и. почтительно им поклонившись, осторожно заговорила: --Простите меня за то, что вынужденна прервать вашу мирную нежную идиллию, но в гареме произошло страшное несчастье. Твоя фаворитка Нурбахар Хатун только что отдала безгрешную душу Всевышнему, бросившись с террасы гарема.—чем вызвала у возлюбленных юных супругов огромное потрясение вместе с искренним сожалением и скорбью, из-за чего они мгновенно ошалело переглянулись между собой и хором выдохнули: --Да, упокоится она в раю!—что заставило валиде поддержать их взаимным печальным вздохом: --Аминь!—после чего между ними всеми воцарилось скорбное мрачное молчание, во время которого каждый из них думал о своём, мысленно, молясь об упокоении души несчастной девушки. Но, понимая, что её сын с невесткой хотят побыть наедине друг с другом, мудрая Валиде Хюррем Султан не стала им мешать и, с искренней доброжелательностью пожелав им доброго остатка вечера и всей ночи, вновь, почтительно поклонилась сыну-Падишаху и, провожаемая его благодарственным взглядом, ушла, после чего юные возлюбленные супруги выждали немного времени, а именно, когда за изящной стройной спиной их Валиде закрылись деревянные створки арочной двери, тяжело вздохнули и, наконец, решив, прервать и без того, чрезмерно затянувшееся, их мрачное молчание, мысленно признались себе в том, что им, кажется очень странной внезапная смерть Нурбахар Хатун. --Санавбер, ты уж меня прости, но я совсем не верю в то, что Нурбахар, будучи слишком набожной и честолюбивой, решилась на столь страшный смертный грех, как самоубийство. Это на неё, совсем не похоже.—тяжело вздохнув, поделился с дражайшей возлюбленной юный Падишах, с глубокой мрачной задумчивостью всматриваясь в её голубые глаза, выражающие искреннюю скорбь по утрате преданной подруги-служанки, которую всячески настроила на то, чтобы стать фавориткой её возлюбленному мужу на период беременностей, родов и сорокодневных очистительных постов с воздержаниями, что привело к её взаимному печальному вздоху, с которым юная Султанша полностью согласилась с дражайшим возлюбленным и поддержала душевными словами: --Нурбахар слишком сильно любила жизнь для того, чтобы решиться на такое безумство. Тогда, что же подвело её к столь трагическому финалу?—спрашивала, скорее у самой себя, чем у возлюбленного юная девушка, чего хотелось бы и ему знать, но никак не находил ответа, из-за чего из их груди вырвался искренний новый скорбный вздох, во время которого они, безотрывно смотрели друг на друга и мрачно молчали, никак не находя, интересующего их ответа, что продлилось ровно до тех пор, пока, повинуясь порочному трепетному порыву, их мягкие тёплые чувственные губы, плавно ни воссоединились в долгом, очень пламенном поцелуе, который, казалось будет длиться целую вечность, вернее возлюбленной венценосной паре, очень сильно этого хотелось, дальше которого им, разумеется, заходить, на протяжении целого месяца, категорически нельзя, ведь юная Хасеки Санавбер ещё не очистилась после недавних родов и считается нечистой духовно и нравственно, от понимания чего из груди юной возлюбленной пары вырвался очередной, не менее печальный вздох, чем прежде, ведь они оба, очень хотели неистово любить друг друга целыми ночами напролёт, забыв обо всём на свете и не думая о запретах, но как бы тяжело им бы ни было, они обязанны воздерживаться и довольствоваться лишь неистовыми поцелуями, жаркими объятиями и душевными беседами друг с другом. И вот, оказавшись, наконец, за пределами главных покоев, Хюррем Султан, сопровождаемая верными рабынями, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, прошла немного по тускло освещённому мраморному коридору, где встретилась с хранителем покоев, ещё не успевшим, отбыть во дворец слёз за Мелексимой Султан из-за того, что решил сделать это тогда, когда разберётся с более важными проблемами, вместо чего решил, лично заняться расследованием внезапной трагической гибели Нурбахар Хатун из-за того, что, полученная им от кизляра-аги Сюмбюля информация о её, якобы самоубийстве, показалась молодому человеку странной, не говоря уже о том, что очень подозрительной о чём и решил поделиться с Валиде Хюррем Султан, с которой, поровнявшись, обменялся парой доброжелательных приветственных фраз с почтениями. --Валиде, великодушно простите своего раба за то, что он вынужден ненадолго прервать ваш путь, только у меня есть к вам, очень важный разговор, касаемый гибели гёзде нашего достопочтенного Повелителя Нурбахар Хатун.—не желая размениваться на предварительные подготовительные деликатные эпитеты, сразу перешёл к делу молодой хранитель главных покоев, продолжая, при этом находиться в глубокой мрачной задумчивости, что очень сильно заинтересовало молодую Валиде Хюррем Султан, которая, тоже, как и он, считала, что смерть наложницы получилась какой-то, уж слишком неправдоподобной, в связи с чем, понимающе тяжело вздохнула и высказала своё личное мнение: --Вы правы, Искандер-бей в том, что у девушки, совершенно не было причины, кончать жизнь самоубийством, даже, если и, учитывая то, что Повелитель грубо обошёлся с ней прошлой ночью, но, ведь он уже упросил её о прощении, сделав своей фавориткой и обеспечив всем самым необходимым для того, чтобы она не считала себя ни в чём обделённой, даже решил уделять её высочайшим вниманием время от времени, не говоря уже о том, что, как мне сообщила, всегда наблюдательная Нигяр-калфа, девушка даже начала постепенно влюбляться в моего правящего сына.—из-за чего между собеседниками воцарилось мрачное молчание во время которого, каждый из них сошёлся на мысли о том, что это скорее всего—самое, что ни на есть, настоящее убийство. Вот только кому понадобилось устранить физически, ни в чём неповинную рабыню, которая настолько чиста и невинна, что даже мухи не способна убить? --Я догадываюсь о том, кто мог оказаться причастным к убийсву Нурбахар Хатун, матушка.—словно угадав их с искандером мысли, произнесла, крайне бесшумно подошедшая к ним, потрясённая всеми, случившимися за эти пару дней, событиями, Михримах Султан, слегка придерживающая парчовую юбку шикарного платья золотисто-лунного цвета, чем и привлекла к себе внимание дражайшей Валиде с женихом, заставив их, мгновенно опомниться и пристально посмотреть на неё. --У вас уже есть подозреваемый в этом деле, госпожа?—проявляя всё своё огромное внимание, на которое он был только способен, поинтересовался у дражайшей невесты молодой хранитель главных султанских покоев, предварительно ей почтительно поклонившись, что позволило Султанше луны и солнца, незамедлительно высказать своё предположение: --Неужели вы забыли о том, что Нурбахар совсем недавно являлась служанкой Баскадины Нурбану, которая прогневалась на несчастную девушку за то, что та отказалась выполнять её гнусные распоряжения, направленные на причинения вреда моему правящему брату с его возлюбленной Хасеки, перейдя к ним на службу. Только венецианка не так проста для того, чтобы, просто так отпускать от себя рабынь, которых она считает предательницами. Вполне возможно, что это именно она приказала своей младшей сестре, то есть Айшегуль Хатун, организовать это коварное убийство, каким-то образом, морально надавив на девушку, поэтому, если уж кого и винить и в последствии наказывать по-справедливости, так это Нурбану.—чем ввела собеседников в, куда большее мрачное молчание, во время которого Искандер-бей решил, пока не делать поспешных выводов, а лучше всё тщательно расследовать и хорошенько допросить подозреваемых венецианок-сестёр из рода Веньеро-Баффо, в связи с чем, пожелал госпожам доброй ночи и, почтительно откланявшись, вернулся в коморку хранителя покоев для того, чтобы лечь спать. А между тем, что же касается самой виновницы всеобщего переполоха Баскадины по имени Нурбану, то она, в данную минуту, царственно восседала на парчовой софе из слодовой кости с позолотой, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей полагается поступить с, новоиспечённым юным Султаном, уже, практически два года как, отвергнувшего её, Нурбану, что воспринялось ею никак иначе, как за оскорбление, чего гордая и честолюбивая венецианка не могла ему простить. Конечно, Султанша, излучающая свет, могла бы через подкуп рабов-банщиков потихоньку травить Селима, подливая яд в воду ванной, где он моется, что, в итоге, привело бы парня к безвременной гибели, но решила с этим не торопиться, ведь Селим взошёл на трон ещё всего лишь вчера и, толком не начал править, но уже постепенно начал осваиваться на новом поприще, от понимания чего из соблазнительной упругой груди Баскадины вырвался тяжёлый вздох, не укрывшийся от внимания, царственно вошедшей к ней в покои, валиде Хюррем Султан, которая бросила на ненавистную невестку, полный огромного презрения, изумрудный взгляд с обличительными словами: --Даже не надейся на то, что твоя болезнь спасёт тебя от праведного гнева Повелителя, Нурбану, и за то, что ты причастна к смерти его новой фаворитки, тем-самыи, испортив карму своей младшей сестре, тоже!—чем ввела, одетую в шёлковую ночную рубашку с атласным пеньюаром светлого сиреневато-бардового оттенка, Нурбану в состояние лёгкого недоумения, с которым она почтительно кивнула черноволосой головой дражайшей свекрови, доброжелательно ей улыбнувшись и любезно произнеся: --И Вам доброго вечера, Валиде!—чем и ввела уважаемую свекровь в лёгкий ступор, из которого той было не так просто выйти, не говоря уже о том, что собраться с мыслями, но мудрая Валиде, всё-таки это смогла сделать, в связи с чем язвительно ухмыльнулась и угрожающе предупредила: --Вот, что, Нурбану, предупреждаю тебя в последний раз! Вздумаешь и дальше портить жизнь моему сыну с невесткой, покушаясь не только на их жизнь, но и на гарем, я лично отдам приказ евнухам со стражниками о твоей казни!—и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и, стремительно подойдя к двери, постучала в неё, после чего, терпеливо дождавшись момента, когда стражники открыли деревянные створки, незамедлительно пошла прочь, оставляя, глубоко потрясённую невестку в гордом одиночестве, сидеть на софе и молчаливо смотреть в след уходящей свекрови. Месяц спустя. Топкапы. Османская Империя. Не зависимо от того, что юный Падишах, постепенно полностью освоился на новом поприще и начал даже проводить какие-то положительные преобразования для благополучия народа и внутреннего развития Империи, персидские шпионы, внедрённые в обслуживающий персонал гарема, не спали, а лишь ждали подходящий момент для того, чтобы нанести сокрушительный вред семье юного Султана Селима через то, чтобы убить его самым коварным вероломным образом, а именно в хамаме, когда он меньше всего этого ожидает. И вот, этот момент настал, да и ждать больше нельзя, в связи с чем, обслуживающие хамам, рабы-банщики, рискуя, быть, тоже отравленными, подлили яд в благовония и в, приготовленную для юного Падишаха мраморную ванную с приятной тёплой водой, куда он пришёл через несколько минут, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о, проведённом им, очень насыщенном дне, где было принято и обсуждено много, жизненно важных для народа, законов, вопросов и решений. Только расслабиться у венценосного юноши не получилось из-за того, что он, сидя на тёплом мраморном выступе и омываясь приятной тёплой водой почувствовал себя неважно, а именно, у него внезапно закружилась голова и перед глазами всё поплыло, непонятно по какой причине, что привело к тому, что ему, вынужденно пришлось ненадолго даже закрыть глаза, смутно надеясь на то, что это всего лишь невыносимая усталость, но просидев так какое-то время, Селим так и не испытал никакого облегчения, наоборот, ему стало ещё хуже, в связи с чем, он понял, что больше не может находиться здесь в хаммаме и, через силу поднявшись с выступа, шатаясь и на «ватных» ногах побрёл к выходу, придерживаясь колонн, но всё тщетно, да и не в силах больше бороться с невыносимой слабостью и головокружением, юноша плавно заскользил на тёплый мраморный пол и перед тем, как провалиться в глубокое беспамятство, громко крикнул: --Стража!—после чего лишился чувств, распластавшись на полу, плотно закрыв серо-голубые глаза, уверенный в том, что ждать неумолимой смерти, ему осталось не долго, но это было, далеко не так по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, в хаммам ворвался, вернувшийся с вечерней прогулки по саду и случайно проходящий мимо, Искандер-бей вместе со стражниками, которые и обнаружили юного Повелителя в столь ужасном состоянии, но, не тратя драгоценного времени, крайне бережно подняли его с пола и унесли в главные покои, где заботливо уложив в постель, вызвали лекаря. Он не заставил себя долго ждать и, придя, сразу принялся внимательно осматривать юного Падишаха, что проходило под бдительным присмотром Валиде Хюррем Султан с кизляром-агой Сюмбюлем, которые не могли понять одного, с чего это, вдруг, их юному Повелителю в хаммаме стало на столько плохо, что сейчас он лежит в постели, находясь в глубоком беспамятстве, весь бледный и измождённый, учитывая то, что его молодой организм очень крепкий и выносливый, да и в голову лезли разные мысли, одна тревожнее другой, не говоря уже о негодовании дворцовых лекарей, которые, проводя внимательное обследование, так ничего и не нашли подозрительного, из-за чего расстерянно пожимали плечами, не зная того, как им признаться Валиде Султан в том, что у них нет даже никаких предположений. Только это продлилось лишь до тех пор, пока юный Султан ни решил помочь им тем, что, внезапно очнулся от нестерпимого приступа тошноты, из-за чего, находящийся рядом, слуга, мгновенно подал ему таз, куда несчастного Селима стало нещадно выворачивать до тех пор, пока он снова ни рухнул на мягкие подушки измождённый и бледный, не говоря уже о том, что весь горячий и мокрый от пота, который принялись обтирать влажными шёлковыми салфетками, смоченными в чистом тазу с прохладной водой молодые помощники главного дворцового лекаря, успевшего, вынести неутешительный диагнос: --Нашего Повелителя отравили, Валиде. Он очень плох. Боюсь, что это будет огромной милостью Всевышнего, если Повелитель переживёт эту ночь.—чем вверг молодую Валиде Хюррем Султан в состояние глубокого шока, во время которого, она с печальным стоном: --Нет! Мой несчастный сынок!—потеряла сознание, мгновенно повиснув на руках, тоже очень сильно оторопевшего, верного Сюмбюля-аги, заботливо поддержавшего её за стройный стан, совершенно не обратив внимания на то, как, в эту самую минуту, бесшумно распахнулись деревянные створки арочной широкой двери, и в главные покои мягко вошла, ничего не понимающая, но уже очень сильно встревоженная Хасеки Санавбер Султан, которая, инстинктивно приветственно поклонилась дражайшей свекрови, потрясённо спросила: --Что происходит? Почему Повелитель в столь ужасном состоянии?—хорошо ощущая то, как у неё под ногами, незаметно уходит земля, мысленно признаваясь себе в том, что, совсем не хочется верить в самое страшное, ведь это, просто уму не постижимо верить в то, что её дражайший возлюбленный может в любую минуту оставить её с их маленькими детьми без своей любви с заботой, пока случайно ни глянула в заплаканные лица валиде с кизляром-агой, что, мгновенно резануло её по сердцу, словно острым кинжалом, благодаря чему, она решительно и очень даже непреклонно вскрикнула: --Нет! Наш Повелитель не оставит нас, слышите! Он спасётся! Верьте в это!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно приблизилась к постели возлюбленного и, слегка приподнимая полы шёлкового белоснежного платья с золотыми шифоновыми рукавами и гипюром, осторожно села на край постели мужа и с огромной нежностью принялась поглаживать его по мокрым светлым коротко остриженным волосам и бледным бархатистым щекам, хорошо ощущая то, как он, хотя и прерывисто, но дышит. При этом, юной девушке было уже абсолютно всё равно на присутствие в главных покоях валиде Султан с кизляром-агой, ведь единственное, что санавбер волновало в данную минуту, являлся её дражайший возлюбленный—Султан Селим, который, вероятно, словно, почувствовав то, что нужен ей и близким, тихо простонал: --Санавбер, пить!—при этом, его густые светло-русые шелковистые ресницы слегка дрогнули, чем он и вывел возлюбленную вместе с матерью из скорбного оцепенения, заставив, мгновенно опомниться и обратить на него их внимание. --Да, конечно, любовь моя!—мгновенно всполошившись, радостно воскликнула юная Хасеки Санавбер и, пламенно поцеловав мужа в чувственные, хотя и пересохшие, но по прежнему мягкие губы, дотянулась до серебряного кувшина, стоявшего на прикроватной тумбочке и, налив прохладной воды в медный кубок, подала его возлюбленному, которому слегка помогла приподняться дражайшая валиде Хюррем Султан в то время, пока кизляр-ага поправлял подушки за спиной юного Султана, со вздохом огромного облегчения проследив за тем, как тот принялся жадно пить воду из кубка, который подала ему его юная Хасеки, после чего, снова удобно устроился на подушках и, дождавшись момента, когда в мыслях немного прояснилось, поделился, с огромной благодарностью смотря на мать с женой: --Я сам не понимаю того, как это произошло, но, когда я сидел в хаммаме на выступе и мылся, то внезапно почувствовал невыносимую слабость с головокружением, не говоря уже о том, что грудь так сильно сдавило, что я даже не мог вздохнуть, а всё из-за какого-то непонятного, до тошнотворности слащавого с горчинкой, аромата, испускаемого благовониями.—что заставило, до сих пор находящихся немного в стороне от постели, дворцовых медиков, потрясённо между собой переглянуться, из-за чего самый главный из них, немного покопавшись в небольшом ручном переносном сундуке с медицинскими инструментами и лекарствами, наконец, вытащил необходимое лекарство и подал его юному султану со словами, выражающими чрезвычайную серьёзность в морщинистом лице: --Вас пытались отравить мышьяком, который подсыпали в благовония, Повелитель! Вот вы и надышавшись им, почувствовали себя плохо! Это противоядие. Выпейте.—что заставило юношу ошалело переглянуться с женой и матерью, но, не говоря ни единого слова, покорно взял склянку с протиядной сывороткой и, измождённо вздохнув, выпил её содержимое, после чего, опять закрыл глаза и провалился в глубокий сон, что послужило сигналом для Валиде на то, что она может со спокойной душой возвращаться к себе в покои и ложиться спать, из-за чего та, так и поступила сопровождаемая верным слугой и успокоенная тем, что её многострадальный единственный сын остался под заботливым наблюдением горячо любимой жены, которая, в данную минуту, совсем не спала, а, просто лежала в постели, с огромной нежностью обнимая возлюбленного, до селе прерывистое дыхание которого, постепенно выровнялось и стало более спокойным, что искренне радовало, погружённую во мрак глубокой задумчивости, юную девушку, мысли коевой носились вокруг, свершённого пару часов тому назад, вероломного покушения на её дражайшего мужа, силясь предположить то, кому это понадобилось, но Баскадину Нурбану отмела сразу, ведь, впавшую в немилость к достопочтенной Валиде Хюррем Султан, венецианку, тайно отправили в Трабзон, где продали в бардель, да и её младшая сестра Айшегуль, тоже оказалась, благополучно отправлена обратно к родителям в Венецию на остров Корфу, значит, они обе не причастны, что уже намного облегчало и снимало с них все подозрения. Тогда, какой нечестивец посмел покуситься на святое—тень Аллаха на земле, то есть на юного Падишаха? Только ход её мрачных мыслей оказался нарушен внезапным пробуждением возлюбленного, которого, в данную минуту, нещадно знобило, из-за чего он лихорадочно метался по постели весь в бреду, что его горячо любимая Хасеки не могла проигнорировать, благодаря чему и вспомнив о словах покойной бабушки о том, что самое лучшее средство для согревания, бьющегося в ознобе, любимого мужчины является головокружительная ласка его жены, либо наложницы, понимающе вздохнула и без тени смущения, слегка приподнялась на постели, но лишь для того, чтобы полностью раздеться самой и со словами, полными искренней трепетной любви с заботой: --Сейчас я тебя согрею, любимый!—вновь легла под одеяло к мужу лишь для того, чтобы прижаться к нему сильнее и, завладев его чувственными мягкими губами, принялась неистово целовать и ласкатьсердечного избранника, тем-самым, постепенно приводя его в чувства, благодаря чему, он полностью успокоился и забылся крепким сном, обнимая возлюбленную. Но, а, когда над Османской Империей постепенно начало восходить яркое летнее солнце, золотые лучи которого проникали во все просторные помещения с укромными уголками, пробуждая от ночного сна всех её жителей, приводящих себя в благопристойный вид и готовящихся к утреннему намазу, собственно, как и обитатели великолепного дворца Топкапы, что совсем нельзя было сказать о юном восемнадцатилетнем Падишахе Селимхане, который продолжал крепко спать, приятно измождённый неистовыми любовными утехами, которым ещё, буквально, ещё пару-тройку часов тому назад, самозабвенно предавался в заботливых объятиях любимой жены, благодаря чему, на его лице, вновь появился здоровый румянец с ровным дыханием, что нельзя было сказать о Хасеки Санавбер, которая уже больше не спала, а просто лежала рядом с ним и с огромной нежностью его обнимала, пока, случайно ни почувствовав то, что, очень сильно проголодалась, благодаря чему, нехотя и крайне осторожно выбравшись из постели, накинула на шёлковую серебристо-голубую сорочку шифоновый голубой халат-кимоно и подошла к арочной двери, но внезапно остановилась у самого порога, медленно обернулась и с трепетной нежностью посмотрела на любимого мужа с ласковой улыбкой. Селим лежал на спине, запрокинув одну сильную руку за светлую голову, а другую вытянул вдоль стройного мускулистого атлетического тела, надёжно скрытого в плотных тканях шёлковой тёмно-зелёной, почти серой, болотно-грязного оттенка пижамы с золотой вышивкой на кокетке спины рубашки, заботливо укрытый тёплым одеялом и не обращающий никакого внимания на, согревающие его, яркие солнечные лучи, игриво щекочащие ему румяное лицо, заставляя, инстинктивно морщиться, в связи с чем, парень невольно чихнул, за что получил искреннее добросердечное пожелание от возлюбленной: --Будьте здоровы, мой возлюбленный Падишах!—благодаря чему ещё сонный юноша одобрительно кивнул и чуть слышно выдохнул: --Спасибо тебе, любимая моя жёнушка!—и лишь только после этого, наконец-то, полностью проснулся и, открыв ясные голубые глаза, доброжелательно заулыбался ей, тем-самым, молчаливо, позволяя жене пойти к стражникам и распорядиться о том, чтобы они отправлялись, незамедлительно на кухню и принесли завтрак в главные покои, куда юная Хасеки и отправилась, предварительно, почтительно поклонившись и пожелав мужу доброго дня. И вот, юная девушка уже, оказавшись, наконец, в залитом яркими золотыми солнечными лучами, мраморном коридоре, мягко подошла к, стоявшим возле дверей, ведущих в главные покои, молчаливым стражникам, одетым во всё красное, которые почтительно поклонились, весьма юной, но очень прекрасной, справедливой, не говоря уже о том, что добросердечной госпоже, приказавшей им одно: --Немедленно отправляйтесь на кухню и принесите завтрак для нашего Повелителя! Мы с ним будем завтракать вместе!—и, внимательно проследившей за тем, как один из них, мгновенно всё понял и, почтительно откланявшись Султанше, убежал выполнять её распоряжение, но, а, что, же касается самой девушки, она, выждав немного, одобрительно вздохнула и уже собралась, было вернуться к возлюбленному в главные покои, но оказалась окликнута старшей сестрой: --Санавбер!—позвала младшую сестру Михрибану-калфа, выйдя к ней из-за угла и немного пройдя по коридору, приблизилась к ней, но, придерживаясь дворцового церемониала, почтительно поклонилась, сохраняя, при этом, невыносимое душевное беспокойство о здоровье их Достопочтенного юного многострадального Султана, которое вечером подверглось вероломной угрозе, что заставило, обо всём догадавшуюся, проницательную Хасеки сдержано вздохнуть: --Значит, в гареме уже все обо всём знают, Михрибану?! Ну, Сюмбюль-ага, ничего не может умолчать!—что прозвучало с оттенком крайнего недовольства с искренним возмущением, заставившим молоденькую старшую гаремную калфу, застенчиво улыбнуться и, проявляя огромное любопытство, осведомиться: --Так, как себя чувствует наш Достопочтенный Повелитель, сестра? Надеюсь на то, что с ним всё хорошо?—чем заставила Санавбер, понимающе тяжело вздохнуть и, ничего не скрывая, миролюбиво ответить: --Можешь успокоить гарем, Михрибану! С Его Султанским Величеством уже всё хорошо. Для жизни со здоровьем, опасности нет, а он сам, постепенно идёт на поправку!—что прозвучало, скорее, как распоряжение, чем ответ, что оказалось хорошо услышано и понято Михрибану-калфой, которая почтительно поклонилась сестре и, не задавая больше никаких вопросов, внимательно проследила за тем, как та вместе о стражником, крайне бережно нёсшм в сильных руках медный поднос с, тщательно проверенным на наличие или отсутствие яда в нём, испускающим аппетитные ароматы, завтраком, вернулась в главные покои, что позволило Михрибану-калфе простоять так немного и незамедлительно уйти в гарем. Но, какого же было приятное удивление юной Санавбер, когда она, бесшумно войдя в главные покои, застала в них дражайшего возлюбленного, уже сидящим на парчовом покрывале, самолично накрыв им своё широкое, надёжно скрытое в густых плотных вуалях золотого и бардового балдахина, ложе, где Селим увлечённо читал какую-то, вероятно, очень интересную книгу, оперев её о колено, согнутой ноги, служащее ему в качестве подставки, при этом, другая его нога была выпрямленна и полностью расслабленна, что продлилось ровно до тех пор, пока юноша ни почув--ствовал, окутавшее его, словно мягким тёплым пледом, разыгрывающее ещё больший аппетит, пледом, вкусные ароматы, исходящие от, многочисленных блюд, раставляемых рабынями на низкий переносной круглый стол с ручками, благодаря чему, юноша умилённо вздохнул: --Еда!—и, мгновенно отложив книгу в сторону, чем вызвал беззаботную добродушную улыбку у дражайшей возлюбленной, бесшумно приблизившейся к нему и обменявшейся с ним пламенными долгими, как сама вечность, поцелуями. --Может, не стоит так торопиться с возвращением к государственным делам, Селим! Полежи ещё, а Искандер-бей заменит тебя в зале для заседания Дивана.—мудро и, крайне ненавязчиво посоветовала дражайшему возлюбленному Санавбер, ласково гладя его по румяным гладким щекам, вызвав у парня тихий понимающий вздох, с которым он ненадолго призадумался и, согласившись с мудрым советом жены, одобрительно кивнул и заключил: --Да, пожалуй, я так и поступлю.—ведь лёгкое недомогание со слабостью ещё не покидали парня, в связи с чем, он нехотя отстранился от возлюбленной, тем-самым позволяя ей, взять переносный столик в руки и, перенеся его к нему в постель, перети к их общему совместному завтраку, чем юная возлюбленная супружеская венценосная пара и занялась. --Нурбахар Хатун жива и уже вернулась в твой гарем, Селим. Она отделалась лёгкими ушибами.—не в силах больше скрывать от дражайшего возлюбленного истинную правду о его фаворитке, сообщила мужу главная Хасеки, словно, читая его тайные, скрытые под маской глубокой мрачной задумчивости, мысли, что вызвало у парня вздох искреннего облегчения, с которым он сам того, не ведая как, спросил: --А где сейчас находится моя Нурбахар?—что вызвало у юной Хасеки понимающий вздох, с которым она, хотя и испытывала острый укол невыносимой ревности, но, собравшись постепенно с мыслями, ответила: --В твоём гареме, а именно в покоях для фавориток. Девушку вернула туда наша дражайшая Валиде Хюррем Султан!—что оказалось, вполне достаточно для юного Падишаха, который вздохнул с огромным облегчением и, вновь увлёкся завтраком, отрешившись от всего мира, но чувствуя то, как невыносимо больно сейчас стало на душе у его дражайшей возлюбленной от их разговора о Нурбахар Хатун, начатый ею самой, за что уже саму себя корила, о чём свидетельствовал её измождённый печальный вздох, привлёкший к ней внимание юного Падишаха, заставив, незамедлительно прервать завтрак и, уделив внимание возлюбленной тем, что он ласково погладил девушку по румяным бархатистым щекам и заверил в том, что ему никто не нужен, кроме неё с детьми, закрепив слова жарким поцелуем в губы. Вот только возлюбленные венценосные юные супруги даже не догадывались о том, что на их многострадальную столицу обрушилась новая, очень страшная беда в виде очередной эпидемии чумы, принесённой венецианскими моряками, прибывшими в Стамбул на торговом судне и уже успев, заразить своих османских коллег по торговле, из-за чего те умирали прямо на улицах, падая замертво и распространяя эпидемию дальше, на что высокопоставленные власти уже не могли закрывать глаза. Так и юный Падишах, который за эти две недели полностью поправился после, перенесённого отравления, устроенного ему в хамаме персидскими лазутчиками, внедрёнными во дворец в качестве слуг и наложниц, одной из которых была непримиримая бунтарка Махпейкер Хатун, прикрываемая, вернувшейся из старого дворца, Мелексимой Султан, сделавшей белокурую рабыню фавориткой единственному сыну Шехзаде Осману, который подружился с правящим братом, найдя с ним общие интересы и темы для разговоров, что, одновременно: радовало обеих валиде, а с другой стороны—настораживало, ведь Хюррем с Мелексимой Султан, постоянно враждовали друг с другом ещё при жизни, ныне покойного Султана Сулеймана, а теперь продолжали при благополучном правлении его любимейшего сына Султана Селима, во что никак не вмешивались дражайшие Хасеки Санавбер, занимающаяся детьми и помогающая мужу в разрешении спорных государственных и гаремных вопросов, и фаворитка восемнадцатилетнего Падишаха Нурбахар Хатун, трепетно оберегающая саму себя от всех возможных опасностей по той лишь причине, что ходила на втором месяце беременности, в чём ей помогали Хасеки Санавбер Султан с Михрибану-калфой, за что девушка была им искренне благодарна. Благодаря чему, казалось, что дворец живёт в стороне от, бушующей в столице, страшной эпидемии, уносящей с каждым днём всё новые и новые жизни несчастных горожан, но это было, далеко не так, ведь юный Падишах ежедневно собирал в зале для заседаний своих: визирей, высокопоставленных сановников, представителей религиозный конфессий и воинских подразделений, с которыми активно обсуждал напряжённую эпидемиологическую ситуацию и тщательное разрабатывание плана по предотвращению возникновения новых очагов, не говоря уже о защите главного дворца с недопущением проникновения эпидемии в него тем, что строго-настрого запретили слугам выходить из него, а торговкам тканями и драгоценностями заходить в него, что придало ему невидимый облик самой настоящей непробиваемой крепости. А между тем, в этот прекрасный августовский солнечный тёплый день, когда на голубом ясном небосклоне не было ни единого, даже самого маленького облачка, находящаяся в своих просторных покоях, стены которых выполнены из синих растительных изразцов и разбавлены многочисленной золотой лепниной, украшающей комнату и дополняя её дорогими пёстрыми персидскими коврами с крупным рисунком, Мелексима Султан, которая сегодня была облачена в великолепное льдисто-синее парчовое, обшитое серебристым гипюром, платье, царственно восседала на парчовой тахте, утопая в золотых ярких солнечных лучах, согревающих её своим приятным теплом и, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, почему юная фаворитка Шехзаде Османа до сих пор не беременна, из-за чего и решила поговорить с наложницей, предварительно, приказав одной из калф, немедленно привести к ней Махпейкер Хатун. И вот, спустя, буквально несколько минут, юная девушка предстала перед светлыми проницательными очами молодой тридцатидвухлетней Мелексимы Султан в почтительном поклоне и, не смея, поднять на неё робких светлых глаз, при этом, хорошенькое личико девушки пылало смущением, но, постепенно собравшись с мыслями осторожно осведомилась: --Вы, уж великодушно простите меня за дерзость, госпожа, но позвольте узнать о том, чем я могу быть Вам полезна?—после чего робко замерла в смиренном ожидании внимания, которое последовало, незамедлительно тем, что Мелексима Султан одарила наложницу пристальным взглядом с доброжелательной улыбкой, во время чего сдержано вздохнула и произнесла с мрачной задумчивостью: --Да, вот пытаюсь понять одно, почему ты до сих пор не беременна, Махпейкер, ведь ты уже месяц как делишь ложе с Шехзаде Османом.—что заставило юную белокурую рабыню с негодованием переглянуться со, стоявшей рядом с ней, младшей калфой, словно мысленно спрашивая её: «Дильшах-калфа, неужели госпожа Мелексима Султан ничего не знает о том, что я до сих пор отношусь к общему гарему, а значит мне, как и другим рабыням, делящим ложе с Шехзаде Османом, строжайше запрещено иметь детей?»--что заставило молоденькую эфиопку-калфу, понимающе тяжело вздохнуть и заговорить с, терпеливо ожидающей объяснений от юной наложницы, Султаншей заместо самой Хатун: --Госпожа, но ведь рабыням, делящим ложе с Шехзаде Османом, запрещено иметь детей по той лишь простой причине, что они принадлежат к общему гарему.—что заставило Султаншу налиться пунцом от, переполнявшего её всю, праведного гнева, с которым она бросила на рабынь яростный взгляд и властным взмахом руки приказала им, немедленно уйти прочь, что те с рабской покорностью сделали, предварительно почтительно откланявшись, что позволило Мелексиме Султан выместить весь гнев на, рядом стоявшем низком круглом столике, с яростным криком, мгновенно перевернув его к верху ножками, после чего она, не теряя времени, отправилась в покои к Достопочтенной Валиде Хюррем Султан для того, чтобы хорошенько с ней разобраться и приказать не вмешиваться в личную жизнь её семьи. Женщины встретились у выхода из общей комнаты гарема при таких условиях, а именно тогда, когда Валиде Хюррем Султан вместе с дражайшей невесткой выходили из него после того, как проведали детей в покоях султанской, пока ещё единственной Хасеки и вот, они шли, о чём-то тихо душевно беседуя друг с другом и не обращая никакого внимания на, выстроившихся в линию в почтительном поклоне рабынь, но так продлилось не долго, всего лишь до тех пор, пока обеих Султанш дерзко ни окликнула, догнавшая их, Мелексима Султан: --Хюррем!—что прозвучало с оттенком явной раздражительности, заставив Валиде с её пятнадцатилетней невесткой, мгновенно переглянуться между собой, но, понимая одно, что последняя фаворитка покойного Падишаха от них так и не отстанет, Султанши остановились. --Да!—измождённо вздыхая, отозвалась огненоволосая молодая Валиде Султан, с царственной грацией, плавно обернувшись и с пренебрежением смотря на бывшую соперницу, которая стремительно подошла к ней и вместо того, чтобы засвидетельствовать им своё глубочайшее почтение, накинулась с обвинениями: --Хюррем, да кто ты такая для того, чтобы запрещать моему сыну Шехзаде Осману обзаводиться семьёй?! Совсем стыд потеряла!—чем очень сильно возмутила, стоявшую рядом с Валиде в смиренном молчании, Хасеки Санавбер Султан, вступившуюся в защиту дражайшей свекрови, незамедлительно: --Это как вы смеете разговаривать в столь непочтительном тоне с Валиде Султан, госпожа?! Находитесь здесь по Высочайшей милости нашего Достопочтенного Повелителя Султана Селим хана без году неделя, а уже права качаете!—что пришлось, очень сильно по душе Хюррем Султан, одарившей невестку доброжелательным взглядом и стакой же улыбкой, произнёсшей: --Отправляйся в покои к своему мужу, Санавбер. Он, наверное, уже вернулся из диванных покоев в свои покои.—благодаря чему, юная Хасеки всё поняла и, почтительно откланявшись, ушла, провожаемая молчаливым благодарственным взглядом молодой Валиде Хюррем Султан, которая выждала немного времени и, сдержано вздохнув, продолжила вести вразумительно-отрезвляющую беседу с глупой до-невозможности соперницей: --Я так понимаю, что ты совершенно забыла о том, что Шехзаде, которому запретили в мерах избежания с предотвращением возникновения политических заговоров отправиться в санджак в качестве управленца, не имеет права заводить детей от наложниц, так что смрись, Мелексима и возвращайся в свои покои! Пойми, эти законы установлены, вовсе не моим правящим сыном, а нашими великими предками для того, чтобы сохранить благополучие вместе со спокойствием в Империи!—смутно надеясь на взаимопонимание собеседницы, но та даже не собиралась сдавать боевых позиций, в связи с чем обижено надула соблазнительные пухлые губы и с тем же возмущением воскликнула: --Но это не справедливо! Почему твоему сыну можно всё, а моему нет!?—что вынудило мудрую Валиде понимающе вздохнуть: --Потому, что мой сын является Падишахом Османской Империи, а твой всего лишь Шехзаде!—и с царственной грацией продолжить путь в дворцовый сад, провожаемая ошарашенным взглядом Мелексимы Султан, впавшей в состояние эмоционального ступора, из которого её осторожно принялись выводить, до селе стоявшие немного в стороне в смиренном молчании, верные рабыни. Хюррем Султан не обманула дражайшую невестку, ведь её единственный горячо любимый сын Повелитель Османской Империи хан Хазретлери действительно уже вернулся в свои покои и теперь, полностью расслабившись, сидел на, обитой светлой парчой, софе из слоновой кости с сусальным золотом и смотрел на Босфор, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, ни пора ли ему, рискуя жизнью со здоровьем, выйти из дворца в город для того, чтобы лично увидеть, царящую там, катастрофическую ситуацию и выяснить каков ущерб, но воспоминания, вновь и вновь возвращали его мыслями в те далёкие времена полторагода тому назад, когда он ещё в титуле престолонаследника-регента, тоже во время свирепствования чумы, ежедневными выходами в народ довёл себя до заражения, которое едва ни стоило ему жизни, а всё благородные намерения с порывами, но, если тогда он мог запросто позволить себе подобные берассудства, прекрасно зная о том, что у Султанской Династии есть опора в лице его братьев Шехзаде Мустафы и Баязеда, то теперь нет. Братья с отцом мертвы, а он сам стал главой не только Империи, но и собственной семьи, а значит обязан поостеречься, в связи с чем, измождённо вздохнул, продолжая, с мрачной задумчивостью смотреть на зеркальные воды Босфора, не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, заходящего за линию горизонта, солнца, что продлилось ровно до тех пор, пока к нему на балкон ни вышла, слегка приподнимая пышную юбку шикарного атласного платья нежного голубого оттенка, обшитое серебристым гипюром и дополненное газом, юная главная Хасеки Санавбер Султан, красивое лицо которой сияло искренней доброжелательной улыбкой. --Селим, Повелитель моей души и сердца!—с огромной трепетной нежностью выдохнула она, что оказалось, хорошо услышано юношей, благодаря чему, он, сияя взаимной ласковой улыбкой, плавно встал с софы и с восторженными словами: --Милая моя жёнушка!—медленно подошёл к возлюбленной и, не говоря больше ни единого слова, заключил её в крепкие объятия, в которые она плавно вплыла, подобно грациозному лебедю, позволяя мужу, тем-самым, замкнуть их на её лебединой шее и приняться с искренним упоением, ласково погладить любимую по румяным бархатистым щекам, из-за чего её горячо любящее сердце учащённо забиться от, переполнявшего хрупкую, как китайский фарфор, нежную душу, возбуждения, с которым юная девушка, чуть слышно вздохнула и, заворожённо всматриваясь в глубокую бездну серо-голубых глаз любимого мужа, участливо произнесла: --Ты уж меня, конечно, прости, Селим, но у меня складывается такое ощущение, словно твоей душе что-то, или кто-то не даёт никакого покоя. Что случилось, любовь моя? Позволь мне, унять твои душевные муки!—чем вызвала понимающую горькую усмешку у царствующего возлюбленного, который, не говоря ни единого слова, плавно склонился над чувственными губами жены, замершей в смиренном ожидании пламенного поцелуя, которым, незамедлительно вознаградил её юный Падишах, с душевной доброжелательностью заключивший: --Позволяю, сердце моё! Я полностью отдаюсь на милость твоим заботливым рукам и нашей с тобой головокружительной любви!—после чего, вновь с неистовой головокружительной страстью воссоединился с юной возлюбленной в долгом, очень пламенном поцелуе, на который она ответила с искренней взаимностью и самозабвением, тем-самым, ласково поглаживая мужа по гладким румяным щекам, не обращая никакого внимания на, доносящуюся с берегов Босфора, приятную вечернюю прохладу, окутывающую их заботливым мягким покрывалом. И вот, благодаря тихому спокойному душевному разговору, возлюбленная юная венценосная чета не заметила того, как плавно сгустились сумерки, и стало постепенно темно по той лишь причине, что слуги зажгли в светильниках огонь, озаривший всё в просторных дворцовых помещениях лёгким медным мерцанием, что послужило для гаремной челяли сигналом к тому, что пора постепенно готовится к ужину и вечернему намазу, после которого все приступили к ужину. Так и юные Шехзаде Осман со своей белокурой красавицей фавориткой Махпейкер Хатун, которая, самолично принесла возлюбленному ужин и с его молчаливого одобрения принялась расставлять, аппетино пахнущие блюда на, уже заранее растелянную на низкий круглый стол, парчовую тёмную скатерть с золотой бахрамой-окантовкой, что сопровождалось тихим душевным, немного шутливым общением черноволосого юноши с наложницей, одетой в скромное шёлковое простенькое розовато-фиолетовое, обшитое гипюром, платье с шифоновыми рукавами. --Знаешь, Махпейкер, возможно, я сейчас скажу тебе глупость, но мне кажется, что скоро мой дражайший сводный брат-Повелитель даст позволение на то, чтобы я отправился в санджак управленцем, но это будет после того, как спадёт эпидемия чумы. Сегодня, Селим, ясно дал мне об этом знать после заседания Дивана, когда мы с ним остались совершенно, одни.—воодушевлённо поделился с наложницей юноша, ласково гладя её по бархатистым, залитым лёгким румянцем, щекам, что вызвало в девушке тихий трепетный вздох: --Это очень хорошо, Шехзаде! Значит, наш достопочтенный Повелитель вовсе не тиран, каковым его до сих пор считает Ваша дражайшая Валиде Мелексима Султан!—во время которого она, постепенно собралась с мыслями и, осторожно сев вместе с Шехзаде на соседнюю мягкую подушку с тёмной бархатной наволочкой, что послужило для парня в качестве моральной поддержки, за которую он с искренним пылом поблагодарил фаворитку тем, что пламенно поцеловал её в чувственные губы и заключил, самозабвенно продолжая, гладить девушку по румяным щекам и перебирая пальцами мягкий шёлк белокурых длинных волос, не говоря уже о том, что добровольно утопая в её ласковой бездне серо-голубых глаз: --Ты поедешь вместе со мной в качестве главной фаворитки, где у нас появятся дети, ставшие в последствие моральной поддержкой Династии и главной султанской семье, Махпейкер. Ничего! Мы потерпим. Дай, Аллах, эпидемия скоро спадёт. Тогда мы будем вольны в своей жизни.—что прозвучало для юной наложницы, подобно целительному бальзаму для души, благодаря чему, она смиренно вздохнула одно лишь слово: --Мы обязательно дождёмся благодатного дня нашего отбытия в санджак!—и, не говоря больше ни единого слова, воссоединилась с возлюбленным в долгом, очень пламенном поцелуе.. и лишь только после этого, принялась вместе с ним ужинать.