Через тернии в твой "рай".

А между тем, в своих скромных покоях, ничего не подозревающая о, царившем в гареме, хаосе, Нурбахар Хатун, которая сегодня была одета в шикарное шёлковое платье цвета тёмной морской зелени, обшитое серебристым гипюром, погружённая в романтические мысли о предстоящем свидании с Повелителем, стояла перед большим овальным зеркалом в золотой раме и наводила последний лоск очаровательному образу, что ни укрылось от внимания, бесшумно пришедшей к ней, Михрибану-калфы, красивое лицо которой выражало невыносимую тревогу, близкую к, постепенно нарастающей, панике, с которой юная калфа отчаянно боролась, но, собравшись с мыслями, хотя это и было, крайне нелегко, выдавила из себя доброжелательную улыбку, с коевой участливо спросила: --Уж ни к Повелителю ли ты собралась на свидание, Хатун?—чем вызвала у Нурбахар румянец, хорошо заметного, смущения, озарившее её хорошенькое личико и залившее его застенчивой улыбкой, с которой она, вновь мечтательно вздохнула и, ничего не скрывая от проницательной калфы, честно призналась: --Да, Михрибану-калфа! Я собираюсь нанести Его Султанскому Величеству визит для того, чтобы заствидетельствовать ему моё искреннее почтение! Только Михрибану совсем не разделила искренней радости юной икбаль, не говоря уже о том, что поспешила спустить её с небес на грешную землю отрезвляюще-вразумительными словами: --Даже думать об этом забудь, Хатун! Тебе, что, жить надоело?! Раз о себе не думаешь, то подумай, хотя бы о ребёнке у себя в животе! В гареме бунт! Подстрекаемые Мелексимой Султан, рабыни восстали и ушли в главные покои для того, чтобы поквитаться за тебя и Махпейкер Хатун с Их Султанскими Величествами! Не знаю даже того, живы они, или уже предстали перед Аллахом!—чем ввела ошеломлённую Нурбахар Хатун в эмоциональное состояние, близкое к шоку, во время которого та вся, мгновенно побледнела и сама не заметила того, как потеряно опустилась на, рядом стоявшую, софу, опустив хорошенькую златокудрую голову на руку и измождённо вздохнула: --О, милостивый Аллах! Пусть Их Султанские Величества Султан Селим и Хасеки Санавбер Султан спасутся, ведь они такие добросердечные и милостивые!—а в ясных глазах, мгновенно появились горькие слёзы невыносимого душевного отчаяния, которые юная девушка не могла больше сдерживать и дала волю, хорошо ощущая то, как внутри у неё всё сжалось от, леденящего ужаса, что ни укрылось от внимания юной калфы, мгновенно подозвавшей к беременной икбаль её рабынь, приказав им, незамедлительно заняться тем, чтобы успокоить их госпожу, чем те и занялись, тоже не веря в то, что наложницы осмелились на то, чтобы поднять бунт и пойти в главные покои для того, чтобы жестоко расправиться с правящей четой, считая это святотатством и государственной изменой, караемой одним лишь способом—удушением и утоплением в Босфоре. Но, а несколькими минутами ранее в своих великолепных покоях никак не спалось Шехзаде Осману, который проснулся из-за, раздающегося в коридоре, шума в виде многочисленных женских голосов, коевые, подобно, бурлящему яростному потоку, разлилось и превратилось в реку, уничтожающую всё на своём пути, в связи с чем, юноша внезапно сел на постели и внимательно принялся вслушиваться в голоса, почувствовав неладное, благодаря чему, он решительно встал и, стремительно подойдя к двери, взялся за позолоченную ручку деревянной створки и, слегка приоткрыв её, пристально всмотрелся вдаль и увидел толпу рабынь с горящими факелами в руках, держащих путь в направлении главных покоев, что напрягло парня ещё больше, ведь это означало, что рабыни идут к его правящему брату Султану Селиму. Только зачем? Что они задумали? «О, милостивый Аллах! Они собираются жестоко рассправиться с Селимом и с его дражайшей Хасеки Санавбер!»--пронеслось в голове у юноши, в связи с чем, его прошиб мгновенный озноб, благодаря чему он судорожно сглотнул, не в силах поверить в то, что рисует его воображение, заставляющее, учащённо биться в мужественной мускулистой груди трепетное сердце, а хрупкую душу сковал невыносимый ужас, непозволяющий ему, сдвинуться с места, не говоря уже о том, что закричать, напоминая собой, кошмарный реалистичный сон, что продлилось ровно до тех пор, пока в его голове ни промелькнуло воспоминание о дневном душевном разговоре с дражайшей валиде, которая вскользь упомянула ему о том, что этой ночью юная правящая чета отправится к предкам в вечное и невозвратимое путешествие. Конечно, тогда Осман не поверил матери и даже отшутился, но сейчас… В связи с чем, парень, мгновенно схватил парчовый халат с софы и, накинув его на шёлковую пижаму, стремительно выбежал из покоев и отправился к матери для того, чтобы угрозами заставить её, остановить бунт в гареме, тем-самым, спасая жизни глупых рабынь, которые завтра, непременно будут допрошены с пристрастием, но, а затем казнены, для чего Осману пришлось пройти по затемнённому коридору, затем преодолеть просторную общую гаремную комнату, где забилась в угол перепуганная вторая половина гарема, отказавшаяся от свершения святотатства, а теперь сидела в углу и горько плакала и, преодолев её, парень поднялся на этаж для женской половины султанской семьи, где, пройдя немного по коридору, пришёл в покои к дражайшей Валиде. Она, облачённая в торжественное парчовое чёрное платье, отороченное соболем, царственно восседала на тахте, погружённая в радостное ожидание благодатного известия о трагической гибели юной правящей четы, но вместо него в её покои ворвался разъярённый Шехзаде Осман с угрожающими высказываниями: --Немедленно остановите своих рабынь от свершения страшного греха вероломного убийства моего дражайшего брата с его беременной Хасеки, Валиде! Вам, что жить надоело?! Неужели Вы не понимаете, что Вас казнят за это! Только в ответ юноше была лишь безразличная ухмылка его матери, произнёсшей лишь одно: --Да, успокойся ты уже, мой бесстрашный лев! Твой брат Султан Селим вместе со своей русинкой, наверное, уже мертвы! Наберись терпения, ибо тебе утром предстоит взойти на трон Великих Османов!—из чего парень понял, что разговаривать с, обезумевшей от непреодолимой жаждывласти, матерью бесполезно, в связи с чем, он измождённо взвыл, подобно тяжело раненому волку и, обхватив голову сильными руками, потеряно опустился в, рядом стоявшую, софу. Вот только юноша напрасно переживал так сильно, ведь, в эту самую минуту, и к его глубочайшей радости, чудом выжившему после неудачного приземления на камни, юному Падишаху не долго суждено было лежать в кустах и ждать безопасного момента для того, чтобы выбраться из своего надёжного убежища, хотя он ещё отчётливо слышал, доносящиеся с балкона главных покоев ошалелые голоса рабынь, внимательно вглядывающихся в непроглядную ночную мглу, но ничего не смогли там разглядеть. --Девочки, если Повелитель выжил, упав с балкона, значит, нам необходимо готовиться к массовым допросам и казням!—заключила одна из наложниц, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, прогуливающийся по дворцовому саду, Шехзаде Баязед случайно услышал тихие стоны своего старшего брата, доносящиеся откудато из кустов, что очень сильно насторожило парня, заставив, мгновенно выйти из глубокой мрачной задумчивости и приняться, внимательно осматриваться по сторонам в поисках брата, ощущая, при этом, невыносимое беспокойство, благодаря чему, его бунтующее разгорячённое сердце, учащённо забилось в мужественной мускулистой груди. --Селим! Где, ты? я не могу тебя, найти!—звал он в тишину с непроглядной тьмой, внимательно вслушиваясь в ночные звуки, что продлилось до тех пор, пока, наконец-то ни услышал, вновь тихий стон: --Я здесь, Баязед! Помоги мне!—благодаря чему юный Шехзаде, каким-то внутренним чутьём, наконец-то, понял, откуда доносится голос брата, из-за чего стремительно побежал туда и не ошибся. Его дражайший старший брат действительно находился за одним из кустов густой цветочной аллеи, лежащий на зелёном шелковистом травяном ковре, распластавшись и превозмогая невыносимую боль во всём теле, из-за чего несколько раз терял сознание, да и сейчас находился в предобморочном состоянии и весь бледный, что заставило юного Шехзаде мгновенно склониться над братом и попытаться выяснить у него о том, что случилось, ведь не спроста, же Селим спрыгнул с балкона своих покоев. Он, же не самоубийца. Да и ещё час тому назад мило проводил время с дражайшей женой, ужиная в её приятном обществе. --Селим, ради Аллаха, скажи мне, что случилось? Почему ты оказался здесь?—осторожно расспрашивал брата юноша, не позволяя ему, опять потерять сознание, при этом, слегка придерживая его за мужественную мускулистую спину, из-за чего юный Падишах через силу открыл, затуманенные пеленой, серо-голубые глаза и, теряя сознание от невыносимой боли во всём теле, произнёс: --Бунт… В гареме случился бунт… Рабыни пришли в мои покои для того, чтобы убить меня с Санавбер…--и отключился, что ввело Шехзаде Баязеда в состояние, близкое к панике из-за невыносимого беспокойства за золовку, которая, вполне возможно была уже мертва, из-за чего его ясные серые глаза, мгновенно налились кровью от, переполняющего трепетную душу, праведного гнева с жаждой беспощадной расправы, в связи с чем, он осторожно растормошил брата и помог ему подняться с травы на ноги, которые Селиму казалось, что налились свинцом, крайне бережно повёл его в дворцовый лазарет, где ему должны были оказать помощь, в чём парней сопровождали стражники, возглавляемые Искандером-беем, который, несколько раз порывался подхватить своего юного воспитанника на руки, благо комплекция позволяет, но сам Селим был непреклонен и постоянно отговаривался: --Я, что, маленькое дитя для того, чтобы вы меня на руках таскали, Искандер-бей! Не позорьте меня перед стражниками, пожалуйста.—заливаясь, при этом, румянцем смущения на болезненно-бледном лице. Но, а спустя несколько минут после того, как главный дворцовый медик, крайне бережно втёр в места ушиба юному Повелителю быстро заживляющую мазь и напоил исцеляющим, восстанавливающим силы, зельем, Селим, поговорив немного с лекарем, узнал, что Хасеки Санавбер находится в своих покоях под бдительным наблюдением акушерок, благодаря чему, вздохнул с огромным облегчением, успокоенный тем, что его дражайшая возлюбленная жива, о чём свидетельствовали блестящие от радостных слёз, готовых в любую минуту, скатиться по румяным щекам тонкими прозрачными ручьями, серо-голубые глаза, не говоря уже об, учащённо заколотившемся в мускулистой мужественной груди и горячо любящем, сердце, из-за чего юноша, не слушая больше ни одного предостерегающего слова главного дворцового лекаря, решительно встал с кушетки, где сидел всё это врем и стремительно помчался в покои к возлюбленной, окрылённый их неистовыми трепетными чувствами и, совершенно не заметил того, как преодолев всё расстояние, ворвался в покои главной Хасеки в тот самый момент, когда её тщательно осматривали акушерки, о чём-то между собой с тревожными лицами переговариваясь, что продлилось ровно до тех пор, пока одна из них ни заметила присутствия в роскошных покоях юного Повелителя, которому она почтительно поклонилась, смиренно ожидая его расспросов, которые последовали незамедлительно: --Как себя чувствует главная Хасеки и наш с ней малыш?—что вызвало у акушерки понимающий тяжёлый вздох, с которым она, ничего не скрывая, доложила: --У Султанши едва не случился выкидыш из-за обильного кровотечения, вызванного, недавно перенесённым нападением и жестоким избиением, Повелитель! Конечно, угроза ещё существует, поэтому ей необходимо больше отдыхать и пить те лекарства, которые мы ей изготовим и, желательно, хотя бы пару дней, пролежать в постели.—после чего, понимая, что юная возлюбленная венценосная чета, вероятно, очень сильно хочет побыть наедине друг с другом, почтительно откланялась и вместе со своими помощницами, незамедлительно ушла из покоев, провожаемая благодарственным взглядом юного Падишаха, который, выждав немного, стремительно подошёл к, лежащей в постели, дражайшей возлюбленной, которая уже была облачена в чистую шёлковую белоснежную ночную рубашку с воздушным рукавом с плотной монжетой на запястье, при этом, девушка, вовсе не спала, а просто лежала, облокотив златокудрую голову на мягкую подушку и плотно закрыв ясные голубые глаза с густыми, слегка подрагивающими, золотистыми шелковистыми ресницами, при этом, чувственные алые губы были слегка приоткрыты, словно призывая возлюбленного к неистовым, очень жарким поцелуям, не говоря уже о плавно вздымающейся и опускающейся при ровном дыхании, пышной упругой приподнятой груди, перед чем правящий юноша не устоял и с пламенным восклицанием: --Любимая моя Санавбер!—стремительно подошёл к жене и, заключив её в заботливые объятия, воссоединился в жарком бесконечном поцелуе, на который девушка ответила с взаимностью, успев, выдохнуть имя возлюбленного: --Селим! Любовь моя!—и слегка присесть на постели, прекрасно зная о том, что за дверью в коридоре ожидает дражайшего брата её шурин Шехзаде Баязед для того, что им вместе пойти к их Валиде, с целью успокоить её и заверить в том, что с ними со всеми, всё уже хорошо. А между тем, безмятежный сон, ни о чём не подозревающей, Хюррем Султан неожиданно прервался тем, что в них вбежал, перепуганный до смерти, Сюмбюль-ага, внезапное появление которого, как раз-таки и разбудило Великую Валиде, заставив её, мгновенно проснуться и, открыв ещё полусонные изумрудные глаза, собраться с мыслями и, сев на широком ложе, с недовольной гримассой пристально уставиться на преданного, переминающегося с ноги на ногу, слугу и раздражительно спросить: --Что случилось, Сюмбюль? Почему ты разбудил меня?—чем заставила главного гаремного евнуха ошалело уставиться на неё и, чуть не плача ответить: --Беда случилась, госпожа! Рабыни, да будь они тысячу раз прокляты, восстали против нашего Повелителя и отправились в главные покои, намереваясь, жестоко расправиться с ним и Хасеки Санавбер за то, что они уличили негодницу Махпейкер Хатун в воровстве и приказали продать на невольничьем рынке сегодня днём, вернее, это сделала Хасеки Санавбер с молчаливого одобрения Повелителя!—что мгновенно развеяло у мудрой Валиде Султан весь сон, что подействовало на неё так, словно на неё вылили ушат ледяной воды, в связи с чем, она мгновенно встрепенулась и ошалело воскликнула: --Что! Да, как эти подлые предательницы посмели покуситься на жизнь Султана с его Хасеки! Совсем стыд потеряли!—и, выдержав небольшую короткую паузу лишь для того, чтобы немного успокоиться и перевести дух, для чего ей пришлось выпить прохладной воды из медного кубка, которую ей заботливо подала верная Гюлесен Хатун, лично прислуживающая Валиде в её покоях, где и жила весь этот месяц, после чего уже более спокойно приказала тоном, не терпящим никаких возражений: --Немедленно собери всех аг с калфами и бросьте всех этих предательниц в мешки со змеями и утопите в Босфоре без разбора! Никого не жалейте из наложниц!—что оказалось понято кизляром-агой, почтительно откланявшемуся валиде и, пятясь подошедшему к двери и открыв створки, молча покинул её роскошные покои, пропуская во внутрь обоих её сыновей Султана Селима и заботливо поддерживающего его, Шехзаде Баязеда, прекрасно понимающего то, что из-за недавнего вынужденного прыжка с балкона главных покоев, правящему брату сложно ходить, так как он сильно ушибся, но, благодаря главному дворцовому лекарю, напоившему Селима исцеляющими и обезболивающими зельями, юноша смог встать на ноги и дойти до Валиде с целью её успокоить, чем он вместе с братом и занялся, предварительно почтительно ей поклонившись и пожелав доброго остатка ночи. --Да, какое там доюрой ночи, дети, когда у нас в гареме творится чёрти что!—небрежно отмахнувшись, с горькой усмешкой заметила Валиде Хюррем Султан, уже царственно восседающая на своей постели в шёлковом серебристом халате-кимоно с растительным крупным рисунком, чем заставила обоих юношей понимающе переглянуться и измождённо вздохнуть. --Валиде, хватит уже о тех предательницах! Лучше бы поинтересовались о том, почему мой правящий брат пришёл к вам, хромая и поддердиваемый мною, не говоря уже о том, как себя чувствует его дражайшая Хасеки Санавбер, которая из-за этих тварей едва не потеряла своего ещё нерождённого малыша и теперь лежит в своих покоях, напоённая целебными лекарствами.—обличительно заговорил с матерью Шехзаде Баязед, которому совершенно не понравилось выражение полного безразличия со стороны матери по отношению к юной правящей чете, чем мгновенно вызвал у Хюррем Султан справедливые угрызения совести, с которыми она печально вздохнула и заключила: --Ну, ничего! Время излечит все раны! Главное, что вы все живы! А Санавбер—здоровая девочка, и сможет ещё подарить династии здоровых детишек вместе с тем, которого, хвала Аллаху, удалось сохранить, один из которых, непременно займёт трон со временем. Утром проведаю мою дражайшую невестку! —из чего юноши сделали для себя неутешительный вывод в том, что их дражайшая Валиде, ещё не совсем отошла от, пережитого шока, вызванного известием от кизляра-аги о бунте в гареме, в связи с чем печально вздохнули и, почтительно откланявшись, ушли. А между тем, в гареме проходили массовые дознания и казни, благодаря чему, аги с калфами, возглавляемые Искандером-беем даже не заметили того, как наступило раннее утро, яркие золотые солнечные лучи которогопроникали во все просторные помещения великолепного главного дворца, где никто так и не спал, за исключением Султанской семьи и беременной икбаль юного Падишаха. Да и Великая Валиде Хюррем Султан, тоже ни разу не сомкнула глаз за всю ночь, а всё из-за того, что тревожные мысли о том, что проклятущая Мелексима Султан из непреодолимого желания, уничтожить всю её семью и усадить на трон своего Шехзаде Османа может, запросто выкинуть ещё, куда более жестокий демарш, чем вечерний бунт в гареме, не давали никакого покоя рыжеволосой Валиде, пришедшей к выводу о том, что для спокойствия молодой султанской семьи необходимо заслать в гарем к юному Шехзаде такую наложницу, которая станет не только её глазами и ушами, но и ангелом смерти для Мелексимы с Османом, при этом, так и не попав им под подозрение, о чём ещё ночью переговорила с другим своим верным агой по имени Гюль, которого вернула в главный гарем ещё в прошлом месяце с несколькими новыми рабынями, купленными и воспитанными там ещё полгода тому назад и вот, после проведённого им тщательного отбора, ага пришёл в покои к валиде с первыми солнечными лучами и, доброжелательно пожелав госпоже доброго дня, любезно представив ей одну из рабынь, шестнадцатилетнюю Кёсем Хатун, знатную гречанку с острова Кефалония, обладающую весьма незаурядной, но по-своему привлекательной внешностью с тёмными коричневыми густыми распущенными волосами и выразительными серыми глазами со светлой кожей и чувственными розоватыми губами, одетую в простенькое шёлковое яркое розовое платье. --Девушка попала к нам ещё тогда, когда ей только исполнилось одиннадцать лет при таких обстоятельствах, как: пираты напали на корабль, на котором она плыла в Афины к родственникам вместе с родителями. Всех убили, но её оставили в живых и продали в старый дворец совсем измождённую и почти мёртвую, но девочка выжила и постепенно пришла в себя и хорошо всему обучилась. Она очень покладистая на вид, но на самом деле, очень хваткая, амбициозная и ни перед чем не остановится, пока не добьётся желаемой цели.—заключил своё душевный рассказ Гюль-ага, что пришлось, сильно по душе мудрой валиде, искренне сожалеющей о том, какой ужас пришлось пережить несчастной девушке перед попаданием в гарем, в связи с чем, Хюррем Султан сочувственно вздохнула и одарила наложницу искренней доброжелательной улыбкой, чем заставила юницу залиться румянцем смущения, из-за чего та застенчиво потупила взор и скромно улыбнулась, позволив Валиде, отдать распоряжение верному евнуху о том, чтобы он, сейчас всё объяснил Кёсем и, подключив к прислуживанию, познакомил с Гюлесен Хатун, которая уже занималась приборкой в покоях Султанши-Султанш. --Ну, а я пойду проведаю нашего Повелителя в покоях его Хасеки! Надеюсь, они уже проснулись.—с тяжёлым вздохом заключила Валиде Хюррем Султан, царственно поднявшись с парчовой тахты у окна, где ещё пару минут тому назад сидела, погружённая в глубокий мрак задумчивости после общения с Кёсем Хатун и с царственной грацией вышла из покоев, оставляя, выбранную ей, рабыню на попечение Гюля-аги, который всё понял и занялся поучительным инструктажом, который юная рабыня впитывала, как губка, внимательно вслушиваясь в каждое, произнесённое, слово, мысленно анализируя все «за» и «против». Но, а после, когда юная девушка стояла у входа в роскошные покои Валиде Султан, о чём-то душевно беседуя с преданной Фахрие-калфой, немного грубоватой и мужеподобной молодой женщтной, к ним стремительно подошла Нурбахар Хатун, которая так и не смогла ни разу ночью сомкнуть глаз, а всё из-за, переполняющего её трепетную душу, невыносимого беспокойства за жизнь Повелителя, еле дождалась момента, когда наступило утро, примчалась к покоям Валиде Султан, смутно надеясь на то, что та, возможно знает обо всём, что случилось с правящим сыном и всё, ли у него хорошо, но какого, же было удивление юной беременной икбаль, когда у неё на пути встало несколько охранниц вместе с Кёсем Хатун, которая почтительно поклонилась ей и, доброжелательно улыбаясь, любезно произнесла: --Простите, госпожа, но вы не сможете пройти во внутрь, так как наша Достопочтенная Валиде не примет вас.—хотя и внимательно углядела то, что беременная султанская фаворитка находится в ужасном эмоциональном состоянии и готова в любую минуту заплакать, о чём свидетельствовали её блестящие от горьких слёз, покрасневшие от бессонной ночи, проведённой в слезах, опухшие светлые глаза, что заставило Кёсем сочувственно вздохнуть. --Ну, как вы не понимаете, что я места себе не нахожу от беспокойства за жизнь нашего Падишаха! Умоляю, скажите мне, хотя бы вы: жив он или мёртв уже! Не мучайте меня ещё больше!—не в силах больше сдерживать себя, взмолилась юная фаворитка, готовая даже на то, чтобы встать перед ними на колени и продолжать умолять о том, чтобы они сказали ей правду, из-за чего, уже изрядно уставшая от столь внезапного прихода наложницы, Фахрие-калфа сдержано вздохнула и произнесла, отрезвляюще резко: --Тебе, же сказали, Хатун, о том, что Валиде не принимает никого, так как её нет в покоях! Она ушла в покои к своей невестке Хасеки Санавбер Султан для того, чтобы проведать её вместе с нашим Повелителем! Поэтому возвращайся в свои покои и отдыхай! Тебе вредно волноваться! С Повелителем всё хорошо. Он жив и здоров, хотя и отделался небольшими ушибами с растяжениями!—что прозвучало, подобно болезненной пощёчине, но постепенно успокоившей юную икбаль тем, что она услышала о том, что не давало ей никакого покоя, а значит, со спокойной душой могла возвращаться в свои покои, что она и сделала, предварительно вздохнув с огромным облегчением и чувствуя то, как с её души упал огромный непосильный груз невыносимого душевного переживания за жизнь дражайшего возлюбленного, что оказалось хорошо понято Кёсем Хатун, проводившей султанскую фаворитку добросердечным взглядом с тяжёлым вздохом. Фахрие-калфа оказалась права в том, что валиде Хюррем Султан вместе с единственной дочерью Михримах пришли в покои к невестке в тот самый момент, когда юная возлюбленная пара, уже успевшая, привести себя в благопристойный вид, сидела на парчовом тёмном покрывале широкого ложа, держась за руки и с огромной нежностью смотря друг на друга и о чём-то тихо душевно беседовали, из-за чего, казалось, словно и не было никакого гаремного бунта с последующими: покушениями, жестоким избиением и неудачным приземлением после прыжка с балкона, иначе возлюбленные бы сейчас ни выглядели столь бодро, а их лица ни сияли бы здоровым румянцем, что искренне порадовало обеих Султанш, заставив их, одобрительно переглянуться между собой. --Как же приятно видеть то, что у вас, снова всё хорошо, дорогой братец!—с оттенком лёгкого юмора произнесла Султанша луны и солнца, чем привлекла к себе внимание юной возлюбленной пары, заставив их, незамедлительно прервать душевный разговор и, мгновенно встав с широкого ложа, приветственно поклониться дражайшей валиде, которая, как и её единственная дочь, доброжелательно им улыбнулась. --Михримах, ты засмущала своего брата с нашей невесткой.—легонько пожюрив дочь, шутливо произнесла Великая Валиде Хюррем Султан, чем заставила юношу с его девушкой застенчиво переглянуться между собой и скромно улыбнуться друг другу, после чего Селим постепенно собрался с мыслями и высказал их с милой Санавбер общее мнение: --Мы с моей дражайшей Хасеки искренне благодарны Вам за ваше беспокойство о нашем здоровье, но вы можете быть, отныне спокойны. Мы себя хорошо чувствуем.—что поддержалось грациозным кивком золотоволосой хорошенькой головы юной Хасеки, успевшей ощутить в доброжелательных словах любимого мужа оттенок, хорошо уловимой раздражительности с пренебрежением и явным презрением, в связи с чем, девушка легонько сжала его руку в своей руке и мысленно попросила: «Не стоит проявлять враждебность в отношении к нашей Валиде с твоим братом и сестрой, Селим! Их поддержка нам нужна, как воздух. Пусть они не будут знать о наших истинных чувствах!»—чем вызвала у юного Падишаха понимающий вздох: --Хорошо, сердце моё! Я сделаю так, как ты мне советуешь!—что ни укрылось от музыкального слуха его Достопочтенной Валиде Султан, одарившей сына с невесткой доброжелательной улыбкой, с которой одобрительно заключила: --Ну, вот и славно!—и, не говоря ни единого слова больше, царственно развернулась и ушла вместе с дочерью, обдавая юную правящюю пару приятным прохладным дуновением и провожаемые их пристальным взглядом, полным искренней настороженности с недоверием. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, проходящие по мраморному дворцовому, залитому яркими солнечными лучами, коридору, Шехзаде Баязед с Джихангиром о чём-то весело между собой разговаривали, обмениваясь между собой лёгкими добродушными шутками, о чём свидетельствовал их, разносящийся по всему пространству, беззаботный звонкий смех, который, словно весенний кристально чистый ручеёк, разливался повсюду, что продлилось до тех пор, пока к ним на встречу ни вышла Гюлесен Хатун, ничего не видящая из-за высокой стопки с одеялами и чистым постельным бельём, которое она взяла из прачечной по распоряжению ункяр-калфы и теперь несла в общую комнату для того, чтобы сменить его, а грязное унести в прачечную, но из-за того, что девушка ничего не смогла увидеть впереди себя, она внезапно оступилась и, рухнув прямо на каменный холодный пол вместе с бельём и одеялами, распластавшись прямо на него, что смягчило падение и предостерегло её от ушибов с растяжениями. --Вот недотёпа! Сколько тебе будет говорено о том, чтобы ты смотрела под ноги! Вот, что значит родилась и выросла белоручкой!—с упрёком накинулся на девушку, выбежавший к ней на встречу из общей комнаты, кизляр-ага Сюмбюль, вознамерившийся, продолжить поучительную тираду, как, в эту самую минуту, на защиту, залившейся румянцем смущения, девушке вступился Шехзаде Баязед, мгновенно подошедший к ней для того, чтобы помочь ей, собрать с пола, разбросанное хаотично бельё с тёплыми одеялами: --А ты, Сюмбюль-ага, смог бы смотреть себе под ноги, когда нёс бы в руках такую гору белья? Конечно, же нет! Вот и нечего ругать девушку!—чем ввёл главного гаремного агу в состояние лёгкой ошалелости, во время которой он вспомнил наставления валиде Хюррем Султан, которая посоветовала ему не вмешиваться в развитие вместе с сближением её среднего сына с Гюлесен Хатун, в связи с чем он, незамедлительно поспешил ретироваться, размениваясь на уступчивые оправдания: --Ну, что вы, Шехзаде! Это я сказал всего лишь для того, чтобы наложница, особо не расслаблялась, ведь, пусть она и прислуживает Вашей достопочтенной матушке, но это не даёт ей повода забывать о том, что она обычная гедиклис!—что заставило юную девушку, мгновенно почтительно поклониться обоим юношам и, принеся искреннее извинение им за свою нерасторопность, смущённая ещё больше, взяла из их рук гору белья и с их молчаливого одобрения, наконец, прошла в общую гаремную комнату, провожаемая заинтересованным взглядом юных Шехзаде, чувствуя себя до сих пор, крайне непросто и скованно, мысленно пытаясь разгадать то, кто из них является Шехзаде Баязедом, признаваясь себе в том, что ей больше пришёлся по душе тот, который без горба, выглядевший, очень решительным, отважным и неукротимым, как буйный ветер в поле и в степи, мужественный красавец-богатырь с чувственными губами и серыми пронзительными глазами, от мыслей о котором, её сердце продолжало учащённо биться в груди, а лицо пылать от смущения, что Гюлесен никак не могла унять, благодаря чему, её губы расплылись в предательской мечтательной улыбке. Только это её мечтательное душевное состояние продлилось не долго из-за того, что она внезапно вспомнила о том, что Михримах Султан через ункяр-калфу приказала ей прийти к ней в покои после того, как она освободится с уборкой в общей комнате, в связи с чем, юная девушка не захотела томить госпожу длительным ожиданием и пришла к ней в покои в тот самый момент, когда Султанша солнца и луны, царственно восседая на парчовой тахте, о чём-то беседовала с беременной фавориткой Шехзаде Баязеда, белокурой красавицей с, полными невыносимой душевной печалью, карими глазами, красными и влажными от недавних горьких слёз, которые готовы были вновь стечь тонкими прозрачными ручьями по её румяным бархатистым щекам, что совершенно не трогало молодую светловолосую госпожу, которая, сохраняя всё то, же прежнее хладнокровие с безразличием, презрительно фыркнула: --Ты мне ещё указывать будешь о том, кого мне класть к моему брату в постель, Хатун?! Кто ты такая?! Всего лишь фаворитка, к которой мой брат Шехзаде Баязед полностью остыл и общается лишь из-за того, что ты носишь под сердцем его ребёнка! Знай своё место, иначе, когда родишь моего племянника, его у тебя заберут и отдадут кормилице, а ты вернёшься обратно во дворец Плача!—смутно, надеясь на то, чтобы привести её в чувства, что прозвучало для наложницы, как самая болезненная, но отрезвляющая звонкая пощёчина, заставившая её, мгновенно опомниться и, громко всхлипнув, бросить ненавидящий взгляд на, стоявшую в смиренном молчании и немного в стороне, Гюлесен Хатун, не смевшую, поднять светлый взгляд на обеих госпожей, чувствуя себя, при этом, крайне неуютно, даже скверно, что ни укрылось от внимания Луноликой Султанши, одарившей подопечную искренней доброжелательной улыбкой, с которой хладнокровно приказала: --Возвращайся в свои покои, Фатьма, и находись в них до тех пор, пока я вместе с Валиде не позволим тебе выйти из них!—и, внимательно проследила за тем, как та, покорно признав поражение, почтительно откланялась и ушла, прочь, предварительно, как бы спецально толкнув Гюлесен Хатун, успевшей лишь недоумённо ойкнуть, но промолчать в ответ, а всё из-за того, что не захотела быть подобной Фатьме Хатун, ревнивой собственнице, от которой уже устали все в султанской семье, но вот только юной наложнице пришлось выйти из глубокого мрака задумчивости из-за того, что, в эту самую минуту, её вниманием завладела Михримах Султан, принявшаяся, доброжелательно беседовать со своей подопечной о своём брате Шехзаде Баязеде, в чём юная наложница, хотя и продолжала скромничать и смущаться, но проводила активное участие. Но, а немного позднее, когда Гюлесен Хатун, воодушевлённая наставленческим разговором с Михримах Султан, покинула её великолепные покои и направилась в общую комнату для того, чтобы узнать от кизляра-аги о том, ни нужна ли она там, её перехватила Михрибану-калфа, которая со словами, не терпящими никаких возражений: --Повелитель возвращается в главные покои из покоев Хасеки Санавбер, но для того, чтобы он смог туда въехать обратно, в главных покоях необходимо прибраться!—после чего и, не говоря ни единого слова, повела, погружённую в глубокую мрачную задумчивость, наложницу в мужскую часть дворца Топкапы, делая вид, что ей абсолютно всё равно до её задумчивости, что продлилось до тех пор, пока Гюлесен Хатун ни привлекла к себе внимание калфы благоразумными словами: --Михрибану-калфа, но мне запрещено идти в покои к Повелителю, так как Валиде определила меня в гарем к Шехзаде Баязеду!—что оказалось встречено язвительным фырканьем калфы: --А тебя никто в постель к Повелителю и не собирается укладывать, Хатун! Нужна ты ему, когда у него есть красавицы Хасеки Санавбер и икбаль Нурбахар!—и, не говоря больше ни единого слова, наконец, молча ввела рабыню в главные покои, где уже во всю, помимо неё занимались приведением их в респектабельный вид, другие рабыни, в связи с чем время для них потекло незаметно. И вот, пока рабыни продолжали заниматься приборкой, в свои покои из павильона для собрания Священного Дивана вернулся юный Падишах, внимание которого, мгновенно привлекла хорошенькая золотоволосая и голубоглазая шестнадцатилетняя русская рабыня с чувственными алыми губами, пышными упругими бёдрами с грудью, со стройной фигурой и ногами, как у газели, надёжно скрытыми под простеньким шёлковым серым платьем с розовым шифоном и голубой органзой, из-за чего юноша сдержано вздохнул и спросил, обращаясь к наложнице: --Как твоё имя, Хатун? Откуда ты взялась, здесь?—чем привлёк к себе её внимание, заставив, мгновенно выйти из глубокого забытья и почтительно поклониться, хорошо ощущая то, как трепетное сердце учащённо забилось в соблазнительной груди, напоминая собой, по неосторожности попавшую в силки, испуганную маленькую птичку, но, понимая, что ей лучше не заставлять, пристально и с огромным интересом рассматривающего её, Падишаха ждать, судорожно сглотнула, хорошо ощущая то, как пылает от смущения лицо, и собралась уже было ответить, но вместо неё это сделала, вовремя вошедшая в покои к горячо любимому мужу, Хасеки Санавбер, красивое лицо которой озарялось счастливой улыбкой: --Это Гюлесен Хатун—гёзде Шехзаде Баязеда, Селим! Михрибану-калфа прислала её к тебе в покои для того, чтобы она, как и другие рабыни привела их в благопристойный вид после вчерашнего бунта. Она приехала из Московии и является представительницей знатного боярского рода Шуйские. Я рассказывала тебе вчера о ней. Неужели, ты забыл?—что заставило парня, мгновенно ретироваться, не говоря уже о том, что стушеваться и почувствовать себя, крайне неловко от понимания того, что он, едва ни попытался уложить к себе в постель женщину дражайшего среднего брата, тем-самым разбив сердце не только ему, но и горячо любимой жене, которой живёт и дышит, из-за чего измождённо вздохнул и, опустившись на, рядом стоявшую софу, налил себе из медного кувшина прохладную воду в серебряный кубок, отрешённо приказал: --Можешь возвращаться в гарем, Хатун!—благодаря чему, юная наложница вздохнула с огромным облегчением и, почтительно откланявшись правящей чете, стремительно убежала, прочь из главных покоев, провожаемая их задумчивым и по-прежнему, очень мрачным взглядом, во время чего они терпеливо дождались момента, когда за её изящной спиной закрылись створки двери и вздохнули с огромным облегчением. По крайней мере, это сделала юная Хасеки Санавбер, что нельзя было сказать о юном Падишахе, который не мог больше сидеть на софе из-за, обуреваемых его всего, чувств и невыносимого беспокойства о том, как сложатся его отношения с младшими братьями после того, как до них дойдёт весть о том, что Гюлесен Хатун попала под заинтересованное внимание Султана, то есть его. --Баязед придёт в ярость, ведь, возможно, он уже встречался с наложницей, обещанной ему нашей Валиде!—встав с софы и беспокойно мечась по покоям взад-вперёд, нервно произнёс юноша, от чего у его, стоявшей немного в стороне в мрачной молчании, юной девушки уже голова разболелась, в связи с чем, она измождённо вздохнула, но сохраняя полное душевное спокойствие, мудро рассудила: --Селим, я не понимаю, а чего, собственно ты нервничаешь? Гюлесен Хатун является рабыней твоего гарема, и ты вправе воспользоваться ею всегда, когда того захочешь! Тебя, же никто не заставляет влюбляться в неё и тем-самым изменять мне, хотя ты итак уже из безграничной трепетной любви ко мне с бесконечной преданностью перестал посещать собственный гарем, что, конечно похвально и льстит мне, но нельзя забывать о том, что из-за столь жуткой эпидемии, как чума, мы уже потеряли трёх детей, но, благодаря нашим с Нурбахар Хатун деликатным положениям, у Империи есть твёрдая уверенность на будущее, не говоря уже об одном взрослом Шехзаде, то есть о твоём брате Шехзаде Баязеде, хотя Шехзаде Джихангир, тоже есть, но, если не считать его физический ущерб, то он, тоже, смог бы стать твоим наследником, так что можешь, смело, просто развлекаться с наложницами.—чем вызвала крик невыносимого отчаяния у дражайшего возлюбленного: --Ну, не нужны мне никто из них, Санавбер! Я тебя люблю больше жизни! Даже Нурбахар для меня пустое место!—который, вновь подошёл к небольшому низкому круглому столику со, стоявшим на нём, кувшином с прохладной водой и, налив себе её в кубок, поднёс к чувственным губам и жадно принялся пить его содержимое, хорошо ощущая на себе внимательный заворожённый взгляд душевной и сердечной избранницы, оказавшейся, тронутой до глубины души искренним признанием в любви и в преданности, что заставило её красивое лицо залиться румянцем смущения, во время чего, она уверенно подошла к мужу и, не говоря ни единого слова, решительно обвила его мужественную шею изящными руками и с пламенными словами: --Я тебя, тоже очень сильно люблю, Селим!—принялась с неистовой головокружительной страстью целовать и ласкать возлюбленного, опустившись вместе с ним на, разбросанные по полу, мягкие лежаки-подушки с тёмными бархатными наволочками, тем-самым заполняя просторные покои единогласными сладострастными стонами, что продлилось до тех пор, пока любовники приятно измождённые, запыхавшиеся, но счастливые и румяные ни отстранились друг от друга лишь для того, чтобы перевести дух и собраться с мыслями, хотя и продолжали обмениваться пламенными поцелуями. Но, а что же касается главной виновницы душевного переполоха юного Падишаха, то она несколько мгновений тому назад, выйдя из главных покоев и хорошо ощущая то, как её лицо до сих пор пылало от смущения, а сердце учащённо билось в груди, шла по мраморному коридору, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, как ей теперь полагается поступить, ведь, раз Повелитель заинтересовался ею, то ни означает ли это то, что, отныне она стала его гёзде? А как же Шехзаде Баязед? Ведь Валиде причислила её к его гарему. Что теперь будет? Неужели между братьями опять вспыхнет кровопролитная вражда? «О, милостивый Аллах, не допусти!»--отчаянно кричала в мыслях юная наложница, что продлилось ровно до тех пор, пока она ни встретилась, немного не доходя до гарема, с кизляром-агой и ункяр-калфой, уже издалека заметивших то, что с девушкой творится что-то не то, в связи с чем они встревожено переглянулись между собой и сами приблизившись к ней, осторожно принялись расспрашивать о том, что с ней приключилось такое в главных покоях, благодаря чему, Гюлесен, тяжело и печально вздыхая, поведала им обо всём, без утайки, что заставило калфу с агой ошалело между собой переглянуться, мысленно признаваясь себе в том, что им, непременно влетит за это от Валиде Султан. --Ну, всё, Хатун, отныне путь в гарем к Шехзаде Баязеду тебе закрыт навсегда! Жди со дня на день приглашения на хальвет к Повелителю!—обречённо вздыхая, но при этом загадочно улыбаясь Нигяр-калфе, заключил Сюмбюль-ага, хотя и заметил, что Гюлесен совершенно не рада такому странному и неожиданному подарку судьбы, ведь она уже, хотя и заочно, но уже полюбила Шехзаде Баязеда, а тут такое… --Но как же, ведь Валиде обещала мне то, что я стану наложницей Шехзаде, да и зачем я Повелителю, когда у него уже есть две красавицы избранницы! Он их трепетно и нежно любит!—чуть не плача из-за, переполнявшего её всю, невыносимого отчаяния произнесла юная наложница, что оказалось хорошо понято ункяр-калфой Нигяр, которая заботливо обняла девушку за изящные плечи, чувствуя, что это Михрибану-калфа начала плести интриги, но не понимала одного, для чего русинке это, ведь главной Хасеки является её младшая сестра, живущая лишь одной любовью к их юному Падишаху. Неужели она решила по каким-то, известным лишь ей одной, причинам, разрушить то, что по крупицам и, пережив столько невыносимо тяжёлых испытаний, так бережно собирала Санавбер. --Ничего, Гюлесен! Я с этой проблемой разбирусь, а пока тебя необходимо поселить в покои на этаже для фавориток!—понимающе вздыхая, доброжелательно произнесла главная гаремная калфа, предварительно переглянувшись с, молчаливо идущим вместе с ними, Сюмбюлем-агой, который думал над тем, как будет оправдываться перед их Достопочтенной Валиде Хюррем Султан, которая, непременно придёт в такую ярость, от которой будет плохо всем, благодаря чему, вновь тяжело вздохнул: --Придётся мне для Шехзаде Баязеда искать другую рабыню на рынке, а затем, лично вышколивать так, как надо для Валиде и Шехзаде!—из чего юная наложница поняла, что, если она сейчас ни спасёт их всех, то для них начнутся тяжёлые времена, а для неё вообще кромешный ад, ведь Хасеки Санавбер Султан с Нургюль Хатун ни перед чем не остановятся, пока ни изведут её в могилу, ведь, если между ней и Марией Захарьиной существовала детская дружба, то теперь о ней нет никакой речи, а всё из-за того, что Мария уже как три с половиной года, как стала Санавбер, а теперь так вообще—любимейшая главная жена турецкого Султана, не терпящая рядом с ним ни одной другой женщины, кроме себя, да и сам юный Падишах так трепетно и пламенно любит жену, что ни на кого из рабынь и смотреть не желает, от понимания чего, юная Гюлесен Хатун тяжело вздохнула и решительно произнесла: --А не надо никому ничего говорить, Сюмбюль-ага и Нигяр-калфа! Верните меня в ташлык и устройте со дня на день мой хальвет с Шехзаде Баязедом, ведь я с ним встречалась утром, так что он меня видел, когда я несла из прачечной чистое постельное бельё и одеяла. Возможно, он уже в меня влюблён.—приведя это к тому, что кизляр-ага с ункяр-калфой, вновь ошалело переглянулись между собой и погрузились в ещё большую мрачную задумчивость, мысленно себе признаваясь в том, что, предложенный юной наложницей выход для них всех, действительно является спасительным, да и, что касается юного Повелителя, то, возможно он уже под заботливыми ласками возлюбленной жены забыл о Гюлесен Хатун, по крайней мере, им искренне хотелось на это надеяться. А между тем, яркое солнце уже, постепенно начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в золотистые и медные оттенки, ознаменуя собой, плавное наступление вечера, до чего юной возлюбленной паре не было никакого дела, так как они уже удобно лежали в постели, обнявшись и абсолютно голые под одеялом, что их совершенно не смущало, напротив, они даже чувствовали себя более раскованными, что продлилось ровно до тех пор, пока юноша, внезапно, вновь ни стал, очень серьёзным. --Спасибо тебе за моральную поддержку, Санавбер, ведь, если бы не ты, даже не знаю…—измождённо вздыхая, с пламенной искренностью поблагодарил дражайшую возлюбленную юный Падишах, с огромной нежностью поглаживая её по бархатистым румяным щекам и золотистым, немного спутанным, длинным распущенным густым волосам, чем вызвал у юной девушки приятный лёгкий душевный трепет, с которым она сильнее прильнула к мускулистой мужественной груди любимого мужчины, обдав его нежную светлую атласную кожу горячим ровным дыханием: --Мне приятно осознавать то, что у тебя на душе, вновь воцарилась гармония вместе с благополучием, Селим!—что вызвало у юноши лёгкую приятную дрожь из-за, переполнявшего его всего, сладостного, но при этом, очень порочного возбуждения, благодаря которому его красивое мужественное лицо залилось ещё большим смущением, что ни укрылось от, удобно лежащей в его крепких объятиях, юной Санавбер, из соблазнительной пышной упругой груди которой вырвался понимающий тихий вздох, с коевым она с огромной нежностью обвила шею мужа и, плавно склонив его светловолосую голову к своим чувственным губам, воссоединилась с ним в долгом, очень пламенном поцелуе, которому, казалось, никогда не наступит конца, но он, всё-таки наступил, вернее, его, нехотя прервал сам Селим тем, что вдумчиво всмотрелся в серо-голубые омуты, обрамлённые густыми шелковистыми ресницами и, трепетно вздохнув, чуть слышно произнёс с искренней душевностью: --Душа моя! Мой воздух! Ты, словно, возвращающая силы и интерес к жизни, исцеляющая вода. От тебя невозможно оторваться. Я твой безропотный раб. О, моя Повелительница, так владей, же мною без остатка и позволь счастливому рабу Аллаха Селиму любить твои уста и всю тебя!—что напоминало самую настоящую, спонтанно сочинённую им для неё, любовную газель, очень сильно понравившуюся юной девушке, благодаря чему она даже, оценивающе заключила: --Как же это красиво и чувственно, Селим! Просто за душу берёт.—и, не говоря больше ни единого слова, сама принялась с неистовой страстью целовать и ласкать мужа до тех пор, пока они, вновь ни воссоединились в трепетном акте их огромной, как безбрежный океан, головокружительной любви, постепенно заполняя просторную и богато обставленную комнату единогласными сладострастными стонами, испытываемого ими обоими, удовольствия. Вот только юная возлюбленная правящая чета напрасно беспокоилась о возможной новой вражде с Шехзаде Баязедом, чего Селиму искренне не хотелось, ведь, в эту самую минуту, юный Шехзаде уже находился в покоях их дражайшей Валиде и беззаботно беседовал с ней и старшей сестрой о юной русской рабыне, которую встретил сегодня утром недалеко от прачечной, когда прогуливался вместе с Джихангиром по дворцу, откровенно признаваясь матери в том, что девушка ему очень сильно понравилась и, он даже согласен познакомиться с ней поближе, что очень сильно порадовало обеих Султанш, ведь они прекрасно знали о какой наложнице говорит юноша, из-за чего с загадочными улыбками переглянулись между собой и, приманив к себе незаметно, стоявшего немного в стороне в смиренном ожидании распоряжений, Сюмбюля-агу, приказали ему, вернее это сделала великая Валиде Хюррем Султан: --Объяви Гюлесен Хатун о том, что завтра вечером она разделит ложе с Шехзаде Баязедом и с утра вместе с Нигяр-калфой займись приготовлениями. Всё должно пройти так, как полагается.—чем вызвала вздох огромного облегчения у главного гаремного аги, благодаря чему, он понимающе вздохнул и, почтительно откланявшись, пятясь, словно рак, покинул роскошные покои, оставляя султанскую семью наедине сами с собой для того, чтобы они продолжили душевную беседу, уже более раскованно, к чему те и приступили, незамедлительно. --Валиде, а кто эта девушка, которой Вы дали имя Гюлесен? Откуда она?—проявляя активный интерес, настойчиво выспрашивал у матери юный Шехзаде, чувствуя, что ему всё больше хочется сблизиться с таинственной златовлаской с голубыми глазами, которую он так и не успел узнать при их утренней встрече, чем вызвал понимающий вздох у дражайшей старшей сестры, которая, вновь, переглянувшись с дражайшей валиде и получив её молчаливое одобрение, принялась рассказывать: --Девушка, которая тебе приглянулась, Баязед, привезена три года тому назад татарами из Московии, где она была рождена в семье знатных и приближённых к трону бояр Шуйских. Имя при рождении ей дали—Елена. Сейчас она находится в твоём гареме и воспитанна во дворце плача, уже полностью готовая к тому, чтобы стать для тебя фавориткой. Девушка очень способная и стремиться к знаниям. Любит читать книги по философии, психологии. Красиво танцует и знает множество иностранных языков, хотя ей всего шестнадцать лет, на данную минуту. В общем, для тебя она будет не только жаркой неистовой любовницей в постели, но самое главное—интересным собеседником и верной подругой, не говоря уже о том, что яростной защитницей и, разумеется моральной поддержкой каждый раз, когда ты будешь в этом нуждаться, дорогой братец!—чем погрузила юношу в глубокую задумчивость о том, что ему это уже интересно, благодаря чему он одобрительно кивнул светловолосой головой и мечтательно заулыбался. А между тем, за окном стало уже совсем темно, благодаря чему, слуги везде во дворце зажигали факелы и светильники с канделябрами и подсвечниками, из-за чего кромешная тьма, наконец-то, постепенно разбавилась лёгким медным мерцанием, не говоря уже о тихом потрескивании дров в каминах в покоях султанской семьи, распространяющем повсюду приятное тепло с преданием им уюта. Но, а, что же касается самой юной наложницы, то она, выполнив все дневные дела на сегодня, сидела в обществе других наложниц, глубоко погружённая в события этого утра, а именно в приборку в покоях Повелителя, с которым она встретилась и даже немного пообщалась, хотя и прекрасно знала о том, что совершенно не нужна ему, хотя он и мог воспользоваться ею, как игрушкой для плотских утех, за что его никто бы не осудил, но, пока Повелитель не позвал её к себе и, как позже Гюлесен узнала от Михрибану-калфы, так и не позовёт из-за того, что воспринял её никак иначе, как за служанку Валиде, приближенную к гарему Шехзаде Баязеда, а распоряжение о приборке в главных покоях, совершенно не было целью Михрибану о сближении наложницы с Его Величеством, как посчитали кизляр-ага с ункяр-калфой, да и, что касается их дражайшего юного Властелина то, он так трепетно, преданно и нежно любит свою Хасеки, что на других женщин и смотреть не желает, даже на ту, же Нурбахар Хатун, безнадёжно любящую его и страдающую от отсутствия ответа, благодаря чему, сидящая в обществе других рабынь, Гюлесен Хатун могла выдохнуть с огромным облегчением, хотя юный Падишах, показался ей, тоже очень привлекательным и даже обходительным, временами даже скованным и смущённым рядом с ней, а всё из-за того, что, прекрасно знал о том, что она принадлежит гарему его среднего брата Шехзаде Баязеда, в которого, пусть и заочно, но уже влюблена юная девушка, поэтому и отнёсся к ней настороженно, не говоря уже о том, что отчуждённо, хотя и в какой-то мере, заинтересованно, но не больше того. --Если думаешь о Повелителе, Хатун, забудь! Не быть тебе его женщиной никогда, а вот, что касается Шехзаде Баязеда… Вот здесь ликуй! Ты ему очень сильно понравилась! Завтра идёшь к нему в покои!—с нескрываемым восторгом произнёс, бесшумно приблизившись к наложницам, кизляр-ага, обращаясь к Гюлесен Хатун, чем и вывел её из глубокого мрака задумчивости, выражая, при этом огромный восторг вместе с искренним ликованием, о чём говорила его добродушная улыбка, что заставило рабынь, мгновенно опомниться и, встав со своих лежаков, почтительно поклониться главному гаремному аге. Вот только, что касается самой юной Гюлесен Хатун то, она, хотя и вышла из мира мрака, но, пока ещё не осознала, нахлынувшего счастья, хотя и впала в состояние лёгкого ступора, не в силах поверить в то, что все её сомнения с опасениями оказались напрасными и преждевременными, хотя хрупкая душа уже возликовала, а трепетное сердце учащённо забилось от волнения и огромной радости, что ни укрылось от кизляра-аги, по-прежнему находящегося возле неё, в связи с чем, он легкомысленно отмахнулся: --Ладно! Потом отблагодаришь, когда станешь Баскадиной!—и покинув общую комнату, отправился к себе в каморку для того, чтобы там немного отдохнуть перед вечерним намазом и ужином, провожаемый благодарственным взглядом юной Хатун, осчастливленной им пару минут тому назад, до сих пор не в силах поверить в то, что это не сон, а значит, её жизнь завтра вечером, очень сильно изменится в лучшую сторону. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, на них с мраморной террасы наблюдает Фатьма Хатун, ясные карие глаза которой, опять были влажными от горьких слёз из-за понимания того, что у неё появилась очень сильная соперница, с которой она никак не сможет справиться по той лишь простой причине, что Шехзаде Баязед её больше не любит и находится в активном поиске новой возлюбленной, в чём парню помогала вся его семья, что очень сильно ранило молоденькую икбаль, в связи с чем, она вернулась в свои покои, горько плача и, потеряно опустившись на парчовую тахту, зарылась мокрым покрасневшим лицом в небольшой цилиндрический валик и расплакалась ещё горше, чем и привлекла к себе внимание, вошедших к ней, с целью проведа, потрясённо уставиться на династийных брата с сестрой зарёванным взглядом ить, Шехзаде Баязед с Михримах Султан, которая и поспешила незамедлительно привести в чувства бывшую невестку, отрезвляюще прикрикнув на неё: --Фатьма, что за истерику ты, здесь устроила?! Хватит уже! Пойми, наконец, что мой брат Шехзаде Баязед никогда не будет тебе принадлежать! Успокойся и не отталкивай его от себя подобным поведением!—что заставило белокурую девушку, мгновенно перестать плакать и, опомнившись, потрясённо уставиться на династийных брата с сестрой зарёванным взглядом и, обиженно надув соблазнительные губы, прохныкать: --Что мне делать с тем, что я так сильно люблю Шехзаде, что сама мысль о том, что с завтрашнего дня у него появится другая женщина, мне невыносима.—благодаря чему, находящийся здесь же в терпеливом молчании, юноша, наконец-то, не выдержал и вспылил: --И это тебе на меня обижаться и истерить после того, как ты, едва меня не убила в прошлом году! За такое ты вообще должна была быть казнена, но матушка пощадила тебя, сослав во дворец Плача! Ты больше для меня не существуешь и вернёшься туда сразу после того, как родишь мне моего ребёнка, ибо одно твоё присутствие рядом со мной мне отвратительно!—что, окончательно разбило в несчастной, пламенно любящей наложнице надежду на возможное счастье, в связи с чем, он громко всхлипнула и, достав из-за пояса острый кинжал, полоснула себя прямо по горлу, из-за чего, захлёбываясь в крови и слезах, рухнула на валик без чувств и незаметно отошла в мир иной под ошалевшие взгляды Шехзаде с Султаншей, застывших возле её бездыханного тела, как каменные извояния, не в силах произнести ни единого слова. Но, а утром, когда за окном бушевала сильная гроза со шквалистым ветром и проливным дождём, ничего не подозревающие о, случившейся вечером, трагедии с Фатьмой Хатун, юная правящая чета Султан Селим с дражайшей Хасеки Санавбер сидели на мягких подушках с бархатными тёмными наволочками и, не обращая никакого внимания на лёгкое тихое потрескивание дров в камине, окутывающих их приятным теплом с медным мерцанием, вели душевную беседу, стараясь не замечать яркие всполохи молний и на оглушительный гром, возникающие время от времени из-за того, что мрачные мысли унесли их, далеко отсюда, что подтверждалось периодическими печальными вздохами. --Селим, сердце моё! Ты, уж меня прости за то, что я, вновь ухожу от разговоров о нашей с тобой огромной любви, о чём тебе бы хотелось говорить постоянно, но я не могу больше с равнодушием смотреть на то, как страдает фаворитка моего шурина Шехзаде Баязеда Фатьма Хатун. Несчастная девушка, просто не находит себе места от его к ней равнодушия и холодности. Конечно, она оступилась, осмелившись на покушение на него, но, ведь это она сделала для того, чтобы жили мы с тобой и справедливо правили огромной Османской Империей. Откуда ей было знать о том, что, убив несчастную Рану Султан, Баязед освободился от проклятья оборотня, так как именно она его и обратила во время персидского похода, сбежав от Шаха Тахмаспа и напав на лагерь, ныне покойного Султана Сулеймана. Селим, прошу тебя, ради нашей с тобой любви и благополучия в семье, поговори с братом и наставленчески уговори простить несчастную Фатьсу Хатун!—печально вздыхая, просила возлюбленного юная Хасеки, заботливо массируя ему сильную руку, чем вызвала у парня понимающий тяжёлый вздох, с которым он вдумчиво всмотрелся в серо-голубую ласковую бездну глаз дражайшей юной возлюбленной и мудро рассудил: --Санавбер, я, конечно понимаю, что тебе всей душой хочется осчастливить всех, окружающих нас, людей, что очень похвально и делает тебе честь, но пойми одно—я не властен над гаремом моего среднего брата Шехзаде Баязеда, да и кому понравится, когда кто-то, пусть даже и близкий родственник начнёт лезть к тебе с наставлениями и советами, пусть и из благородных побуждений? Правильно. Никому. Так и здесь. Фатьма Хатун—его гарем, с которым он сам разберётся и наведёт порядок. Конечно, мне, тоже очень сильно жаль несчастную девушку, но мы ничего не сможем сделать по той лишь простой причине, что это равносильно тому, чтобы вероломно влезть в мирное государство.—чем вызвал в дражайшей возлюбленной новый печальный вздох, во время которого она погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, коевым воспользовался, бесшумно вбежавший в главные покои, Сюмбюль-ага, почтительно поклонившийся правящей чете и, принеся искреннее извинение за внезапный визит, плаксиво сообщил, словно прочтя мысли возлюбленных супругов: --Повелитель, Султанша, в гареме Шехзаде Баязеда произошла трагедия! Вчера вечером его бывшая фаворитка покончила с собой, перерезав себе горло от того, что не смогла больше выносить его холодное безразличие с отчуждённостью к ней, прямо на его глазах.—чем поверг возлюбленных в состояние лёгкого эмоционального шока, во время которого они ошалело между собой переглянулись, не в силах произнести ни единого слова, что продлилось ровно до тех пор, пока юный Падишах, наконец ни собрался с мыслями и ни спросил встревоженно: --Как теперь мой брат Шехзаде Баязед, Сюмбюль? С ним всё в порядке, надеюсь?—чем вызвал взаимный печальный вздох у кизляра-аги, не пожелавшего ничего скрывать от юной правящей четы и честно признавшегося: --Пребывает в глубокой скорби, всё-таки между ним и Фатьмой когда-то пылала страсть. Он готовится к похоронам. Они уже сегодня днём состоятся.—из чего юный Падишах пришёл к единственному верному решению, а именно, немедленно отправиться к брату и помочь ему с похоронами, а заодно попытаться, хоть немного утешить добрым словом. Что он и сделал незамедлительно, распрощавшись с горячо любимой женой, вернувшейся в гарем для того, чтобы находиться рядом с Валиде и золовкой, которая ещё находилась возле среднего брата, о чём-то с ним душевно беседуя в мраморном дворцовом коридоре у лазарета, где главной дворцовой лекаршей проводились последние приготовления тела Фатьмы Хатун к погребению, куда чуть позже пришёл Султан Селим, погружённый в скорбь не менее сильно, чем его дражайший средний брат и старшая сестра, с которыми он добродушно поздоровался и, подбадривая легонько похлопав брата по мускулистому плечу, с искренним сочувствием произнёс: --Прими мои искренние соболезнования, брат.—чем и привлёк к себе внимание их обоих, заставив, мгновенно выйти из глубокой мрачной задумчивости и, благодарственно кивнув головой, душевно произнести, вернее сказать это сделал Шехзаде Баязед, ясные глаза которого уже опухли от горьких слёз, пролитых им прошлой ночью у смертного ложа умершей фаворитки, у которой он пламенно, не говоря уже о том, что стоя на коленях, попросил прощения за всю ту несправедливую холодность, что и свела Хатун в могилу, при этом испытывая до сих пор, невыносимые угрызения совести, что теперь нещадно грызут его истерзанную душу, словно голодные кошки, пойманную ими, дичь, но всё-таки нашёл в себе моральные силы для того, чтобы положительно кивнуть и отрешённо произнести: --Спасибо за поддержку, брат.—и, не говоря больше ни единого слова друг другу, братья крепко обнялись и простояли так достаточное количество времени, при этом юный Шехзаде Баязед больше не мог себя сдерживать и, вновь горько заплакал, но это происходило бесшумно, что выдавалось лишь предательским сотрясанием мускулистых плеч, что было хорошо заметно, стоявшей немного в стороне, Михримах Султан, которая, тоже так до сих пор и не отошла от, пережитого вечером глубокого шока, вызванного самоубийством Фатьмы Хатун, которую она всячески унижала и относилась с пренебрежением, как Луноликой казалось, вполне справедливо, ведь наложница покусилась в прошлом году на жизнь её горячо любимого брата, а значит заслуживала ничего, кроме сплошного порицания с осуждением, а теперь Михримах Султан испытывала на себе непосильно тяжёлый груз вины перед наложницей брата, которую, сама того не ведая, довела до крайности с отчаянием. --Если бы я только знала о том, что Фатьма способна на такой смертный грех… я думала, она сильная, но, как выяснилось, оказалась слабой духом!—печально вздыхая, скорбно произнесла Луноликая, чем привлекла к себе внимание братьев, разомкнувших свои крепкие мужские объятия лишь для того, чтобы, молчаливо подойти к ней и заботливо обнять, во время чего Селим, тяжело вздыхая, мудро подытожил: --Не вини себя ни в чём, сестра. Твоей вины в смерти Хатун нет. Ты лишь выполняла обязанности валиде в гареме Баязеда и справедливо наказала, провинившуюся перед нашей семьёй, наложницу.—после чего, между ними всеми, вновь воцарилось длительное мрачное молчание, продлившееся лишь до тех пор, пока из лазарета ни вышли молоденькие евнухи, возглавляемые кизляром-агой Сюмбюлем, которые как раз-таки и вынесли гроб с Фатьмой Хатун, к чему присоединились Селим с Баязедом, пронёсшие его через весь гарем, облачённый в траур и погрузившийся в глубокую скорбь и, вынеся из дворца, отправились на кладбище, где и погребли несчастную юную наложницу после, прочтённой над её гробом, заупокойной молитвы.