Через тернии в твой "рай".

Топкапы. Но, а, когда уже всё было закончено и сделано, все вернулись во дворец, собственно, как и юный Падишах, который так сильно морально устал за эти несколько скорбных часов, что нуждался, очень сильно в обыкновенном душевном покое, да так, чтобы никто его не тревожил, в связи с чем, уединился в своих покоях, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о том, как ему помочь брату, как можно скорее выйти их траура и вновь полюбить кого-нибудь из его гарема, хотя это было уже в руках их общей дражайшей Валиде Хюррем Султан, которая, вполне себе возможно уже, тоже отдыхала у себя в роскошных покоях, конечно юноше хотелось на это надеяться, из-за чего он, вновь печально вздохнул, что ни укрылось от внимания, бесшумно вошедшей к нему, Хасеки Санавбер, которая, предварительно смиренно дождалась момента, когда стражники откроют створки широкой двери и впустят её вовнутрь. И вот это произошло, что позволило юной, облачённой во всё чёрное, как и её горячо любимый муж, юной девушке с царственной грацией пройти в главные покои и, почтительно поклонившись возлюбленному, чуть слышно выдохнула его имя с искренним невыносимым душевным измождением и с взаимопониманием: --Селим!—чем привлекла к себе его внимание, заставив, незамедлительно выйти из глубокого мрака его скорбной задумчивости и, встав с парчовой тахты, стремительно подойти к ней и с невыносимо печальным вздохом: --Милая моя, Санавбер, ты всегда приходишь ко мне тогда, когда я нуждаюсь в утешении!—заключил возлюбленную в крепкие объятия, заставив её, всю затрепетать от, переполнявших трепетную душу, нежных чувств, во время чего возлюбленная юная пара сама того не заметила, как воссоединилась в долгом, очень пламенном поцелуе, который они нехотя прервали лишь для того, чтобы, взявшись за руки, подойти обратно к тахте и, сев на неё, душевно заговорить друг с другом. -- Представляю себе то, как убит горем Шехзаде Баязед, ведь он, хотя и был очень сильно обижен на Фатьму Хатун, но в какой-то степени, может и немного, но продолжал любить её, пусть и наказывал несчастную девушку ледяным безразличием!—понимающе, печально вздыхая, произнесла юная Хасеки, вдумчиво всматриваясь в серо-голубые глаза дражайшего мужа, который положительно кивнул и поделился с женой событиями этого утра: --На протяжении всего времени, что длились похороны наложницы мой несчастный брат Шехзаде Баязед выглядел мрачнее тучи, хотя и тщательно скрывал истинные чувства, но, когда мы с агами уже закопали её в могилу, он не мог больше себя сдерживать и, рыдая, кинулся на могилу. Нам со стражниками и евнухами еле удалось его оттащить и привести домой. Сейчас мой несчастный брат закрылся в себе и никого не желает видеть.—чем вызвал у возлюбленной новый понимающий скорбный вздох, даже не зная того, что сейчас решила валиде Хюррем Султан, относительно Гюлесен Хатун: отправить её к Шехзаде Баязеду сейчас же, или немного выждать момент, когда её несчастный средний сын сам пожелает общения с наложницей. --Селим, я, конечно, хорошо понимаю, что не мне советовать Валиде о том, как ей полагается поступить с моим шурином Шехзаде Баязедом, особенно в вопросе его гарема, да и, кто я такая для этого?! Вот только было бы, куда разумнее, оставить Шехзаде в покое до тех пор, пока он сам ни будет готов к новым отношениям!—тяжело вздыхая, поделилась с возлюбленным юная Хасеки, тем-самым, вновь нарушая их, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание, что оказалось, хорошо услышано юным Падишахом, который, понимающе вздохнул и мудро рассудил: --Санавбер, ты вовсе не никто, а моя единственная горячо любимая законная жена, являющаяся ещё и второй по значимости с влиятельностью лицом в гареме после Валиде Султан, но по поводу Баязеда, ты, пожалуй, действительно права, ведь ему лучше дать какое-то время для того, чтобы морально пережить утрату и отпустить её, но здесь, разумеется, решать нашей Валиде, а не нам с тобой!—с чем юная Хасеки оказалась полностью согласна, благодаря чему, вновь воссоединилась с мужем в долгом, очень пламенном поцелуе. Только юная возлюбленная пара даже и представить себе не могла то, что, в эту самую минуту, в своих великолепных покоях, опечаленная, случившейся с Фатьмой Хатун, трагедией, мудрая Валиде Хюррем Султан, эмоционально измотанная, полулежала на, обитой светлой парчой, позолоченной софе из слоновой кости, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, постепенно приходя в себя, а всё, благодаря, успокаивающему действию мази из мелисы с ромашкой, заботливо втираемой ей в руки, сидящей на полу на мягкой подушке с бархатной наволочкой тёмного фиолетового цвета, Гюлесен Хатун, которая сегодня была одета в шёлковое платье василькового оттенка, обшитое блестящим гипюром и дополненное шифоном. --Даже не знаю, Лалезар, может мне действительно лучше, пока не отправлять к Баязеду Гюлесен Хатун, а отложить это до тех пор, когда он сам будет готов к новой любви?!—измождённо вздыхая, советовалась со старшей гаремной калфой, молчаливо стоявшей всё это время в стороне, сидящая, склонив рыжеволосую голову на руку, молодая Валиде, чем вызвала у собеседницы понимающий печальный вздох, с которым та, откровенно высказала собственное мнение: --Валиде, конечно, это решать необходимо лишь Вам, ведь Шехзаде Баязед, как Султан Селим, Ваши родные сыновья, но по мне, так его кровоточащую душевную рану может излечить новая любовь, поэтому, выбранную вами для Баязеда, наложницу, необходимо отправить в самое ближайшее время, но не сегодня.—благодаря чему, Валиде Хюррем Султан, вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, во время которой одарила доброжелательной улыбкой, сидящую у её ног на подушке, юную Гюлесен Хатун, тоже впавшую во мрак невыносимой душевной скорби, испытывая на себе огромную за то, невольно подтолкнула Фатьму к самоубийству, вызванному невыносимым отчаянием и пониманием собственной ненужности, от чего светлые глаза юной русинки, мгновенно заволокло горькими слезами, что ни укрылось от внимания Лалезар-калфы, которая понимающе тяжело вздохнула: --Не вини себя в гибели Фатьмы Хатун, Гюлесен! Ты, здесь не при чём.—и, легонько похлопав девушку по плечу, вопросительно посмотрела на Валиде, мысленно ища в ней мудрой поддержки, чем мгновенно вывела Султаншу из мрака глубокой задумчивости, заставив, незамедлительно вспомнить о том, что дети с, пока ещё единственной невесткой, как и их гаремы нуждаются в её заботе с управлением, из-за чего она, вновь печально вздохнула и заключила: --Лалезар-калфа права, Гюлесен! Тебе сейчас необходимо думать о себе и своём будущем рядом с Шехзаде Баязедом. Будь всегда рядом с ним, и помоги ему как можно скорее забыться в вашей любви, но сама не навязывайся моему сыну. Лучше, пусть он сам попросит тебя о ней.—чем вызвала одобрительный кивок златокудрой головы от юной наложницы, продолжающей, до сих пор находиться в глубокой мрачной задумчивости и в молчании. Полгода спустя. Дворец Топкапы. За это время эпидемия чумы, наконец-то пошла на спад и постепенно совсем ушла, унеся с собой жизни множества горожан не только в Стамбуле, но и в Империи, не говоря уже о том, что даже сам султанский гарем, значительно поредел, как и Валиде Хюррем Султан, которая, тоже стала жертвой эпидемии, успев перед смертью назначить своей приемницей главную Хасеки Султана Селима Санавбер Султан, благополучно родившую ему близнецов Шехзаде Орхана и Михрибишах Султан, что нельзя было сказать о его кадине Нурбахар, ставшую матерью одного ребёнка—девочки, названной Махфируз Султан, да и, что касается самого юного Падишаха, то ему с отъездом Шехзаде Османа с семейством в санджак Трабзон, стало намного легче и свободнее из-за того, что никто не стал из них плести интриги и угрожать его трону, но парень продолжал переживать лишь за душевное равновесие дражайшего брата Шехзаде Баязеда, который, наконец-то открыл сердце Гюлесен Хатун, ставшей ему не только фавориткой, но и другом, не говоря уже о том, что смогла быстро забеременнеть. Они остались в столице в главном дворце под присмотром старшего брата, то есть Падишаха, назначившего его своим Великим визирем и выделившим Баязеду покои в мраморном павильоне главного дворца. Казалось бы, жизнь наладилась, и все были счастливы, но в один из зимних дней, в ходе очередного выхода в народ на базар, юный Султан встретился там со своей бывшей Баскадиной венецианкой Нурбану, которая вернулась из Венеции, куда её выкупил и увёз собственный брат, но теперь девушка вернулась из-за того, что поняла одно, что без Селима и их, ныне умерших детей, ей жизни нет. И вот, после бурного эмоционального объяснения друг с другом, Селим вернул её в свой гарем, что воспринялось в штыки его старшей сестрой Михримах Султан, помогающей Санавбер в управлении гаремом Падишаха, но постепенно смирилась, хотя и всё равно продолжала враждебно относиться к венецианке, ставшей до-подозрительности смирной и покорной, не говоря уже о том, что доброжелательной, ведь Султаншу луны и солнца утешало лишь одно, что раз Нурбану вернулась в гарем к Повелителю, будучи, свободной венецианской принцессой, значит, делить постель с ним уже не сможет, как раньше из-за того, что это уже будет считаться блудом, о чём прекрасно знает и Селим, который трепетно чтит законы корана, никогда не нарушая их, ведь иначе, он бы ни поселил венецианку в одном из отдельных дворцовых павильонов, да и о никяхе речи быть не может, учитывая память обо всём том зле, что Нурбану причинила Султанской семье и особенно правящей юной чете, о чём так же озаботилась и юная главная Хасеки Санавбер, которой было, тоже, далеко не по душе возвращение принцессы Сессилии Баффо, но, всё, же от встречи с ней девушка отказаться не смогла, из-за чего дала распоряжение кизляру-аге Сюмбюлю привести к ней Нурбану в самое ближайшее время. И вот, в этот январский тёплый день, когда за окном шёл сильный снегопад из хмурых туч, кизляр-ага Сюмбюль выполнил распоряжение главной Хасеки юного Султана, приведя к ней в роскошные покои венецианскую принцессу Сессилию Баффо, представшую перед ней в почтительном поклоне, одетую в атласное пышное платье европейского стиля оттенка какао с парчовыми воздушными золотистыми рукавами, имеющем глубокое декольте и высокий воротник, при этом, шикарные распущенные иссиня-чёрные густые длинные волосы, которые украшала золотая тиара, до сих пор не в силах поверить в то, что, отныне её судьбой распоряжается бывшая ненавистная соперница русинка Санавбер Хатун, над коевой она, в своё время жестоко издевалась и морально унижала, всеми возможными способами, не позволяя, ей продвинуться ни на шаг по йерархической гаремной лестнице вверх, что ещё раз подтвердило древнюю, но очень мудрую русскую пословицу: «Не рой яму врагу—сам в неё упадёшь!», заставившую молодую венецианку горько усмехнуться, что не укрылось от внимания, царственно восседающей на парчовой тахте, главной Хасеки Санавбер Султан, облачённую в великолепное одеяние из бирюзовой парчи и атласа с газом, с полным безразличием заметившую: --Кто бы мог подумать о том, что отныне, именно я стану распоряжаться твоей судьбой, Нурбану Хатун, наложница, которую ты всеми возможными силами изводила в могилу, но так и не извела потому, что сама извелась, внекуда!—и, выдержав небольшую паузу лишь для того, чтобы внимательно проследить за тем, как венецианка залилась румянцем смущения, что вызвало у Правительницы ССултанского главного гарема наигранную доброжелательную улыбку и позволило продолжить, что она сделала, незамедлительно, но с более серьёзным выражением на красивом лице.—Вот только не надейся на то, что тебе удасться, вновь угодить на ложе к нашему достопочтенному и великодушному Повелителю Султану Селим Хану по той лишь простой причине, что, отныне ты больше не рабыня, а являешься нашей венецианской гостьей, брат которой прибыл сюда для ведения дипломатической деятельности, когда же его дела здесь закончатся, ты вернёшься на Родину вместе с ним, где и выйдешь замуж за какого-нибудь знатного венецианца, но, а пока поживёшь в отдельном дворцовом павильоне. Что мгновенно опустило молодую венецианку с небес на землю, из-за чего она вся побледнела и погрустнела, мысленно признаваясь себе в том, что Хасеки Санавбер Султан действует и говорит так, как условленно в древних гаремных правилах, против которых никто не может пойти, в связи с чем Сессилия Баффо печально вздохнула, но со слабой надеждой, вспыхнувшей в её выразительных изумрудных глазах, уступчиво произнесла: --Это, конечно, Султанша, только не забывайте о том, что наш достопочтенный и милосердный Повелитель может оставить меня в гареме второй законной женой, с которой заключит никях.—что болезненно ударило юную Санавбер по пламенно любящему сердцу, словно острым кинжалом от понимая того, что венецианка говорит ей, вполне себе допустимые вещи, ведь не зря же Селим поселил её ближе к себе. Неужели он ещё продолжает испытывать к ней какие-то чувства? И это после всего того зла, что венецианка причинила им всем! Нет! Это не возможно! Или, всё-таки возможно? Это привело к тому, что юная главная Хасеки внезапно вся побледнела и насторожилась, что ни укрылось от внимания, стоявшего немного в стороне, Сюмбюля-аги, который встревожился, но, получив от неё молчаливое распоряжение о том, что они могут быть свободны, почтительно поклонился и, не говоря ни единого слова, взял венецианку пол локоток и увёл прочь, провожаемый всё тем же отрешённым взглядом Хасеки Санавбер, которая выждала немного лишь для того, чтобы немного успокоиться и, отогнав от себя мрачные мысли, немедленно отправилась в дворцовый сад, где находился её горячо любимый муж с Нурбахар-кадын. Даже не догадываясь о том, что юный Падишах, вальяжно восседая на серебряном троне, выставленном слугами дворцовом саду под небольшим навесом, в виде шатра, сам, сейчас находится в глубокой мрачной задумчивости о том, как ему поступить с, вернувшейся к нему так внезапно, Нурбану, плотская тяга к которой уже начала постепенно затихать, благодаря безграничной заботе, трепетной любви и отчаянной ласке милой Санавбер, коевую юноша любил больше жизни и категорически не желал ей причинять невыносимую душевную боль в виде нового приближения к себе Нурбану, связь с которой может быть возможна лишь в том случае, если он заключит с ней никях, но с другой стороны, какая из неё свободная женщина, если её продали родному брату Джузеппе Баффо рабыней?! Значит, Нурбану, так и осталась бесправной рабыней. «Ладно! Уточню этот, весьма пикантный вопрос у Джузеппе-бея или его помощника!»--заключил в мыслях юный Падишах, из мускулистой мужественной груди которого вырвался тяжёлый вздох, не укрывшийся от внимания главной Хасеки Санавбер Султан, бесшумно подошедшей к нему в сопровождении преданных рабынь, в число которых входила Кёсем Хатун и Михрибану-калфа, которые почтительно ему поклонились. --Доброе утро, Падишах моего сердца и души!—ласково улыбаясь мужу, доброжелательно проворковала юная Правительница султанского гарема, не обращая никакого внимания на, удобно сидящую на, разбросанных по пёстрому ковру, растелянному на снегу, мягких подушках с бархатными тёмными наволочками, Нурбахар-кадын, погружённую в глубокую мрачную задумчивость о возможном возвращении в гарем проклятущей венецианки Нурбану, изрядно попортившей им всем жизнь за эти почти два года, если не больше, но утешало одно, что та, теперь, вновь будет на правах обычной наложницы, что позволит им вволю отыграться на ней по-справедливости, а уж Нурбахар своего, разумеется не упустит, да и Санавбер Хасеки, тем-более. --И тебе, душа моя, тоже!—сияя, как мартовский пряник, радушно произнёс Селим, легонько похлопав рукой по красному бархатному сидению на троне рядом с собой, тем-самым приглашая её, сесть, что юная Султанша сделала бесприкословно, расправляя складки на пышной юбке шикарного платья, за чем юноша внимательно проследил и продолжил, словно угадав о том, что сейчас терзает трепетную душу его возлюбленной.—О Нурбану можешь не волноваться, любовь моя! Я не предам нашу с тобой безграничную любовь, вернув её в гарем, да и как я это сделаю без заключения никяха! Его, я с ней не заключу по тому, что не люблю её, да и как я могу жениться на ней после всего того, что она нам причинила всем?! Это будет для неё наградой, а не справедливым наказанием. Пусть живёт в одном из дворцовых павильонов до тех пор, пока мы не найдём ей достойного мужа из венецианских знатных купцов.—что очень сильно обрадовало Санавбер с Нурбахар, заставив их, выдохнуть с огромным облегчением и позволить задумчиво, не говоря уже о том, что завороженно посматривать на то, как снег крупными мохнатыми хлопьями, медленно кружась, плавно опадает на землю и растения, не обращая никакого внимания на приятное лёгкое дуновение, еле ощутимого, ветра. Но, а, что, же касается виновницы их общего переполоха Нурбану Хатун, то она, разъярённая до крайности неприятным общением с Правительницей главного султанского гарема Хасеки Санавбер Султан, ворвалась в просторные покои дворцового павильона и принялась метаться по комнате, подбно, растревоженной кем-то, львице, высказывая свои, как она считала, справедливые возмущения: --Да, что себе позволяет эта дерзкая русинка?! Совсем стыд потеряла! Как она смеет разговаривать со мной в таком непростительном для рабыни тоне со мной венецианской принцессой и свободной женщиной!—бушевала Нурбану, от чего у, находящихся в покоях и рядом с ней, Джанфеде-калфы с Гертрудой Хатун уже разболелась голова, из-за чего Гертруда не выдержала и, тяжело вздыхая, произнесла: --Госпожа, вы уж великодушно простите меня, но позвольте мне вас немного поправить. Дело в том, что вы, вовсе не свободны и являетесь попрежнему рабыней, которую выкупил на невольничьем рынке ваш великодушный брат месье Джузеппе, который и вернул вас в Венецию, но вы захотели приехать обратно в Османскую Империю для того, чтобы воссоединиться вновь с турецким Султаном, так что, если до него дойдёт известие о том, что вы до сих пор остались рабыней, он сможет безпрепятственно взять вас в свой гарем обратно. Тогда вам придётся начать путь к своему возвышению с ноля.—чем заставила неукротимую венецианку внезапно резко перестать метаться по просторным, выполненным в античном стиле, светлым покоям с фонтаном с кристально чистой водой и золотыми рыбками и, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, что продлилось лишь до тех пор, пока Сессилия Баффо заговорила, словно в лихорадке, либо в испуге, о чём свидетельствовал её встревоженный тихий тон, с которым она накинулась на верную служанку, весьма невзрачной внешности и немного глуповатую, что присуще деревенской девушке, взятой на службу к очень знатной венецианской семье: --Даже не вздумай кому-либо говорить об этом, Гертруда! В моём плане сделать так, чтобы Султан Селим ввёл меня обратно в свой гарем законной женой, а не вернувшейся рабыней!—даже не подозревая о том, что весь их разговор отчётливо слышит, стоявшая по ту сторону дубовой двери, Гюлесен Хатун, живущая вместе с Шехзаде Баязедом в этом же павильоне, которой, тоже было далеко не по душе внезапное возвращение венецианки, из-за чего непреодолимо сильно захотелось поиздеваться над ней совсем, как издевалась над главной Хасеки юного Падишаха Санавбер Султан сама венецианка в то время, как Санавбер ещё ходила в икбаль, в связи с чем, Гюлесен загадочно улыбнулась самой себе и, не теряя драгоценного времени ушла в покои к Михримах Султан для того, чтобы раскрыть ей тайну венецианки Сессилии Баффо. К счастью, Михримах Султан ещё находилась в своих великолепных покоях и, царственно восседая на парчовой софе из слоновой кости с сусальным золотом, одетая в шикарное блестящее синее платье, а её белокурые волосы, при этом, были подобраны к верху и украшены короной из белого золота с инкрустацией бриллиантов и топазов, внимательно вчитывалась в народные прошения, отбирая из них более важные для того, чтобы потом их обсудить с дражайшим правящим братом, а остальные выбрасывала в камин, за чем Луноликую Султаншу и застала, бесшумно вошедшая к ней, слегка приподнимая пышную шёлковую юбку парчового яркого сиреневого платья, Гюлесен Хатун, которая почтительно поклонилась Достопочтенной покровительнице и, пожелав ей доброго дня, пламенно заговорила: --Госпожа, великодушно простите меня за то, что вынуждена отвлечь Вас от важного занятия, но я сейчас такое узнала об этой проклятущей венецианке. Оказывается, она, вовсе не принцесса, как напевает нам всем, а бесправная рабыня, которой никто не давал вольную после того, как выкупил на базаре. Спросите о том, как я это узнала? Случайно проходила мимо по коридору и услышала её разговор со служанкой и Джанфеде-калфой, которым она говорила о том, что собирается женить на себе нашего Достопочтенного Падишаха.—чем очень сильно удивила, не говоря уже о том, что возмутила Луноликую Султаншу, заставив её, загадочно, не говоря уже о том, что коварно заулыбаться и погрузиться в глубокую задумчивость, как ей вернуть в гарем венецианку и превратить её жизнь в ад, но, вспомнив о, смиренно ожидающей от неё реакции, подопечной, одобрительно кивнула и, отпуская, заключила: --Спасибо тебе за своевременную информацию, Гюлесен! Я, непременно хорошенько подумаю над твоими словами и приму все необходимые меры, а теперь возвращайся в свои покои и постарайся, больше ни во что не влезать. В твоём положении это вредно!—благодаря чему, Гюлесен Хатун всё поняла и, почтительно откланявшись, ушла, провожаемая задумчивым взглядом заботливой наставницы-покровительницы, которая терпеливо дождалась момента, когда за юной беременной девушкой закрылась дверь, Луноликая легонько приманила к себе, стоявшую всё это время немного в стороне, старшую калфу по имени Лалезар и, терпеливо дождавшись момента, когда та подошла и почтительно поклонилась ей, Михримах распорядилась: --Возьмите с собой нескольких аг и отправляйтесь в мраморный павильон для того, чтобы вернуть в общую гаремную комнату венецианскую рабыню по имени Нурбану, Лалезар, так как место наложнице Повелителя, либо Шехзаде—гарем!—в связи с чем, калфа всёпоняла и, почтительно откланявшись, ушла выполнять, порученное ей, важное распоряжение, провожаемая взглядом Султанши, полным искренней благодарности с взаимопониманием, во время которого она, совершенно не испытывала никаких угрызений совести перед разоблачением и справедливым наказанием для венецианской рабыни, которую, возможно уже вернули в общую комнату гарема. Так и было на самом деле, хотя для того, чтобы вернуть венецианскую рабыню и переодеть её в форму обычной гедиклис, Лалезар-калфе с молодыми помощницами пришлось потратить несколько часов и вот, когда за окном уже совсем стемнело, а вся дворцовая челядь, завершив свои обычные дневные дела, готовились к вечернему намазу с ужином, собственно, как и, сидящая немного в стороне, отрешившись от всего и всех, Нурбану Хатун, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей вернуть себе любовь Султана Селима, охладевшего к ней по её собственной вине, а именно из-за фанатичного стремления к власти и жгучей, вернее даже беспощадной ревности с с жестоким чувством собственницы, совершенно не заботясь о том, что испытывал, в данную минуту, сам Селим, за что и поплатилась всеми кругами ада, которые, сейчас начала проходить двадцатидвухлетняя венецианская принцесса Сессилия, а отныне, снова бесправная рабыня Нурбану Хатун, от понимания чего, из её соблазнительной упругой груди вырвался измождённый печальный вздох, до которого никому не было никакого дела, в чём она уже неоднократно убедилась этим днём. И вот, она со столь мрачными мыслями, совершенно не заметила того, как в общую комнату с царственной грацией вошла преданная служанка главной Хасеки Султана Селим хана Санавбер Султан Кёсем Хатун, доброжелательно улыбаясь всем девушкам, взаимно кивающим ей в ответ хорошенькими головами, что продлилось до тех пор, пока юная гречанка ни заметила, сидящую в стороне от всех, как она считала, новенькую рабыню с шикарными иссиня-чёрными длинными распущенными волосами, с большими выразительными изумрудными, обрамлёнными густыми шелковистыми ресницами, глазами и чувственными алыми губами, не говоря уже о, практически белоснежном оттенке атласной кожи. --Значит, ты и есть та самая Нурбану Хатун, о возвращении в султанский гарем которой, тут все так бурно обсуждают, словно, растревоженный кем-то, улей?—проявляя неподдельный интерес к юной рабыне, бесшумно подойдя к ней, спросила у неё Кёсем, предварительно одарив её очень искренней доброжелательной улыбкой, тем-самым смутно надеясь на проявление взаимной душевной открытости, чем вызвала у венецианки новый измождённый вздох вместе с откровенным ответом: --Да! Нурбану—это я и есть!—что позволило её участливой собеседнице грациозно сесть рядом с новенькой, расправляя складки на пышной юбке атласного серебристого платья с такого же оттенка гипюром и шифоном. --А моё имя—Кёсем. Мне было, очень приятно с тобой познакомиться, Нурбану.—вновь доброжелательно ей улыбаясь, произнесла гречанка и, немного выждав, собралась уже было продолжить, как ей казалось, вести дружескую беседу, тем-самым, постепенно располагая венецианку к себе, как, в эту самую минуту, в общую комнату вошла главная калфа с помощницами и громко объявила о том, что юный Падишах сейчас отправится в хамам, который необходимо немедленно подготовить, благодаря чему Нурбану вся, мгновенно оживилась и, мысленно признавшись себе в том, что больше для неё, возможно, шанса на то, чтобы выяснить все разногласия с возлюбленным, может, так и не представиться, не теряя драгоценного времени, мгновенно сорвалась с места и сию, же минуту, убежала в просторное помещение главного дворцового хамама, чем и ошеломила калф с рабынями. Нигяр-калфа не обманула, внезапно воодушевившихся рабынь. И вот, проходя по, залитому лёгким медным мерцанием от, горящего в чугунных настенных настенных факелах, пламени, мраморному затемнённому коридору, юный девяинадцатилетний двенадцатый Султан Османской Империи Селим хан Хазретлири, был погружён в глубокую мрачную задумчивость о том, как ему полагается поступить с Нурбану Хатун, истинную правду о которой ему ещё днём сообщила Михримах Султан, чем потрясла парня до глубины души, хотя он уже, каким-то внутренним чутьём, сам догадался о том, Нурбану так и осталась его рабыней, так что слова старшей сестры, лишь подтвердили догадки юного Падишаха, благодаря чему, он тяжело вздохнул и только сейчас заметил, стоявшую у входа вглавный дворцовый хамам в почтительном поклоне, Джанфеде-калфу, что парня немного напрягло, ведь это означало лишь одно, что, вполне возможно то, что внутри сейчас, наверное, находится её дражайшая подопечная венецианка Нурбану, бурно-эмоционального выяснения отношений с которой ему так и не избежать, в связи с чем юноша измождённо вздохнул опять и лишь только после этого, взявшись сильными руками за медную ручку арочной дубовой двери и, слегка надавив на неё, открыл её без особых усилий и прошёл вовнутрь, где в просторном мраморном колонно-арочном, занесённом густыми клубами пара, зале, темноту которого разбавляло, исходящее от, горящего в золотых канделябрах, лёгкое медное мерцание, к парню на встречу выбежала воодушевлённая Нурбану Хатун, почтительно ему поклонившаяся и искренне пожелавшая доброго вечера. --Возвращайся в гарем, Нурбану! Я сегодня, совсем не настроен выяснять с тобой наши разногласия.—с оттенком невыно симого душевно-эмоционального выгорания приказал рабыне юный Падишах, что оказалось хорошо понято венецианкой, в связи с чем, она одобрительно кивнула хорошенькой черноволосой головой и, вновь тяжело вздохнув, собралась, наконец, с мыслями и с отважной решительностью взмолилась, осторожно взяв парня за руку: --Селим, прошу тебя, позволь мне высказаться и не прогоняй меня! Пойми, я никогда не желала тебе зла, наоборот, я всей душой и сердцем боролась за наше с тобой общее благополучие, ведь, как можно причинить вред любимому человеку?! Конечно, ревность с властолюбием ослепили меня, лишив здравого смысла, за что я, в данные месяцы, справедливо расплачиваюсь!—и, пристально всматриваясь в его такие добрые красивые серо-голубые глаза своими блестящими от горьких слёз и безграничной любви изумрудными глазами, мысленно умоляя избранника о взаимопонимании с милосердным прощением, что вызвало у Селима, куда ещё больший измученный вздох, с которым он царственно повернулся к ней спиной, предварительно отдёрнув её руку так, словно ошпарился, и, давая ей понять о том, что их разговор на этом окончен, вновь с ледяным безразличием повторил своё, произнесённое ранее, распоряжение: --Возвращайся в гарем, Нурбану!—что оказалось, хорошо услышано венецианкой, в связи с чем, она не стала больше спорить и, печально вздыхая, почтительно откланялась и ушла, провожаемая его благодарственным взглядом, после чего юный Султан вздохнул с огромным облегчением и, терпеливо дождавшись момента, когда за Нурбану закрылась дверь, полностью разделся и, сев на тёплый мраморный выступ, приступил к немедленному омовению, по окончании которого облачился в чистое облачение и, вернувшись к себе в покои совершил вечерний намаз, после которого поужинал в гордом одиночестве, что лишь помогло ему полностью расслабиться и забыться. Только это его состояние продлилось не долго, лишь до того момента, пока к юному Падишаху ни пришла его горячо любимая жена Санавбер, которая крайне бесшумно подошла к нему, сидящему на парчовой тахте и погружённому в глубокую мрачную задумчивость и, почтительно поклонившись, осторожно села рядом и, взяв за руку, принялась заботливо массировать по гладкой ладони, что приносило парню огромное удовольствие, из-за чего он даже измождённо вздохнул: --Как хорошо, что ты пришла ко мне, милая моя жёнушка! Ты всегда чувствуешь, когда я начинаю в тебе, нуждаться!—чем вызвал у юной главной Хасеки доброжелательную улыбку, с которой она внимательно всмотрелась в его, полные невыносимого душевного мрака серо-голубые глаза и, случайно догадавшись о том, что терзает его трепетную душу, мудро рассудила: --Всё думаешь о Нурбану Хатун и о том, что тебе с ней делать, любовь моя? Понимаю. Мне самой, тоже не по душе то, что она вернулась к нам, ведь без неё нам было намного спокойнее. Вот только каждый из нас имеет право на последний шанс. Мы, ведь не знаем того, вдруг она изменилась в лучшую сторону, находясь всё это время вдали от нас. Хотя, конечно, по мне, так лучше бы она вообще не возвращалась бы, но, что сделано, то сделано. Пути назад уже нет. Нам, же с тобой необходимо смириться с неожиданными и, порой, крайне неприятными сюрпризами судьбы.—что заставило венценосного юношу, опять тяжело вздохнуть и, на мгновение, закрыв глаза, ненадолго призадуматься, но, открыв их снова, заключить отрешённым тоном: --Может быть, ты и права, душа моя! Нурбану за это время, тоже достаточно настрадалась и искупила все грехи. Пожалуй, я дам ей ещё один, но испытательный шанс.—и, не говоря больше ни единого слова, опять погрузился в глубокую мрачную задумчивость, но в этот раз о своей кадине по имени Нурбахар, которая, хотя и пытается быть в общении с ним доброжелательной, милой и заботливой, не говоря уже о том, что покорной, но на самом деле, в душе, очень сильно страдает от понимания того, что совершенно не нужна ему и из-за того, что он совсем не любит её, а относится с искренней благодарностью за хорошенькую дочку, которую назвали Махфируз, но с другой стороны, что ему делать, если он любит только одну девушку—милую Санавбер, которая, в данную минуту, ласково гладила его по румяной щеке и не говорила ни единого слова, да и они были здесь, совершенно не к чему, ведь пара общалась друг с другом мыслями, полными огромной взаимной любви друг к другу, чего им, вполне достаточно для того, чтобы их трепетные души, став единым целым, воспарили к безгрешным небесам и, немного прогулявшись по облакам, вернулись обратно, при этом юной возлюбленной паре, порой казалось, что никого, кроме них во дворце нет, но это далеко не так, и Селим с Санавбер, прекрасно знали об этом, а тихое потрескивание дров в камине, вернуло их в просторные главные покои, заставив, плавно и самозабвенно воссоединиться друг с другом в долгом, очень пламенном поцелуе, что они и сделали с искренним огромным удовольствием. Но, а несколькими мгновениями ранее, что, же касается главной виновницы душевных мук юного Падишаха Нурбану Хатун, то она уже находилась в общей гаремной комнате и в окружении других рабынь удобно сидела на тюфяке за небольшим круглым столиком и ужинала, не произнося ни единого слова, да и вообще, ведя себя, крайне отчуждённо со всеми, благодаря чему, рабыни не трогали её, да и совсем не обращали на венецианку никакого внимания, что ей было лишь в пользу, ведь это способствовало лишь тому, чтобы Нурбану мысленно проанализировала события этого, крайне насыщенного для неё дня, чем и воспользовалась, бесшумно вернувшаяся в общую комнату Джанфеда-калфа, снедаемая непреодолимым любопытством о том, как у её венецианской подопечной прошло свидание с Повелителем в хамаме, смутно надеясь на то, что паре удалось выяснить их разногласия и прийти к долгожданному примирению, чего молоденькой калфе искренне хотелось. Вот только, словно угадав тайные мысли преданной подруги, Нурбану, мгновенно прервала ужин и, встав с тюфяка, немедленно подошла к подруге и, почтительно ей поклонившись, принялась делиться впечатлениями о встрече с юным Султаном: --Повелитель смотрит на меня, как на пустое место, хотя я и попыталась объясниться с ним, не говоря уже о том, что искренне покаялась за все прошлые грехи, сожалея об их свершении, не говоря уже о том, что поклялась на крови, впреть стать покорной, любящей, нежной и заботливой.—при этом, её хорошенькое личико выражало невыносимую душевную боль с грустью и сожаление, что ни укрылось от внимания Джанфеде-калфы, которая понимающе вздохнула и мудро посоветовала: --Наберись терпения, Нурбану. Сама не навязывайся Повелителю. Занимайся всем тем, чем занимаются обычные джерийе и гедиклис, с которыми не ссорься, а наоборот, общайся дружелюбно и, если надо, притворись дурочкой.—к чему венецианка прислушалась и уже захотела поделиться с подругой тем, что она итак больше не желает быть властолюбивой мразью, как, в эту самую минуту в ташлык с царственной грацией вошла, сопровождаемая преданными служанками, одетя в великолепное тёмное зелёное бархатное платье с россыпью драгоценных камней и орнаментом оттенка белого золота, Нурбахар-кадын, которая, заметив свою бывшую когда-то госпожу, а отныне ставшую простой рабыней, что не удержало молоденькую Султаншу от бурного порыва слегка поиздеваться над ней, в связи с чем, стремительно приблизилась к о чём-то, тихо беседующим друг с другом, Джанфеде-калфу с венецианкой Нурбану, презрительно фыркнула: --Как говорится, если научилась высоко взлететь, то, будь добра научись и падать!—чем задела венецианку по самолюбию, но, собравшись с мыслями, хотя это и было, крайне не просто, она с царственным достоинством колко ответила, предварительно сдержано вздохнув и доброжелательно улыбнувшись оппонентке: --Возможно, я сейчас и оказалась, опять на самом низу, Нурбахар, но жизнь непредсказуема. У меня, по крайней мере ещё есть шанс вернуться в сердце нашего Повелителя, в отличии от тебя, на которую он смотрит так, как на пустое место.—что юная испанская кадина юного Падишаха восприняла никак иначе, как за личное оскорбление, из-за чего, незамедлительно приказала, стоявшим немного в стороне, евнухам, незамедлительно схватить дерзкую рабыню и, бросив её в темницу, хорошенько высечь, а затем оставить без еды и питья, что те и сделали покорно и бесприкословно. Вот только невыносимые моральные и физические страдания, которым подверглась несчастная Нурбану Хатун во время жестокой унизительной экзекуции, свидетельницей коевых стала Нурбахар-кадын, душевного исцеления с утешением ей не принесло, хотя она приказывала надзирателям избивать дерзкую венецианку плетьми до тех пор, пока она полумёртвая ни лишилась чувств, повиснув на дыбе, как мешок с картошкой, наоборот, Нурбахар почувствовала себя, намного сквернее обычного, а всему виной то, что венецианка вновь напомнила ей о том, что она никому не нужна и её никто не любит, благодаря чему, Нурбахар, горько плача, вышла из подвального помещения и потеряно побрела по полутёмному дворцовому коридору, ничего не видя перед собой из-за, застлавшей глаза, пелены слёз невыносимого душевного отчаяния, вызванного пониманием того, что Нурбану Хатун права оказалась, ведь Повелитель действительно никогда не любил её, не говоря уже о том, что даже сейчас продолжает относится к ней так, словно она пустое место, от чего даже не заметила того, как дошла до великолепных покоев мудрой покровительницы, которой является Михримах Султан, куда девушку впустили, стоявшие у двери, стражницы. Только Луноликая Султанша никого не ждала к себе в столь поздний час, в связи с чем, глубоко погружённая в романтические мечты о горячо любимом женихе Искандере-бее, который так и не смог стать ей возлюбленным мужем, из-за всем известным событиям, а именно страшной эпидемии чумы, бушевавшей в Османской Империи, почти целый год, царственно восседала на тахте возле окна перед небольшим столом с многочисленными, ароматно пахнувшими, блюдами, расставляемыми верными рабынями и не обращаяя никакого внимания на, окутавшее её всю, словно шёлковым платком, лёгкое медное мерцание, исходящее от горящего камина и светильников, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней, потеряно ни подошла, заплаканная невестка Нурбахар, которая в знак искреннего приветствия почтительно ей поклонилась и пожелала доброго вечера. --И тебе того, же самого, Нурбахар! Вот только, почему твои красивые карие глаза полны горьких слёз? Кто из рабынь посмел растроить тебя? Скажи, и эта рабыня пожалеет о том, что на свет родилась!—встревоженно осведомилась у подопечной Михримах Султан после того, как девушка села на, рядом стоявшую, софу и выпила из кубка прохладную воду, которая помогла ей, постепенно успокоиться и, собравшись с мыслями, ничего не скрывая от мудрой покровительницы, поделилась с ней своей душевной болью, сжигающей её изнутри, словно беспощадный огонь: -- Это Нурбану Хатун лишила меня душевного спокойствия, сказав, что я никогда не была нужна нашему Падишаху!—что вызвало горькую, но при этом, не менее ядовитую усмешку в Михримах Султан, которая, выдержав короткую паузу, но лишь для того, чтобы сьесть виноградину, после чего добродушно улыбнулась подопечной и мудро рассудила, давая ей дельный совет: --А ты и поверила этой проклятущей венецианке, Нурбахар?! Неужели ты до сих пор не поняла того, что она специально тебя дразнит! Не обращай на её колкости никакого внимания! Будь умнее, да и не забывай о том, что на данный момент, Султаншей являешься именно ты, а она простой рабыней, вот и веди себя так, как полагается истинной госпоже. Что же касается того, любит тебя наш Повелитель? Конечнолюбит! Пусть не так сильно, как свою дражайшую главную Хасеки Санавбер, но всё равно любит, хотя и по своему, даже не сомневайся в этом.—к чему юная Нурбахар, просто не смогла ни прислушаться и, постепенно успокоившись, решила оставить мудрую наставницу, в связи с чем и с её молчаливого одобрения, почтительно откланялась и ушла, провожаемая задумчивым взглядом Луноликой Султанши, понимающе вздохнувшей и вернувшейся к своему ужину, смутно надеясь на то, что Нурбахар ни натворила непоправимых ошибок, которые, окончательно оттолкнут от неё Селима. Но всё тайное рано, или поздно становится явным, да и, как говорится в народе: «Шило в мешке не утаишь!». Так и внезапная деспатия Нурбахар Султан по отношению к несчастной узнице по имени Нурбану Хатун, которую пришёл проведать в темнице, о чём, наконец-то, решивший, душевно поговорить с ней о дальнейшем развитии их отношений, юный Султан Селим от ункяр-калфы Нигяр с кизляром-агой Сюмбюлем рано утром, когда вышел из главных покоев и приблизился к территории гарема, что потрясло парня до глубины души, в связи с чем, он, не теряя времени, стремительно помчался в подвальные помещения, где, вбежав в одну из темниц, к своему огромному ужасу, обнаружил бывшую Баш Хасеки, а отныне, ставшую, опять простой рабыней, лежащей на холодном каменном полу всю бледную, измождённую и с ужасными окровавленными ранами, не говоря уже о том, что не подающую никаких признаков к жизни, а над ней, склонившуюся в невыносимом отчаянии, смешанном с беспокойством, Джанфеде-калфу, которой никак не удавалось привести подопечную в сознание. --Нурбану!—встревоженно воскликнул юный Султан, мгновенно рванув к наложнице и склонившись над ней, пришёл в неописуемый ужас от увиденных ран, а в ясных серо-голубых глазах затаился немой вопрос: «Какое безжалостное чудовище посмело сотворить такое с моей наложницей?»--чем вызвал у калфы измождённый понимающий вздох, во время которого она, ничего не скрывая и никого не защищая, откровенно рассказала: --Это Нурбахар Султан приказала стражникам забить Нурбану Хатун до смерти, Повелитель! Всё случилось из-за, вспыхнувшей между ними ссоры вчера вечером. Султанша язвительно ущемила Хатун тем, что та вновь превратилась из госпожи в обычную наложницу, а Нурбану не сдержалась и уколола Вашу кадину тем, что та, хотя и родила Вам чудесную дочь, нопопрежнему ненужна вам, что Нурбахар Султан восприняла за личное оскорбление и приказала стражникам бросить Нурбану в темницу.—что заставило парня погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, мысленно признаваясь себе в том, что он никогда не станет влезать в женские разборки и, не говоря больше ни единого слова, крайне бережно подхватил Нурбану к себе на руки и, вынеся её из темницы, стремительно отнёс в дворцовый лазарет, где ею мгновенно и под бдительным присмотром Джанфеде-калфы, занялась главная лекарша с помощницами, что позволило юному Падишаху, незамедлительно оставить их и вернуться обратно в свои покои, где, как он смутно надеялся, его дражайшая Хасеки Санавбер ещё, возможно крепко спала, приятно измождённая их головокружительными ласками, которыми они услаждали друг друга на протяжении всей ночи. Санавбер действительно находилась до сих пор в его покоях и в постели, но уже больше не спала по той лишь простой причине, что больше не хотелось, да и зачем спать, когда возлюбленного нет рядом, в связи с чем юная главная Хасеки уже, просто сидела, хотя и голая абсолютно, на мягкой перине широкого ложа, завернувшаяся в шёлковую простыню золотистого оттенка и надёжно скрытая в плотных вуалях балдахина, теребила шикарную густую шевелюру золотистых длинных распущенных волос, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, смешанную с лёгким разочарованием, о чём свидетельствовали её, обижено надутые, соблазнительные пухлые губки, что выглядело очень невинно и очаровательно, перед чем, вернувшийся в свои покои, юный Падишах не устоял и, доброжелательно улыбаясь дражайшей юной возлюбленной, любезно произнёс: --И тебе доброго дня, любовь моя!—чем заставил жену, обижено взглянуть на него из-под лобья и разочарованно произнести, что напоминало обличительное обвинение: --Почему ты оставил меня одну и ушёл, Селим? Когда я проснулась и обнаружила то, что тебя нет рядом, мне стало очень одиноко и не понятно то, в чём я перед тобой провинилась, раз ты ушёл, ведь между нами этой ночью так всё было хорошо!—из-за чего Селим с искренним умилением вздохнул и честно признался: --В гареме между Нурбахар с Нурбану возникли внезапные проблемы, которые привели их к очередной ссоре, превратившие Нурбахар в разъярённую фурию, приказавшую гаремным стражникам, забить Нурбану кнутом до полусмерти.—чем ввёл возлюбленную к состоянию, близкому к шоку, вызванным тем, что она совершенно не ожидала подобной жестокости от, всегда тихой и добросердечной Нурбахар и, искренне жалея Нурбану, в связи с чем, понимающе тяжело вздохнула: --Как сейчас себя чувствует Нурбану? Надеюсь на то, что с ней всё будет хорошо, и она скоро поправится.—что позволило юному Падишаху бесшумно приблизиться к постели и, сев рядом на край, понимающе тяжело вздохнул и поделился, терзающими хрупкую душу, сомнениями: --Нурбану сейчас находится в дворцовом лазарете под бдительным наблюдением с заботой главной лекарши с помощницами и Джанфеде-калфой. Дай, Аллах, она скоро выздоровеет. Только вот, что мне делать с Нурбахар, ведь с одной стороны: она свершила такой проступок, за который полагается удавка с утоплением в Босфоре, но с другой стороны, мне её самому жаль, ведь Нурбахар сорвалась из-за моего безразличия к ней. В общем, я не знаю того, как мне её наказать, хотя и не сделать этого, я не могу, так как справедливое наказание за содеянное она всё равно обязана понести, иначе в гареме опять вспыхнет бунт. Это привело к тому, что юная девушка погрузилась в глубокую мрачную задумчивость для того, чтобы дать возлюбленному мудрый совет о том, как ему лучше поступить с фавориткой, для чего девушке потребовалось всего несколько минут, по истечении которых она тяжело вздохнула и, наконец, вынесла, вполне себе, как ей казалось, справедливое решение: --Сошли Нурбахар Султан во дворец Плача на год. Пусть поживёт там, а заодно и подумает над своим проступком, да и, если пожелаешь, я могу лично сообщить ей о ссылке, приподнеся это так, словно решение и приказ о ней, вынес мне именно ты, мой Повелитель, поэтому тебе остаётся только отдать мне такой приказ.—что пришлось очень сильно по душе Селиму, из-за чего он даже не заметил того, как одобрительно кивнул светловолосой головой и, не говоря ни единого слова, увлёк дражайшую возлюбленную в крепкие объятия и забылся вместе с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, которому, казалось, нет и конца. Но, а после того, как юная возлюбленная правящая чета Султан Селим с Хасеки Санавбер Султан позавтракали в приятном обществе друг друга, они расстались для того, чтобы заняться каждый своими делами. И вот сразу после того, как юная главная Хасеки вернулась в свои великолепные покои, она приказала Михрибану-калфе, незамедлительно привести к ней Нурбахар Султан для важного разговора, благодаря чему , та всё поняла и, почтительно откланявшись сестре-Повелительнице, отправилась выполнять её поручение, провожаемая одобрительным взглядом, что продлилось ровно до тех пор, пока на смену, ушедшей из покоев, Михрибану-калфе к дражайшей невестке ни пришла, одетая в парчовое персикового оттенка, шикарное платье, Михримах Султан, доброжелательно ей, при этом, улыбаясь. --Доброго дня тебе, Санавбер! Приятно видеть твоё хорошенькое личико, светящимся от огромного счастья, вызванного безграничной любовью.—словно на выдохе, любезно поприветствовала невестку Луноликая Султанша, что заставило юную Хасеки, мгновенно почтительно поклониться мудрой покровительнице-наставнице и измождённо выдохнуть: --И вам, Султанша, доброго дня!—что ни укрылось от внимания Михримах Султан, которая не на шутку обеспокоилась и, понимающе тяжело вздохнув, участливо осведомилась: --Что случилось, Санавбер? Чем ты, вдруг стала так сильно опечалена?—что вызвало в её очаровательной юной невестке новый печальный вздох, с которым она, не желая, ничего скрывать от дражайшей покровительницы, собралась уже было поделиться мудрым решением их достопочтенного Повелителя, относительно дальнейшей судьбы Нурбахар Султан, как, в эту самую минуту, бесшумно открылись деревянные створки широкой арочной двери, и в покои к добросердечной справедливой госпоже вошла, сопровождаемая Михрибану-калфой, ничего не понимающая, Нурбахар Султан, слегка приподнимая парчовую пышную юбку яркого синего цвета с фиолетовым оттенком платья и, поравнявшись с обеими госпожами, почтительно им поклонилась, добродушно пожелав доброго дня и осторожно, не говоря уже о том, что, не смея, поднять на них ошеломлённых глаз, осведомилась: --Чем я могу быть Вам полезна, госпожи?—чем заставила их, вновь между собой переглянуться и, печально вздохнув, произнести, вернее это сделала с невыносимым сожалением в голосе и в бирюзовых глазах главная Хасеки юного девятнадцатилетнего Падишаха Османской Империи Султана Селим Хана Санавбер Султан, предварительно опять тяжело вздохнув: -- Немедленно отправляйся в свои покои для того, чтобы собрать вещи свои и малышки Махфируз Султан, ибо ты сегодня, же вечером отправляешься во дворец Плача, Нурбахар! Такого решение нашего Повелителя, ничего не поделаешь. Смирись и покорись. Время лечит все раны. Когда-нибудь гнев Падишаха утихнет, и ты вернёшься к нам.—что повергло Нурбахар в ещё большее оцепенение, во время которого у неё, словно земля ушла из-под ног, окончательно лишив надежды на возможное счастье, от понимания чего лучистые карие глаза юной рабыни, внезапно заволокло горькими слезами, невыносимого душевного отчаяния, готовые в любую минуту, скатиться по бледным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями, но спрашивать госпожей о том, в чём она провинилась, не имело смысла, ведь девушка итак прекрасно знала, что это ей в наказание за жестокое избиение проклятущей венецианки по имени Нурбану. «Да, чтоб она не дожила до этого вечера!»--яростно пронеслось в мрачных мыслях у отверженной фаворитки в голове, но вместо горьких стенаний и мольбы о пощаде, что, вполне себе бесполезно, Нурбахар смиренно покорилась судьбе и, печально вздыхая, почтительно откланялась и с молчаливого одобрения обеих Султанш, ушла собираться в дорогу, провожаемая их понимающим сочувствующим взглядом.