Через тернии в твой "рай".

Только его опасения оказались напрасными, ведь сестра с женой даже ещё и не догадывались о скором возвращении Шехзаде Баязеда с пополнением в семье, а всё из-за того, что их занимало другое, а именно, вернувшаяся из дворца слёз по распоряжению Михримах Султан, Селимие Хатун, одетая в простенькое шёлковое платье светлого зелёного оттенка, которая в данную минуту сидела на пуфике возле, царственно восседающих на парчовой тахте, обеих Султанш и смиренно молчала, ожидая момента, когда те, наконец-то, обратят на неё своё высочайшее внимание, но им было не до неё, хотя и вели друг с другом душевную беседу о ней. --Понимаю твоё недоумение, вызванное внезапным возвращением в гарем Селимие Хатун, Санавбер. Только это необходимо принять, как должное, ведь, помимо твоих детей у Великой Династии должны быть ещё дети и от других наложниц. Именно по этой причине я и вернула наложницу. Так что смирись и не чини препятствий на пути Селимие Хатун к возвышению, конечно, если не хочешь стать второй Нурбану.--вразумительно произнесла Луноликая, пристально всматриваясь в хорошенькое лицо единственной невестки, которая, чувствовала себя крайне скверно в обществе ненавистной соперницы, попавшей под активное покровительство Михримах Султан, из-за чего печально вздохнула и откровенно, не говоря уже о том, что с воинственным вызовом произнесла, даже не догадываясь о том, какая болезненная ответка ей прилетит: --Конечно, у нашего Повелителя могут быть и другие наложницы, но они будут всего лишь пустым развлечением в постели, Султанша, а всё из-за того, что любимой женщиной, занимающей место во всём его сердце с душой, остаюсь я!--что прозвучало для, молчаливо сидящей у них в ногах, Селимие Хатун, словно самая болезненная пощёчина, а всё из-за того, что она уже успела размечтаться о том, чтобы добиться больших высот и занять значимое место в душе с сердцем юного Повелителя, которого ещё ни разу не видела, но по рассказам калф с агами успела выяснить о том, что Султан Селим обладает, весьма привлекательной внешностью добрым чутким характером, не способным никого обидеть, благодаря чему, юная девушка, вновь, сама того, не заметив, мысленно улетела в мир романтических грёз, из которых её дерзко, не говоря уже о том, что грубо вытащили отрезвляющие слова Михримах Султан, обращённые к невестке: --Не стоит разбрасываться громкими словами, Санавбер! Это тебе, сейчас так кажется, что ты остаёшься в сердце с душой нашего Повелителя единственной возлюбленной-повелительницей, но это продлится лишь до тех пор, пока на твоём пути ни появится та женщина, которая, непременно отправит тебя в небытие, как ты это уже сделала с покойной Баш Хасеки Нурбану Султан!--что прозвучало для очаровательной юной Баш Хасеки Санавбер Султан, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, в связи с чем, она внезапно погрустнела и опустила светлые глаза, в которых заблестели горькие слёзы, готовые в любую минуту, скатиться по бледным бархатистым щекам тонкими ручьями, из-за чего она, не произнося ни единого слова, с царственной грацией поднялась с тахты и, почтительно откланявшись Михримах Султан, покинула её роскошные покои, провожаемая одобрительным кивком светловолосой головы Луноликой Султанши. Вернее сказать, юная Баш Хасеки Санавбер Султан выскочила из роскошных покоев Михримах Султан, подобно пробке из-под шампанского, ничего не видя из-за, застлавшей глаза, плотной пелены горьких слёз, сопровождающихся не пониманием того, почему достопочтенная Михримах Султан отвернулась от неё, предпочтя ей какую-то рабыню, твёрдо вознамерившись, сместить её, Санавбер, с законного места и открыто, угрожая, избавиться от неё также, как и от несчастной Нурбану Султан в том случае, если она решиться на отчаянное сопротивление с отважной борьбой за сохранение семейного счастья с душевным благополучием, но вот только, как не бороться за него? Ведь: что Нурбану, что она, Санавбер, не из тех, кто так просто отказывается от семейного счастья и бесконечной любви, которая, как раз-таки и придаёт силы для борьбы, хотя и понимала одно, что Султанша луны и солнца права лишь в том, что Династии действительно нужны и другие наследники, но не ценой, же жизней их матерей, которые, к своему несчастью, неистово полюбили юного Повелителя со всей искренностью, нежностью, трепетностью и преданностью! Понимая это, юная Баш Хасеки измождённо вздохнула и, смахнув с бархатистых щёк горькие слёзы, продолжила свой путь по, вновь залитому яркими золотыми солнечными лучами, мраморному коридору, испытывая праведную ярость с непреодолимым желанием доказать мудрой бывшей наставнице то, что она вовсе ей не враг, да и никогда не станет такой безжалостной властолюбивой мразью, как покойная Нурбану Султан, благодаря чему, вновь измождённо вздохнула, что ни укрылось от внимания, вышедшей к ней на встречу, Нигяр-калфы, которая, поровнявшись с ней, почтительно поклонилась и, обо всём догадавшись, понимающе вздохнула и мудро рассудила, доброжелательно девушке, при этом, улыбаясь: --Не вздумай поддаваться на провокации Михримах Султан, Санавбер, ведь она специально унижает тебя из-за того, что завидует твоему счастью с Повелителем, так как самой то не удалось испытать семейного счастья рядом с любимым мужчиной, который отверг её из-за понимания того, что в нём она никогда не будет видеть любимого мужчину, а всё из-за своей чрезмерной высокородной спеси. Будь выше неё по сдержанности с достоинством даже тогда, когда это будет сделать не в силах. Правительницей гарема и законной женой Султана являешься именно ты! Вот и старайся придерживаться своего высокого положения!--что постепенно успокоило юную девушку, заставив её, вновь измождённо вздохнуть и благодарственно заключить: --Спасибо тебе за поддержку, Нигяр-калфа, ведь, если бы ни твои вразумительные слова, то даже не знаю, что бы я сейчас натворила в состоянии праведной ярости!--чем вызвала в заботливой собеседнице, которая продолжая бережно придерживать её за руку, новую доброжелательную улыбку, во время чего и заключила: --Не за что, госпожа! Я всегда искренне рада и готова прийти к вам на помощь в сложную минуту. а на счёт Селимие Хатун не беспокойтесь, я вместе с дворцовой акушеркой постараемся сделать так, чтобы Хатун так и не смогла никогда забеременеть, из-за чего непременно надоесть Повелителю, и он отошлёт её обратно во дворец плача.--что погрузило юную Баш Хасеки в очередную глубокую мрачную задумчивость, с которыми она, не говоря больше ни единого слова, продолжила путь до своих роскошных покоев, провожаемая одобрительным взглядом мудрой ункяр-калфы по имени Нигяр. Хотя ей с большим трудом удалось полностью успокоиться, разумеется ни без заботливой помощи Нигяр-калфы, но мрачные мысли о том, что им с Михримах Султан вместе никак не ужиться в главном султанском гареме, не покидали юную Баш Хасеки Санавбер Султан даже в тот самый момент, когда она уже находилась на балконе собственных покоев, стоя возле мраморного ограждения, оперевшись о плоскую перекладину, окутанная приятной лёгкой прохладой, доносящейся до неё с Босфора. --Михримах Султан должна понять о том, что главным гаремом управляю я--Хасеки Султана Селим хана, являющаяся, пусть и приёмной, но матерью Престолонаследника Шехзаде Мурада, Гюль-ага!--нарушая, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание, воинственно обратилась она к, стоявшему всё это время в почтительном поклоне вместе со смиренным ожиданием дальнейших распоряжений, преданному слуге, чем заставила его понимающе тяжело вздохнуть и, проявляя неподдельный интерес к молоденькой, вернее даже ещё совсем юной госпоже, участливо спросил: --А у вас, разве, уже появились какие-то идеи, Султанша?--что вызвало в юной Баш Хасеки новый, полный невыносимого душевного измождения, печальный вздох: --Даже не знаю, Гюль-ага, но признаю одно, что совершенно не хочу никого убивать, ведь это огромный грех!--с которым её светлые серо-голубые глаза заволокло невыносимой душевной печалью, благодаря чему, она опять принялась отрешённо смотреть на спокойные, почти зеркальные воды Босфора, что оказалось хорошо понято старшим агой, прекрасно разделяющим трепетные чувства юной госпожи, находящейся на распутье между добра со злом, но, не знающей того, какой путь выбрать для того, чтобы раз и навсегда избавиться от, ставшей ей уже ненавистной, когда-то мудрой и заботливой покровительницы, благодаря чему юная Баш Хасеки, вновь печально вздохнула, что ни укрылось от внимания, находящихся здесь же, её преданных служанок Гюльбейяз и Сафиршах Хатун с, мрачной глубокой задумчивостью переглянувшихся между собой, но хорошо понимающих лишь одно, что, если от Михримах Султан никак не избавиться, то она продолжит "мутить воду" в гареме, настраивая рабынь против законной Правительницы, о чём с Султаншей поспешила незамедлительно заговорить Сафиршах Хатун, проявляя к ней огромное участие: --Госпожа, позвольте мне физически устранить Михримах Султан с Вашего пути, ведь больше нельзя, молча терпеть то, как она продолжает морально издеваться над Вами, ни во что не ставя.--чем мгновенно вывела Баш Хасеки Санавбер Султан из глубокого мрака задумчивости, заставив, немедленно опомниться и решительно отклонить, вполне себе, как ей казалось, разумное предложение, сказав лишь одно: --Нет, Сафиршах, больше не будет никаких убийств, ведь ты итак едва избежала смерти, а с Михримах Султан мы поступим иначе. Вечером я иду к нашему Достопочтенному Повелителю, с которым, непременно решу этот, весьма щекотливый вопрос.--что оказалось встречено всеобщим одобрением, воспользовавшись которым, очаровательная юная Баш Хасеки, сопровождаемая верными служанками, отправилась в дворцовый хаммам для того, чтобы заняться приготовлениями к вечерней романтической встрече с дражайшим Державным мужем Падишахом Османской Империи Султаном Селим ханом Хазретлери. Так за приятными хлопотами никто не заметил того, что над столицей Османской Империи сгустились сумерки, и стало совсем темно, благодаря чему, все дворцовые обитатели, совершив вечерний намаз, принялись готовиться к ужину, что нельзя было сказать о юной Баш Хасеки Санавбер, уже вновь находящейся в своих просторных покоях и, одетая в шикарное шёлковое платье нежного синего оттенка с длинным рукавами в пол, ниспадающими от широких брителек с россыпью драгоценных камней, обшитое серебристым гипюром, стояла перед большим прямоугольным зеркалом в серебряной раме, объятая лёгким медным мерцанием, исходящим от, горящего в золотых канделябрах, пламени свечей и не обращая никакого на них внимания из-за того, что была погружена в сладостное превкушение предстоящего романтического свидания с горячо любимым мужем, благодаря чему её очаровательное лицо залилось румянцем смущения, а трепетное сердце учащённо забилось в груди от приятного волнения, что заставило юную девушку мечтательно вздохнуть и произнести, обращаясь к преданной служанке, стоявшей позади неё и увлечённо расчёсывающей серебряным гребнем ей шикарные распущенные золотистые пряди: --Что-то наша многоуважаемая Михримах Султан засиделась в гареме. Ей пора, вновь выйти замуж, Сафиршах.—что прозвучало с оттенком, хорошо уловимой, язвительной насмешки, что передалось и её преданной служанке, поддержавшей юную Баш Хасеки взаимным ироничным смехом: --Вы, абсолютно правы, Султанша! Может тогда госпожа перестанет сувать свой нос туда, куда её не просят, а именно в дела управления гаремом, которыми занимаетесь вы.—невольным свидетелем чего стал, крайне бесшумно вошедший в покои к юной Баш Хасеки, уже полностью приготовленной к тому, чтобы незамедлительно отправиться в главные покои, благодаря чему, старший евнух одобрительно заулыбался, произнеся лишь одно: --Повелитель уже с трепетным волнением ожидает Вас в своих покоях, Султанша!—что прозвучало для Санавбер, подобно целебному бальзаму, благодаря чему, она оживилась ещё больше и с трепетным волнением, заключила: --Ну, всё, Гюль-ага, веди меня к Повелителю! Хватит ему томиться волнительным ожиданием!—не говоря больше ни единого слова, с плавной царственной грацией отрпавилась по, плохо освещённому мраморному коридору в главные покои, в чём её сопровождали преданные служанки, возглавляемые Гюлем-агой, что им пришлось проделать молча для того, чтобы ни в коем случае не нарушать глубокую романтическую задумчивость, в которую была погружена юная Баш Хасеки Санавбер Султан, хорошо ощущающая то, как бешено колотится в груди разгорячённое сердце, приведя это к тому, что она даже не заметила того, как, наконец-то, дошла до главных покоев, деревянные створки широкой двери в которые перед ней открыли молчаливые стражники, что позволило юной Баш Хасеки войти вовнутрь, что она и сделала незамедлительно. И вот спустя буквально несколько мгновений, девушка уже стояла на пороге внутри просторных главных покоев в почтительном поклоне вместе со смиренным ожиданием того благодатного момента, когда, сидящий всё это время за рабочим столом, вчитываясь в доклады визирей, ставя пометки для доработки, Султан Селим, наконец-таки соизволит обратить на неё Высочайшее внимание, хотя юноша уже итак почувствовал, что находится в покоях не один, из-за чего заворожённо заулыбался с выражением в ясных серо-голубых глазах огромного счастья, мысленно признаваясь себе в том, что на сегодня у него больше нет никакого желания работать дальше, наконец, поднял голову и, заворожённо смотря на возлюбленную, позволительно выдохнул: --Я так понимаю, рабочий день на сегодня у меня окончен, Санавбер?!--что прозвучало с оттенком лёгкого доброго юмора, взявшего в добровольный сладостный плен его дражайшую юную возлюбленную, позволив ей, незамедлительно подойти к нему, что Санавбер и сделала с несказанным удовольствием, не говоря уже о том, что осторожно сев к нему на колени и с огромной нежностью обвив его мужественную шею заботливыми изящными руками, тем же шутливым тоном поддержала: --Вы, всё правильно поняли, о Повелитель моего сердца с душой! Хватит уже заниматься государственными делами. Пора уделить внимание гарему.--чем вызвала в державном парне взаимный добродушный звонкий смех, с которым он, не говоря ни единого слова, решительно завладел её сладкими, как ягоды спелой земляники, чувственными губами жены и принялся целовать их с неистовым пылом, перед чем юная Баш Хасеки не смогла устоять и ответила любимому мужу с взаимной страстью, во время которой Селим крайне бережно подхватил дражайшую жену себе на руки и вместе с ней, осторожно выйдя из-за рабочего стола, плавно и медленно подошёл к широкому ложу и, осторожно уложив возлюбленную на парчовое покрывало, не говоря уже о том, что, продолжая, бережно сжимать в крепких заботливых объятиях, навис над ней, подобно тени от несокрушимой скалы над морем, и с огромной нежностью всмотревшись в бездонные омуты серо-голубых глаз, в которых ему безвольно хотелось утонуть для того, чтобы никогда не всплывать, чуть слышно выдохнул: --Тогда я полностью твой, Санавбер!--тем-самым обдавая нежную гладкую светлую кожу возлюбленной горячим ровным дыханием, из-за которого она вся затрепетала от, испытываемых ею, приятных ощущений, благодаря чему, юная девушка, словно загипнотизированная, принялась ласково поглаживать мужа по гладким, тронутым лёгкой и еле заметной рыжеватой щетиной, щекам, вызывав парне лёгкую сладостную дрожь и заставив его, продолжить целовать возлюбленную со всё той же головокружительной страстью, во время чего, пара не в силах бороться с, переполнявшими их обоих пламенными чувствами, смиренно отдались на их бурное течение, позабыв обо всём на свете. Но, а утром, когда правящая чета уже, полностью привела себя в благопристойный вид и сидела на бархатных мягких подушках за небольшим низким круглым столом и завтракала, от юного Падишаха ни укрылась странная мрачная задумчивость, в которую была глубоко погружена его дражайшая возлюбленная, благодаря чему, он сдержано вздохнул и, проявляя искреннее непосредственное к ней участие, спросил: --Что с тобой, любовь моя? Почему ты за всё утро не проронила ни единого слова? Пожалуйста поделись со мной, может, я смогу чем-нибудь тебе помочь!--что заставило очаровательную юную золотоволосую Баш Хасеки тяжело вздохнуть ему в ответ и, с всё той же глубокой мрачной задумчивостью поддержать, начатый им, душевный разговор: --Селим, вот ответь мне на один вопрос. Разве ни я управляю твоим гаремом? Тогда почему наша достопочтенная Михримах Султан постоянно вмешивается в мои дела в нём, "вставляя палки в колёса"?--чем ввела дражайшего возлюбленного в состояние, близкое к недоумению, с которым он, вновь пристально уставился на жену, но. понимая. что. если он сейчас что-либо ни предпримет, то разногласия сестры с его горячо любимой Санавбер постепенно перерастёт в кровопролитную вражду, в ходе которой могут пострадать безвинные наложницы, чего ему бы искренне не хотелось, в связи с чем, он понимающе тяжело вздохнул и, наконец, проявляя искреннее участие вместе с глубочайшим интересом, спросил, доброжелательно ей, при этом, улыбаясь: --И, что же ты предлагаешь мне, душа моя? Как мне полагается поступить с моей сестрой для того, чтобы убрать её с твоего пути?--благодаря чему, удобно сидящая на мягкой подушке с тёмной бархатной наволочкой, одетая в шикарное шёлковое платье светлого мятного оттенка с подобранным к нему безрукавным бледно-зелёного цвета парчовым кафтаном, юная Султанша мгновенно оживилась и, воспряв духом, загадочно заулыбалась и, не томя дражайшего возлюбленного длительным ожиданием незамедлительного ответа, с решительной воинственностью произнесла: --Выдать её замуж за Зюмлюта Пашу и отослать на самый дальний край Империи, Селим!--чем заставила его беззаботно звонко, не говоря уже о том, что добродушно рассмеяться, что, в итоге передалось и самой юной девушке, поддержавшей любимого мужа не менее добрым заразительным смехом, чем у него, во время которого Селим пообещал избраннице, хорошенько подумать над этим, весьма занятным вопросом, на чём юная супружеская пара и рассталась, разойдясь заниматься каждый своими делами. Вот только юная правящая чета даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, их "никак не угасающая головная боль" под именем Селимие Хатун, которая в это тёплое осеннее солнечное утро была облачена в роскошное яркое розовое парчовое платье с преобладанием сиреневого шёлка, сидела на бархатном покрывале, предназначенной для неё, кушетки и, полностью отрешившись от всего внешнего мира. рисовала что-то в блокноте, благо со вчерашнего дня жила в покоях для фавориток и не обращая никакого внимания на, слепящие её, яркие золотые солнечные лучи, уверенная в том, что её никто не побеспокоит, но глубоко ошиблась, ведь, в эту самую минуту, крайне бесшумно открылись створки широкой двери, и в скромные покои уверенно вошёл один из старших, но при этом самых преданных достопочтенной Михримах Султан, евнухов по имени Бюльбюль, который с искренней доброжелательностью взглянул на их общую очаровательную юную подопечную, которая, словно почувствовав, что находится в покоях уже не одна, мгновенно встрепенулась и, отложив альбом в сторону, грациозно встала с тахты и замерла в почтительном поклоне и, одобрительно улыбнувшись, со вздохом искренней радости объявил: --Радуйся, Селимие Хатун, ибо, вот и тебе, наконец-то, улыбнулось счастье пройти по "золотому пути" для того, чтобы оказаться в "раю" нашего великодушного Повелителя. Поэтому собирайся и отправляйся в хамам, где тебя хорошенько подготовят к хальвету.--что стало для юной рыжеволосой рабыни, хотя и, вполне себе ожидаемо, но в то же время и внезапно, благодаря чему, она даже слегка растерялась, хорошо ощущая то, как алеют от, испытываемого ею, смущения бархатистые щёки, не говоря уже о, бешено колотящемся в соблазнительной упругой груди, трепетном сердце, но, понимая, что ей лучше не злить старшего евнуха своими раздумьями, мгновенно собралась и, взяв с собой всё необходимое, незамедлительно отправилась в хамам, сопровождаемая младшими калфами, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что, если известие о ней дойдёт до Санавбер Султан, то та придёт в огромное негодование вместе с праведным возмущением, которые непременно обрушит на Михримах Султан, в чём будет абсолютно права, ведь Луноликая принялась выбирать и отправлять наложниц к своему правящему брату в обход неё--Правительницы Его гарема. Но, не пройдя и нескольких метров, к им на встречу с царственной грациозной походкой вышла семнадцатилетняя Баш Хасеки Санавбер Султан, которая оказалась крайне удивлена, окружающим Селимие Хатун, сопровождением, успев, догадаться о том, что они все провожают рабыню в хамам, вероятно для того, чтобы тщательно подготовить её к сегодняшнему вечеру в главных покоях, где девушке предстояло стать новой фавориткой юного Падишаха, что очень болезненно ударило Санавбер Султан по горячо любящему сердцу, из-за чего она печально вздохнула, что ни укрылось от внимания Селимие Хатун, которая, поравнявшись с госпожой, почтительно ей поклонилась и участливо осведомилась, проявляя искреннее беспокойство с доброжелательностью: --Султанша, с Вами всё хорошо?--чем заставила собеседницу горько усмехнуться, еле сдерживая в себе страстный эмоциональный порыв о том, чтобы ни съязвить: "Да, как ты, жалкая рабыня, ещё смеешь спрашивать меня о том, что творится в моей душе?!", но, сохраняя самообладание с достоинством, измождённо вздохнула и колко произнесла: --Я так понимаю, тебе сегодня предстоит разделить ложе с нашим достопочтенным повелителем, Хатун, так вот, на большее не надейся! Это всего лишь на пару ночей, пока ты не забеременеешь, но запомни одно--даже, когда тебе это каким-то чудом удастся, твой ребёнок никогда не будет тебе принадлежать по той лишь причине, что он новый представитель Великой Османской Династии, а ты всего лишь жалкая рабыня, которую Повелитель никогда не полюбит, а всё из-за того, что в его сердце есть место лишь для одной женщины--для меня!--что прозвучало для очаровательной юной огненноволосой соперницы, как самая настоящая, очень болезненная пощёчина, в связи с чем, она сдержанно вздохнула и, наконец, медленно подняв на Султаншу светлые глаза, душевно произнесла, смутно надеясь на её взаимопонимание: --Мне хорошо понятна ваша ненависть ко мне, госпожа, ведь, возможно, будь я на Вашем месте, я, тоже бы видела в наложницах врагов своего душевного с семейным благополучием, но поймите, что я вам совсем не враг, да и, если откровенно, то мой долг, как и Ваш--делать Повелителя счастливым, поэтому наша с вами вражда, совершенно не к чему.--что вызвало в юной Правительнице султанского гарема новый не менее печальный вздох, во время которого она обратилась с распоряжением уже к, сопровождению своей уже, ставшей вполне реальной, британской соперницы: --Сделайте всё так, как полагается!--и, не говоря больше ни единого слова, продолжила свой путь до детской комнаты, провожаемая потрясёнными взглядами всей процессии, мысли которых окончательно обратились в хаос. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что пару часов тому назад к пристани Золотой рог причалила флотилия Шехзаде Баязида, который, в данную минуту, находился в главных покоях, принадлежащих уже как два года его старшему брату Султану Селим хану и, стоя вместе с ним на балконе, согреваемый яркими золотистыми солнечными лучами, заботливо укутанные их приятным теплом, словно мягким покрывалом, либо шалью, отчитывался о триумфальном результате военного похода, во что юный Падишах с вдумчивым вниманием вслушивался, время от времени высказывая собственное мнение по тому, или иному случаю или действию, но оба венценосных брата сошлись лишь на том, что результат завоевания Мальты стал крайне неожиданным, ведь заключение никяха с принцессами Венерой и Деметрой никак не входило в планы Шехзаде Баязида, но оказалось, весьма приятным исходом. --Селим, ты уж меня прости, но династический брак с Деметрой я заключил от твоего имени, то есть это означает лишь одно, что она стала твоей новой женой. Таково было условие достопочтенного отца обеих принцесс, пожелавшего, отдать Османской Империи остров в качестве приданного дочерям.--что потрясло юного Падишаха до глубины души, ведь он больше ни с кем не хотел воссоединяться, кроме возлюбленной Баш Хасеки Санавбер, а тут брат преподнёс ему такой, крайне неожиданный сюрприз, заставивший державного парня, измождённо вздохнуть, что напоминало призыв о помощи: --Баязид, и что же мне делать, отныне с принцессой Деметрой, ведь я её даже не знаю и ни разу не видел. Вдруг она безобразна и омерзительна, не говоря уже о том, что обладает на столько ужасным характером, что по сравнению с ней, покойная Нурбану оказывается ангелом!--чем заставил брата понимающе тяжело вздохнуть, но, расплывшись в искренней доброжелательной улыбке, успокоил брата, сказав лишь одно: --Не беспокойся, Селим, девушка прекрасна, как ангел, не говоря уже о том, что обладает мягким дружелюбным характером, делающим её воздушной, словно самое невесомое облако, а уж как она изящна и нежна...--но договорить юному Шехзаде не удалось, так как подозрительный предостерегающий пристальный взгляд державного брата заставил парня осечься и, случайно догадавшись о том, о чём желает он его спросить, добродушно хохотнул и заверил, легкомысленно отмахнувшись.--Да, успокойся ты, Селим! Я Деметру даже не тронул, хотя и пообщался с обеими девушками, что проходило в присутствии их общей няни Геры, прибывшей в Стамбул вместе с обеими подопечными, которые возможно уже встретились с нашей дражайшей сестрицей Михримах и теперь находятся в своих покоях, отдыхая после утомительной дороги.--после чего, не говоря больше ни единого слова и с молчаливого позволения державного брата, почтительно ему откланялся и ушёл в хамам для того, чтобы смыть с себя дорожную пыль и расслабиться, провожаемый отрешённым взглядом Султана Селима, оставшегося в гордом одиночестве, стоять и потерянно смотреть на дворцовый сад, плавно переходящий в набережную, думая над тем, как ему теперь предстоит объясняться с дражайшей возлюбленной из-за никяха, обрушившегося на них обоих так, словно гром среди ясного безоблачного неба, из-за чего он измождённо вздохнул. Но не долго продлилось одиночество юного Падишаха, до сих пор находящегося на балконе главных покоев и пребывающего в глубокой мрачной задумчивости о том, как ему, отныне следует поступить с дражайшей Санавбер и с Деметрой, хорошо понимая одно, что обе девушки ни за что на свете не станут мириться с тем, что каждая из них является соперницей друг другу, а значит в гареме разразится самая, что ни на есть мощная буря, способная безжалостно снести всё то, что попадётся у неё на пути, от осознавания о чём, юноша, вновь измождённо вздохнул и, услыхав, доносящиеся из покоев, весёлые женские голоса, принадлежащие Михримах Султан с какой-то, совершенно не знакомой ему юной девушке, вероятно принцессе Деметре, которые уже успели познакомиться друг с другом и даже пообщаться, чем и привлекли к себе внимание юного Падишаха, не справившегося с, одолевающим его всего, любопытством, благодаря которому он, наконец, прошёл во внутрь и оказался, совершенно прав в том, что в покоях у него действительно находились Михримах Султан с какой-то, очень хорошенькой статной блондинкой с выразительными серыми глазами, нежной, словно атлас, белоснежной кожей, аристократическими чертами лица и соблазнительными пухлыми чувственными алыми губками, облачённой в шёлковое зелёное платье с парчовыми вставками, при этом, юнице на вид было, где-то, не говоря уже о том, что приблизительно лет 16-17, а может и меньше. --А вот и наш дражайший Повелитель Султан Селим хан, дорогая Деметра!--восторженно провозгласила Султанша солнца и луны, представляя молодых людей друг другу, чем невольно заставила их очаровательные лица залиться румянцем смущения, во время чего они застенчиво время от времени посматривали друг на друга, скромно улыбаясь, но, чувствуя себя при этом, крайне скованно, хотя по их выразительным доброжелательным глазам отчётливо читалась взаимная симпатия, заставившая их обоих, наконец-то, выйти из глубокой задумчивости. --Добро пожаловать в столицу Османской Империи Стамбул, многоуважаемая принцесса Деметра, пусть дворец Топкапы станет для вас новым домом!--проявляя искреннее гостеприимство, любезно проговорил юный Падишах, чем мгновенно вывел очаровательную юную новоиспечённую новую законную жену из романтической мечтательности, заставив, вновь с царственной грациозностью почтительно поклониться и всё с той же застенчивостью проворковать: --Спасибо, Повелитель.--мысленно признаваясь себе в том, что он очень сильно нравится ей, но, при этом прежде, чем окончательно превратиться в Османскую Султаншу, Деметре необходимо пройти обучение всему тому, что должна знать жена турецкого Султана, не говоря уже о том, что выучить язык и принять веру державного мужа, о чём молодые люди принялись втроём душевно беседовать друг с другом, совершенно забыв о существовании старшей жены Султана Селим хана Санавбер Султан. Что нельзя было сказать о самой юной Баш Хасеки, которая, находясь в детских покоях и возясь с детьми, узнала от преданной Гюлизар-калфы о, привезённой Шехзаде Баязидом с Мальты для её горячо любимого мужа, новоиспечённой жене, являющейся принцессой по имени Деметра, с которой заключил никях от его имени, ещё находясь во дворце отца девицы, что привело юную семнадцатилетнюю Султаншу в самое, что ни на есть бешенство, из-за которого принялась метаться по покоям, словно разъярённая львица по золотой клетке, бережно удерживая в руках младшего сына, то есть Шехзаде Орхана, не находя себе места из-за, обуреваемых её трепетную многострадальную хрупкую, как горный хрусталь, душу, пламенных чувств. --Чуяло моё сердце, что мы с Селимом ещё натерпимся от его братца неприятностей! Вот и сбылось! Баязид отомстил нам за своё свержение и восхождение на трон Селима тем, что сегодня привёз мне соперницу, а Михримах Султан её, разумеется, радушно приняла в семью лишь для того, чтобы позлить меня! Ну ничего! я им ещё устрою, а эта наглая принцесска никогда не увидит и не разделит ложе с моим возлюбленным! Пусть не мечтает!--воинственно бушевала юная Баш Хасеки, пылая справедливой яростью, свидетелями чего были старшая калфа по имени Гюлизар с Гюльбейяз Хатун, преданной служанкой юной правительницы главного султанского гарема, которая понимающе тяжело вздохнула и, искренне беспокоясь о маленьком Шехзаде, молчаливо подошла к , ненадолго остановившейся, чтобы перевести дух и немного успокоиться, госпоже и с её молчаливого одобрения, заботливо забрав малыша из рук его матери, отнесла в кроватку и уложив спать, принялась находиться рядом, что ни укрылось от внимания самой Санавбер, которая, вновь печально вздохнула, заставив верную старшую калфу, обратиться к ней с обеспокоенными словами: --Султанша, а вдруг, Повелитель, благодаря стараниям своей достопочтенной сестры Михримах Султан, уже видел принцессу Деметру?! Хотя вести с ней семейные отношения он, пока не может, ведь девушка ещё ничему не обученная и даже не перешла в нашу веру, не говоря уже уже о том, что не знает наших законов, правил с традициями. Вам не о чем беспокоиться. Повелитель знает об этом и ни за что не возьмёт к себе в постель женщину-гяурку, не говоря уже о том, что он преданно и нежно любит только вас одну.--чем смутно надеялась, хоть немного успокоить юную госпожу, но та лишь вновь и вновь печально вздыхала, сомневаясь во всём, но, мысленно признаваясь себе в том, что должна всеми силами преодолеть себя и нанести визит в покои к принцессе для того, чтобы, пообщавшись с ней, понять то, на сколько она опасна её семейному счастью с Повелителем, благодаря чему, вновь измождённо вздохнула и, с царственной грациозной походкой покинув детские покои, оставив детей на попечение своих преданных рабынь, отправилась прямиком в покои к мальтийской принцессе, смутно надеясь на то, чтобы застать её в них одну без пребывания рядом с ней вездесущей и надоедливой, как муха, Михримах Султан. Вот только юная Баш Хасеки напрасно беспокоилась, встретить в роскошных, выполненных в светлых тонах, покоях новоиспечённой второй Хасеки Михримах Султан, так как юная принцесса Деметра находилась в них абсолютно одна, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей следует строить отношения с главной Хасеки юного Падишаха Санавбер Султан, являющуюся ещё и матерью наследника престола, которая, возможно воспримет её появление в их жизни никак иначе, как за врага, что будет, вполне себе ожидаемо и справедливо, от понимания о чём, юная принцесса тяжело вздохнула и продолжила лениво попивать ягодный шербет из хрустального кубка с золотой каймой, продолжая величественно восседать на, обитой парчой кремового оттенка, позолоченной софе, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине, обволакивающим просторную комнату приятным теплом с лёгким медным мерцанием, исходящим от его пламени, что делало покои принцессы по-домашнему уютными. Именно за этим занятием свою, новоиспечённую венценосную соперницу и застала юная Баш Хасеки, с царственной грацией войдя в её покои и оценивающе осматривая их дорогое роскошное убранство, плавно приблизилась к ней и, проявляя, как ей казалось, наигранную доброжелательность, хотя это и давалось очаровательной Санавбер Султан, крайне нелегко, виной чему являлась яростная враждебность, гостеприимно произнесла, смутно надеясь на то, что соперница так ничего и не заметит: --Добро пожаловать в свой новый дом, многоуважаемая принцесса Деметра! Надеюсь на то, что здесь Вам будет хорошо.--чем и привлекла к себе внимание белокурой красавицы, мгновенно вышедшей из глубокого мрака своей задумчивости, произнеся лишь одно, хотя и с невыносимым сомнением в приятном тихом мелодичном голосе: --Достопочтенные Повелитель с Михримах Султан сообщили мне о том, что я обязана перейти в ислам, в помощь о чём, они пригласят завтра главного муфтия, который и займётся моим приготовлением, но есть одна проблема--я никак не могу придумать себе мусульманское имя.--что заставило, по-прежнему враждебно к ней настроенную, Санавбер Хасеки Султан притворится самой любезностью, с которой она выдавила из себя доброжелательную улыбку, с которой, вновь тяжело вздохнула и душевно заключила: --Доверьтесь нашему Достопочтенному Повелителю, ибо именно он даёт наложницам то имя, которое сочтёт подходящим для их характера, не говоря уже о том, что он имеет отменный вкус к прекрасному. здесь можете даже не переживать.--и, воспользовавшись тем, что собеседница, вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость над её мудрым советом, пожелала доброй второй половины дня, но, а, затем царственно развернулась и ушла, провожаемая отрешённым задумчивым взглядом принцессы Деметры, совершенно не обратившей никакого внимания на то, как за пределами великолепного дворца Топкапы яркое солнце начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в медно-золотые тона с оттенками, плавно переходящими в тёмно-синие сумерки. Но, а, когда юная Баш Хасеки Санавбер, покинула покои новоиспечённой соперницы и прошлась немного по, залитому лёгким медным мерцанием, исходящим от пламени настенных чугунных факелов, мраморному полутёмному коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей полагается поступить для того, чтобы остаться для дражайшего мужа-Падишаха по-прежнему единственной самой огромной любовью, хотя и понимала одно, что становиться коварной ревнивой дьяволицей, какой была покойная Нурбану Султан не для неё, вернее сказать, не в её доброжелательном сдержанном миролюбивом характере, благодаря чему печально вздохнула, что ни укрылось от внимания, вышедшей к ней на встречу, Михримах Султан, которая, словно, почувствовав то, где сейчас находилась её самая старшая невестка, инстинктивно наполнилась отчаянной воинственностью, с которой незамедлительно обрушилась на невестку, подобно самой мощной безжалостной буре: --Я так понимаю, ты уже общалась с новой Хасеки Нашего Достопочтенного Повелителя Деметрой Султан, Санавбер, так вот, предупреждаю тебя, уже не знаю в какую сотню раз о том, что, если что-то предпримешь по борьбе с ней, либо для её физического устранения, тебе не жить! Отправишься, мигом туда же, куда отправилась проклятущая венецианка Нурбану, то есть в преисподнюю, поэтому лучше оставайся по-прежнему милой, миролюбивой, добросердечной смиренной госпожой!--чем вызвала в очаровательной юной золотоволосой собеседнице сдержанный вздох, во время которого та с наигранной почтительностью приветственно поклонилась и любезно произнесла, давая мудрой наставнице понять о том, что совсем не хочет ссориться: --И вам доброго вечера, многоуважаемая Михримах Султан!--что послужило для Султанши солнца и луны, словно враждебный вызов, с которым она уже инстинктивно занесла руку для того, чтобы дать дерзкой наложнице державного брата отрезвляющую звонкую пощёчину, как, в эту самую минуту, к ним, крайне бесшумно подошёл сам юный Падишах, который, стремительно перехватив руку старшей сестры, приказал тоном, не терпящим никаких возражений, что стало для неё полной неожиданностью: --Хватит устраивать склоки и постоянно нападать на Санавбер, Михримах! Угомонись уже и лучше займись воспитанием новых невесток Венерой с Деметрой Султан!--чем мгновенно привёл сестру в чувства, заставив, вовремя опомниться и, почтительно ему поклонившись, оправдательно пролепетать, пылая, хорошо заметным пунцом: --Селим, но как ты не понимаешь то...--она не договорила из-за того, что ей этого не позволил сам юный Падишах, обратившись к дражайшей Баш Хасеки с чуть слышным измождённым вздохом, смутно надеясь на её искреннее взаимопонимание: --Возвращайся к себе в покои, Санавбер! Я скоро присоединюсь к тебе!--внимательно проследил за тем, как юная девушка почтительно ему поклонилась и мгновенно ушла, что позволило парню продолжить вести вразумительную беседу со старшей сестрой, в ходе которого Султан Селим объявил собеседнице о том, что в самое ближайшее время она выйдет замуж за одного из его визирей и уедет в санджак Трабзон, после чего, не дожидаясь её бурной реакции, присоединился к дражайшей возлюбленной в её великолепных покоях. И вот, оказавшись, наконец, в просторных покоях дражайшей возлюбленной, которая, в данную минуту, яростно металась по ним, пламенно высказывая ему, переполнявшие трепетную душу, негодования с возмущениями, исходящими от огромного хрупкого, как горный хрусталь, либо китайский фарфор, сердца: --Ну, как же так получается, Селим?! Почему все твои близкие враждуют со мной, всячески подавляя и унижая меня?! Пусть, я и вошла в твой гарем рабыней, как Достопочтенная Хюррем Султан в гарем Султана Сулеймана, двадцать восемь лет тому назад, но это не даёт им всем повода для того, чтобы меня ни во что не ставить! Они...--державный юноша уже стоял у камина, задумчиво смотря на завораживающий медленный танец пламени, с большим энтузиазмом поедающим дрова и распространяющим по покоям приятное тепло, окутывающее парня, словно шерстяной шалью, при этом, он прекрасно разделял чувства дражайшей возлюбленной, которая ни с кем не хотела враждовать, а наоборот, желала и даже прикладывала все силы для того, чтобы жить в мире со всеми его близкими, благодаря чему, лишь печально вздохнул и мудро, как ему того хотелось и показалось, посоветовал: --Не обращай ни на кого из них внимания, Санавбер, ведь главное для нас с тобой то, что я тебя люблю трепетно и нежно, не говоря уже о том, что полностью поддерживаю твои действия, проводимые тобой во благо нам с тобой!--и, царственно повернувшись к ней, полным глубокой мрачной задумчивости, очаровательным мужественным лицом, доброжелательно ей улыбнулся и, не говоря больше ни единого слова, крайне бережно взял её за руку и, подойдя вместе с ней к широкому ложу, взобрался на него и заворожённо принялся всматриваться в бездонные обуты глаз возлюбленной, не обращая никакого внимания на, уже доносящиеся из роскошных покоев Михримах Султан, проигрываемые музыкантами, весёлые мелодии, что напомнило юной возлюбленной супружеской паре о том, что в гареме начался праздник, посвящённый триумфальному возвращению в Стамбул Шехзаде Баязида вместе с двумя очаровательными мальтийскими принцессами, до которых юному Падишаху не было никакого дела, а всё из-за того, что его чувства с мыслями занимала лишь одна дражайшая возлюбленная--милая разгорячённому, но справедливому сердцу Санавбер, которую он, в данную минуту, с огромной нежностью сжимал в заботливых объятиях и, самозабвенно гладя её по бархатистым румяным щекам, добровольно тонул в ласковой голубой бездне глаз дражайшей возлюбленной, что продлилось ровно до тех пор, пока она, внезапно ни вспомнив об уже, возможно, отправленной к нему в главные покои, наложнице, бесстрастно произнесла, вырая всю свою глубокую отрешённость: --Тебе пора возвращаться к себе, Селим, ведь у тебя сегодня хальвет с Селимие Хатун, да и она уже возможно...--юная девушка, вновь не договорила из-за того, что её возлюбленный, опять не позволил ей этого сделать, но в этот раз тем, что решительно накрыл её чувственные трепетные губы своими мягкими мужественными губами и принялся целовать с неистовым пылом, перед чем Санавбер не смогла устоять, самозабвенно отдавшись на волю их взаимных пламенных чувств, напоминающих бурное течение горной реки, окутывающей их обоих, приятной прохладой, но при этом безжалостно уничтожающей все, возникающие на пути, преграды, обращая их в руины или щепки, что послужило для неё ответом на её просьбу вернуться в главные покои, чего он, категорически не хотел, а наоборот всей душой с сердцем рвался к тому, чтобы остаться с ней—той, кого он любит больше жизни. А между тем, чутьё Баш Хасеки Санавбер Султан, касаемое Селимие Хатун, не подвело юную Султаншу, ведь огненноволосая наложница, которая сейчас была облачена в простенькое шёлковое белоснежное платье, действительно шла по, залитому лёгким медным мерцанием, дворцовому мраморному коридору, погружённая в трепетное предвкушение предстоящего хальвета, из-за порочных мыслей о чём, её бархатистые щёки воспылали от смущения, не говоря уже об, учащённо бьющемся в соблазнительной упругой груди, сердце, благодаря чему, мечтательно вздохнула, что ни укрылось от внимания, возглавившего её сопровождение, кизляра-аги Сюмбюля, продолжающего, давать подопечной последние наставления, хотя и прекрасно видел то, что Селимие Хатун сейчас совершенно не до его рекомендаций с советами, благодаря чему, понимающе тяжело вздохнул и хотел что-то ещё мудрое сказать подопечной, как, в эту самую минуту, не доходя и нескольких метров до коридора ведущего в главные покои, к ним на встречу вышел хранитель Искандер-бей, бросивший на процессию пренебрежительный взгляд и обращаясь к ним, с полным безразличием в тихом, дающем всем понять о том, что он очень сильно устал за весь этот утомительный день, голосе приказал кизляру-аге: --Немедленно возвращайтесь в гарем, Сюмбюль-ага! Хальвета не будет по той лишь простой причине, что Повелитель проводит эту ночь в покоях дражайшей Баш Хасеки Санавбер Султан!--что стало для всех полной неожиданностью, ведь сегодня был вовсе не четверг, а ещё всего лишь понедельник, хотя и прекрасно понимали о том, что они совсем никто для того, чтобы оспаривать, либо осуждать Высочайшие решения юного Падишаха, в связи с чем, мудрый Сюмбюль-ага всё прекрасно понял и, почтительно, вновь поклонившись хранителю главных покоев, подал повелительный знак всей процессии о том, что они возвращаются в гарем, чем вызвал искреннее негодование в Селимие Хатун, которая с нескрываемым изумлением в светлых глазах, пристально уставилась на главного агу султанского гарема и потрясённо спросила: --Но как же так, Сюмбюль-ага, разве, мне ни следует пройти в покои и подождать в них возвращения Повелителя?--чем заставила кизляра-агу изумлённо всплеснуть мужественными руками и возмущённо шикнуть на неё для того, чтобы немедленно угомонить: --Ижь, чего захотела, бесстыдница! Забудь про Повелителя! Отныне, ты его, лишь во снах видеть будешь, так как всё его время будет занято двум Его Хасеки Санавбер с Деметрой Султан!--что прозвучало для молоденькой рабыни-наложницы, подобно отрезвляющей звонкой пощёчине, которую она, хотя ей и стало на душе невыносимо больно, но она снесла её достойно, не говоря уже о том, что смиренно приняла печальную участь стать служанкой одной из госпожей, тяжело вздохнула и потеряно поплелась вместе со своим молчаливым сопровождением обратно в гарем, провожаемые одобрительным взглядом хранителем главных покоев, который вздохнул с огромным облегчением, после чего вернулся в свою коморку для того, чтобы лечь спать. Но, а, когда, погружённая в глубокий мрак, юная наложница, наконец, потеряно вошла в общую комнату, уверенная в том, что её сожительницы, возможно уже крепко спят, хотя из-за, доносящейся из роскошных покоев достопочтенной Михримах Султан, исполняющей в гареме самодержавного брата Султана Селим хана обязанности Валиде Султан, музыки, уснуть было практически невозможно, принялась отрешённо осматриваться по сторонам, боясь одного, а именно быть жестоко осмеянной другими девушками за то, что Падишах не принял её, оставив за пределами своих покоев, благодаря чему, печально вздохнула и, только сейчас робко шагнув к своему лежаку, села на него, прижав ноги к груди и обхватив их изящными руками, так и не выходя из глубокой мрачной задумчивости о жестоких словах кизляра-аги о том, что ей больше так и не суждено пройти по "золотому пути", так как, возможно уже завтра она станет служанкой кого-то из новоиспечённых Султанш: Деиетры, либо Венеры, пока не ясно, что вызвало в юной наложнице новый печальный вздох, не укрывшийся от внимания её подруги Шаесте Хатун, которая мгновенно села на лежаке и, терзаемая праздным любопытством, поспешила узнать о том, что происходит с её дражайшей подругой, раз она вернулась в гарем мрачная и заплаканная: --Неужели, не приведи Аллах, ты что-то сотворила такого, раз Повелитель прогнал тебя, Селимие?!--благодаря чему, юная рыжеволосая красавица, мгновенно опомнилась и, отшатнувшись, ошалело воскликнула, вспыхнув и залившись пунцом от, испытываемого ею, огромного и, терзающего хрупкую душу, негодования: --Да, как можно, Шаесте?! Я даже порог его покоев не смогла переступить, а всё из-за того, что Повелитель сегодня проводит ночь в покоях нашей Достопочтенной Правительницы Баш Хасеки Санавбер Султан, да дарует им Аллах долгих лет счастливой жизни вместе с душевным благополучием, чего они очень достойны! --Аминь!!--хором провозгласили все, находящиеся возле Селимие с Шаесте, наложницы, что невольно привлекло к ним внимание, находящейся здесь, же, ункяр-калфы, которая незамедлительно подошла к ним и недовольно шикнула, смутно надеясь на то, что рабыни послушаются её и угомонятся, хотя и постепенно: --Что вы здесь за шум устроили, негодницы?! Живо спать!--и, не говоря больше ни единого слова, горделиво развернулась и ушла к себе в скромную коморку для того, чтобы лечь спать, так как она уже успела изрядно устать за этот изнурительный день. Вот только девушкам этого сделать так и не удалось, а всё из-за, доносящейся из покоев Михримах Султан, громкой музыки, проходящего в них, шумного праздника в честь Шехзаде Баязида и двух мальтийских принцесс, благодаря чему, продолжили беседу, но уже настороженно обсуждая то, чем для них всех может обернуться нахождение во дворце принцесс Деметры с Венерой, которыми заботливо занималась Михримах Султан, предчувствуя, надвигающуюся на них всех, беспощадную сокрушительную бурю, которая, в случае, если Баш Хасеки Санавбер Султан что-либо срочно не предпримет для их общего спокойствия, погребёт под собой их всех, и даже её саму не пощадит, так как Михримах Султан люто ненавидит главную невестку, непреодолимо жаждя, отправить её в небытие, как это уже несколько месяцев тому назад сделала с Нурбану Султан. Чутьё не подвело наложниц, ведь коварная Михримах Султан действительно находилась в окружении дражайших невесток, робко сидящих возле неё на мягких подушках с бархатными тёмными наволочками и с огромным интересом посматривающих на зажигательные танцы, облачённых в полупрозрачные яркие блестящие одеяния, наложниц, каждое движение которых было наполнено природной грацией и отчаянным эротизмом, благодаря чему, хорошенькие лица мальтийских принцесс заливало явным смущением, из-за чего они время от времени переглядывались между собой, испытывая крайнюю неловкость вместе со скованностью, что ни укрылось от, царственно восседающей на, обитой светлой парчой, тахте из слоновой кости с позолотой, одетая в шикарное шёлковое красное платье европейского стиля с глубоким декольте, пышной юбкой со шлейфом и парчовыми золотыми вставками с кружевной отделкой и прямыми рукавами. --Ничего, девушки, постепенно вы привыкните к гаремной моде вместе с его бытом!--доброжелательно им улыбаясь, ободрительно произнесла Султанша солнца и луны, лениво попивая ягодный шербет из серебряного кубка, что заставило юных принцесс, вновь изумлённо переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что им очень хочется поговорить о главной Хасеки Падишаха Баш Хасеки Санавбер Султан, которая почему-то не пришла на праздник в честь своего шурина с золовкой и соперницей, хотя и прекрасно понимали её чувства, ведь никакой, пламенно любящей своего мужчину, женщине не понравится то, что ему навязали вторую жену, пусть это и предусмотрено законами султанского гарема, благодаря чему они обе тяжело вздохнули, отчаянно пытаясь, сконцентрироваться на танцах наложниц, но мысли о непонятной ненависти Михримах султан к Баш Хасеки юного Падишаха не давали обеим венценосным мальтийским сёстрам покоя, благодаря чему одна из них, а именно Деметра, принеся искреннее извинение Султанше солнца и луны, осторожно поинтересовалась: --Госпожа, вы уж великодушно простите меня с Венерой, но позвольте узнать о том, за что вы так яростно ненавидите свою самую старшую невестку, а именно главную Хасеки Падишаха мира, разумеется, если это не секрет?--чем заставила Луноликую нервно вздохнуть, но, собравшись постепенно, хотя это и далось ей крайне не просто, ничего не скрывая, поделиться, переполнявшими её всю, душевными откровениями: --За то, что Санавбер слишком сильно любит и боготворит Повелителя, а он так неистово ей предан, что никого не желает из наложниц принимать у себя в главных покоях, хотя и прекрасно понимает о том, что кроме их с ней детей, у нашей Династии должны появляться дети и от других его наложниц из гарема.--что заставило обеих принцесс, вновь потрясённо переглянуться между собой и единогласно воскликнуть: --И всего-то, госпожа! Тогда это не преступление. Наоборот, вам бы следовало радоваться за то, что рядом с Повелителем находится женщина, которая любит его искренне, преданно и нежно, и готовая пойти на всё ради его благополучия!--чего Султанша солнца и луны совершенно не ожидала, ведь в этот вечер, она намеревалась окончательно настроить новых невесток против ненавистной русинки по имени Санавбер, благодаря чему, ошалело уставилась на них, не находя подходящих слов для того, чтобы выразить свои яростные чувства. Но, а, когда над Османской Империей взошло ласковое осеннее солнце, яркие лучи которого окрасили всё вокруг золотисто-медным светом, а все дворцовые обитатели проснулись и занялись своими повседневными делами, готовясь к утреннему намазу с завтраком, движимая непреодолимым, но очень пламенным желанием выяснить с Михримах Султан их общие разногласия, очаровательная юная главная Хасеки Султана Селим хана Баш Хасеки Санавбер Султан, облачённая сегодня в шикарное шёлковое платье песочного оттенка, обшитое блестящим гипюром и дополненное шифоном, пришла в просторное мраморное помещение дворцового хамама, смутно надеясь на то, чтобы застать бывшую мудрую наставницу-покровительницу там, но, к счастью интуиция не подвела юную девушку в том, что Султанша солнца и луны действительно находилась там и, расслабленно восседая на тёплом мраморном выступе, отдыхала после омовения, завёрнутая в светлую шёлковую простыню, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей настроить против ненавистной русинки новых невесток, из чего её дерзко вывела сама главная виновница душевного переполоха тем, что с царственной грацией приблизилась к ней и, остановившись напротив неё, почтительно поклонилась и с доброжелательной улыбкой с искренней любезностью на какую была способна, произнесла: --Доброе утро, госпожа!--что вызвало у Михримах Султан презрительную ухмылку, с которой она незамедлительно небрежно отмахнулась, словно от надоедливой мухи: --Оно было добрым, пока ты не пришла, Санавбер!--благодаря чему юная Баш Хасеки вошла в кратковременный ступор, но, постепенно собравшись с мыслями, разочарованно надула чувственные губки и недоумённо выдохнула: --Госпожа, ну зачем вы так со мной, ведь я вам вовсе не враг, да и никогда им не буду! Почему вы со мной враждуете?! В чём я перед вами провинилась?!--тем-самым пытаясь, призвать влиятельную собеседницу к благоразумию вместе с взаимопониманием, но, всё оказалось тщетно, ведь иначе Луноликая ни вздохнула бы с глубоким огромным душевным измождением, смутно надеясь на то, что Санавбер уйдёт: --А ты сама-то как думаешь, Санавбер?--что прозвучало для уже, успевшей изрядно устать от их постоянной вражды юной златокудрой девушки, обличительным вопросом, на который она, ничего не скрывая, с честной откровенностью произнесла: --Единственная моя вина перед вами в том, что я искренне, преданно и нежно люблю нашего дражайшего Повелителя, делая для него всё то, чтобы он не знал горя, а был очень счастлив, находя во мне ту тихую гавань, к которой стремится его истерзанная душа, не говоря уже о наших с ним детях, которым я являюсь заботливой благочестивой и добропорядочной матерью.--внезапно почувствовав то, как в ясных голубых глазах потемнело, из-за чего она даже слегка пошатнулась, чем мгновенно привлекла к себе внимание Михримах Султан, встревоженно осведомившейся: --Санавбер, с тобой всё в порядке?--на что её юная собеседница собралась было уже заверить в том, что с ней всё в порядке и беспокоиться не о чем, как внезапно потеряла сознание, вероятно от невыносимой духоты, и рухнула на тёплый мраморный пол без чувств, чем заставила Султаншу солнца и луны мгновенно кинуться к ней, успев громко крикнуть, находящимся неподалёку, своим и рабыням главной невестки: --Немедленно приведите сюда лекаря!--после чего потянулись, как Луноликой показалось, минуты бесконечного ожидания, сводящие её с ума.