Через тернии в твой "рай".

Топкапы. Год спустя. Вот только главная Хасеки Санавбер Султан оказалась права, говоря возлюбленному о том, что с её отъездом во Дворец Слёз, Михримах Султан полностью успокоится и перестанет действовать им всем на нервы. Так и вышло на самом деле. Султанша солнца и луны, действительно полностью успокоилась и даже уехала жить во дворец в Эдирне, где находилась и по сей день, успокоенная тем, что на её подопечную Селимие Хатун перестали обращать внимание, что позволило юной наложнице успешно завершить обучение и стать служанкой Баш Хасеки Гюлесен Султан, благополучно родившей Шехзаде Баязеду крепкую здоровьем двойню: Шехзаде Коркута и Сафиршах Султан, благодаря чему, недавно с победой вернувшийся из военного похода, Шехзаде Баязед оказался на столько несказанно рад, что девушка, вновь забеременела и и теперь, на днях, опять должна родить, благодаря чему рядом с Султаншей находились, отправленные к ней в мраморный павильон, вернувшейся в главный дворец сразу после отъезда Михримах Султан главной Хасеки Санавбер Султан, акушерки, ведь она вновь вступила в права Правительницы гарема вместо, временно заменяющей её, Нурбану Султан, что, разумеется, пришлось венецианке не по нраву, но она не стала возмущаться и устраивать склоки, а смирилась и занялась детьми, которых у Нурбану вместе с тройняшками Эсмахан, Шах и Фатьмой Султан стало уже четверо, собственно, как и у самой Санавбер Султан вместе с, благополучно родившимися в позапрошлом месяце двойняшками Шехзаде Абдуллазизом и Мейлимах Султан, из-за чего во дворце был устроен грандиозный праздник, где танцевала для главной султанской семьи Султана Селим хана с его дражайшими Хасеки Санавбер с Нурбану и Нурбахар Султан Селимие Хатун, благополучно сдавшей все необходимые экзамены, сделавшие её потенциальной наложницей, но пройти по «золотому пути» ей так и не пришлось, хотя и её танец понравился двадцатиоднолетнему Падишаху на столько сильно, что он даже высказал об этом своё мнение кизляру-аге с ункяр-калфой, которая две недели тому назад стала женой хранителю главных покоев, но осталась по-прежнему служить в главном султанском гареме и на своём посту, а всё из-за того, что, доверяющая ей во всём главная Хасеки Султана Селим хана Санавбер Султан сделала её своей помощницей взамен, вышедшей в прошлом месяце замуж за одного из визирей, назначенных Его Величеством санджакбеем провинции Трабзон, Михрибану Хатун и уехавшей вместе с мужем в провинцию, взяв в компаньонки Кёсем Хатун. И вот теперь Нигяр-калфа обеспечила дражайшую госпожу, как ей казалось, самой способной и дисциплинированной её ученицей, которой стала Гюльбейяз Хатун, хорошенькая темноволосая венецианская семнадцатилетняя дворянка с выразительными карими глазами, светлой, почти белоснежной кожей и чувственными алыми губами, обладающая хватким изворотливым умом, уже неоднократно доказавшая Санавбер Султан безграничную преданность. Но, если с окружением всё было главной Хасеки ясно, за что она была полностью спокойна, то у неё осталась одна неразрешённая проблема—Селимие Хатун, которая до сих пор так и не смогла найти себе никакого применения, в связи с чем ходила по гарему, берясь за любое дело, которым её занимали калфы с Султаншами, уже даже перестав, подходить к старшим агам с калфами и интересоваться тем, когда о ней уже вспомнят и отправят, хотя бы один раз по «золотому пути» к Повелителю на хальвет, так как те сами ничего об этом не знали. Вот только Хасеки Санавбер Султан никогда не забывала о потенциальной сопернице, хотя и, помимо гарема занималась ещё воспитанием детей, но также постоянно справлялась об успехах в учёбе рабынь, благодаря чему, в этот тёплый ясный сентябрьский день одна тысяча пятьсот сорок четвёртого года, озаряемая яркими золотыми солнечными лучами, отражающимися в складках шикарного парчового платья главной Хасеки, имеющего нежный розовато-персиковый оттенок, она находилась на балконе своих роскошных покоев, куда переехала сразу после отъезда Михримах Султан, ведь они принадлежали ей длительное время сразу после смерти Валиде Хюррем Султан, а отныне самой любимейшей жене Султана, как подобает её высокому статусу, притом компанию на балконе Санавбер составили Баш Хасеки Нурбану Султан и Нурбахар-кадин, с которыми она вела душевную беседу о том, что их больше всего волнует, на данную минуту, а именно неустроенность Селимие Хатун. --Думаю, не стоит больше держать девушку неустроенной, Санавбер, ведь ей пора: либо выйти замуж за какого-нибудь визиря, либо стать фавориткой кого-то из Шехзаде.—мудро рассудила Баш Хасеки Нурбану Султан, доброжелательно улыбаясь подруге, каковой за этот год стала для неё Санавбер Султан, что нельзя было сказать о самой главной Хасеки, хорошенькое личико которой внезапно приобрело ещё большую серьёзность, чем прежде, в связи с чем она печально вздохнула и с мрачной задумчивостью заключила: --На счёт Селимие Хатун я подумаю в самое ближайшее время, но вот, что нам всем делать с тем, что Повелитель часто уезжает в обитель к дервишам и проводит там целые месяцы! Неужели он в самое ближайшее время распустит гарем, нас сошлёт во Дворец Плача, а сам, отрёкшись от Престола за себя с детьми, уйдёт в дервиши!—что заставило девушек ошарашенно переглянуться между собой и единогласно выдохнуть с нескрываемым ужасом: --О, Всемилостивейший Аллах, не допусти такого несчастья!—невольной свидетельницей чего стала, бесшумно вышедшая к ним на балкон, ункяр-калфа Нигяр, которая почтительно поклонилась Султаншам и, добродушно пожелав им доброго дня, понимающе вздохнула и любезно известила главную Хасеки: --Повелитель вернулся во дворец и желает немедленно Вас видеть, Султанша.—что заставило горячо любящее сердце Санавбер, учащённо забиться в груди от предчувствия чего-то неладного, благодаря чему, девушка судорожно сглотнула, но, понимая, что, как бы она сейчас с невыносимым отчаянием ни пыталась оттянуть неизбежное, оно всё равно случится, да и заставлять Повелителя томиться ожиданием, не вежливо с её стороны, Санавбер, вновь измождённо вздохнула и, встав с, обитой бардовым бархатом, тахты, отправилась в главные покои, сопровождаемая взглядами Нурбану с Нурбахар Султан, полными немой мольбы о том, чтобы их госпоже удалось уговорить Падишаха отказаться от его безумной затеи бросить всё и уйти в дервиши, что стало бы для них огромной трагедией, ведь это означало бы лишь одно, что им всем пришлось бы медленно стареть и умирать в стенах старого дворца, лишёнными искренней пламенной любви с трепетной заботой их дражайшего возлюбленного. К счастью, их неистовые и полные невыносимого горестного отчаяния мольбы оказались услышаны, не говоря уже о том, что опасения напрасными, ведь молодой Падишах даже ничего подобного свершать и не собирался, а, просто получал в обители духовное очищение вместе с душевным успокоением, о чём откровенно поделился с дражайшей возлюбленной, когда они сидели на тахте в его покоях, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине с яркими солнечными лучами, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, обволакивающего всё вокруг приятным теплом и лёгким золотисто-медным мерцанием с отсветом. --Я прекрасно понимаю, что своими длительными и частыми нахождениями в обители дервишей, навожу вас всех на беспокойные мысли с опасениями, но они абсолютно напрасны, ведь отрекаться от трона и уходить в дервиши, у меня и в мыслях нет, поэтому можете быть спокойны!—с понимающим измождённым вздохом задумчиво заверил возлюбленную юный Падишах, добровольно утопая в ласковой голубой бездне глаз и с огромной нежностью поглаживая её по руке, что приносило девушке несказанное удовольствие, благодаря чему, она вздохнула с облегчением: --Ну, слава Аллаху!—чем заставила парня добродушно усмехнуться и приняться ласково поглаживать любимую девушку по румяной бархатистой щеке свободной рукой, от чего Санавбер, снова тяжело вздохнула и, меняя тему, внезапно участливо произнесла, как бы советуясь с мужем.—Как вам известно, Повелитель, Селимие Хатун в прошлом месяце успешно закончила своё обучение, а это означает лишь одно, что её пора выдать замуж, собственно, как и многих других рабынь, достигших брачного возраста.—что заставило Селима, вновь понимающе вздохнуть и погрузиться в глубокую мрачную задумчивость о том, что его дражайшая жёнушка права в том, что рабынь пора, хорошо устроить в жизни, благодаря чему, сдержано вздохнул и разумно заключил: --Ну, это уже в твоей компитенции, душа моя! Я в дела гарема не влезаю. Вот только, что, же касается Селимие Хатун, то, раз уж она является преданной воспитанницей моей старшей сестры Михримах Султан, то пусть незамедлительно отправляется к ней в услужение во дворец в Эдирне.—что пришлось очень сильно по душе главной Хасеки, благодаря чему, она загадочно заулыбалась, чем заставила мужа добродушно рассмеяться от понимания того, что его возлюбленной так даже стало намного легче на душе, ведь таким образом, она с его, непосредственно помощью, избавилась от потенциальной соперницы, чем заставил Санавбер залиться румянцем лёгкого смущения и, застенчиво отведя взгляд, скромно улыбнуться, что получилось, весьма очаровательно. --Почему ты так на меня смотришь? Неужели со мной что-то не так?—внезапно спохватившись, с шутливым разочарованием надув чувственные губы, спросила у мужа главная Хасеки, перед чем он не смог устоять и, умилённо вздохнув: --Ревнивица моя!—легонько потрепал жену по румяным бархатистым щекам так, словно она являлась маленьким ребёнком, что вызвало в Санавбер взаимный звонкий беззаботный весёлый смех, плавно заполнивший просторные главные покои, подобно весеннему ручью низины. А между тем, что же касается, ничего не подозревающей, Селимие Хатун, то она находилась в общей комнате и, окружённая другими наложницами, вела с ними беззаботную душевную беседу, что сопровождалось весёлым звонким смехом, удобно сидя на тюфяках и лениво попивая ягодный шербет из медного кубка, отдыхала после изнурительной повседневной работы, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней ни подошёл кизляр-ага Сюмбюль, загадочно девушке улыбаясь, что её очень сильно насторожило и заставило, незамедлительно подняться и, встав в почтительном поклоне, осторожно осведомиться, доброжелательно ему при этом улыбаясь: --Чем я могу быть вам полезна, Сюмбюль-ага?—чем вызвала у него ироничную ухмылку, с которой он небрежно отмахнулся: --На твоём бы месте, Хатун, я бы так ни радовался, ведь мне нашим Повелителем велено, незамедлительно отправить тебя во Дворец Плача, где тебе предстоит жить до тех пор, пока ты ни выйдешь замуж за, выбранного Их Величествами, достойного жениха, что произойдёт в самое ближайшее время.—что ввело очаровательную юную наложницу в состояние лёгкого ошеломления, с которым она пристально уставилась на главного гаремного агу, но, постепенно собравшись с мыслями, хотя это и было, крайне непросто, поспешила выяснить: --Но как же так, Сюмбюль-ага, ведь я ни в чём не виновата?! я верой и правдой служу Султанской семье! Зачем меня высылают? Я не хочу! Мне здесь хорошо!—при этом из ясных серо-голубых глаз несчастной юной девушки по бледным бархатистым щекам потекли горькие слёзы, хотя она и, мысленно понимала, что всё бесполезно, да и, кто она такая по сравнению с правящей четой? Никто. Бесправная рабыня, жизнью которой распоряжаются все, кто стоит у власти, от горького осознания чего, юная Селимие обречённо вздохнула и, смирившись с неизбежностью, вернулась на своё место и молчаливо принялась собирать свои скудные, но очень дорогие трепетному сердцу памятные вещи, для чего ей потребовалось немного времени, по истечении которого она, наконец, покинула дворец Топкапы в, окружённой надёжной вооружённой конной стражей, карете, мгновенно, но плавно тронувшейся с места и, взяв курс на Дворец Плача, расположенный где-то в районе ипподрома, отправилась прочь, за чем с балкона великолепных покоев главной Хасеки Санавбер Султан с победной улыбкой наблюдала Баш Хасеки Нурбану Султан, хрупкая, словно горный хрусталь, душа которой ликовала от бесконечного счастья. Ведь теперь на одну соперницу для неё становилось меньше, но ещё был Шехзаде Баязед со своим гаремом и с детьми, одно существование которых мешало Султанше, излучающей свет, дышать свободно, ведь от понимания того, что в случае государственного переворота, спесивые янычары усадят на османский трон своего любимчика Шехзаде Баязеда от одной мысли о чём, у Баш Хасеки содрогалась душа, в связи с чем из её соблазнительной груди вырвался очередной измождённый вздох, благо никто из её преданных рабынь и Джанфеде-калфы не слышал по той лишь простой причине, что, кроме них на балконе больше никого не было, ведь Нурбахар-кадын ушла в детские покои заниматься их общими детьми, а заодно ушла в мраморный павильон для того, чтобы справиться о здоровье Гюлесен Султан, которая ещё со вчерашнего вечера никак не могла разродиться, да и главная Хасеки Санавбер Султан до сих пор не возвращалась из главных покоев. --Госпожа, в семье Шехзаде Баязеда произошло страшное несчастье!—привлекая к себе внимание Баш Хасеки, доложил кизляр-ага, почтительно ей поклонившись, чем заставил Нурбану незамедлительно выйти из глубокого мрака её задумчивости и, царственной грацией обернувшись, недоумевая уставиться на кизляра-агу и, проявляя активное к нему участие, осведомиться: --А, что там у них случилось?—что позволило Сюмбюлю-аге, постепенно успокоиться, а то он уже, едва ни рыдал и, собравшись с мыслями, продолжить доклад: --Сейчас пришло известие из мраморного павильона о том, что дражайшая Баш Хасеки Шехзаде Баязеда Гюлесен Султан предстала перед Аллахом, так и не сумев разродиться, да упокоит Аллах её безгрешную душу в своих райских чертогах!—благодаря чему, Нурбану понимающе кивнула и, вторя аге провозгласив: --Аминь!—вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, что это её очень даже порадовало, ведь юный Шехзаде Баязед, словно кем-то и за что-то проклят, раз никак и ни с кем из женщин не находит счастья с душевным покоем, а всё из-за того, что они все умирали, так и не родив ему детей, а, если и рожали, то те, не прожив долго, умирали в младенчестве, что означает лишь одно—у него не будет продолжения. Осталось лишь одно—извести в могилу самого Шехзаде Баязеда, но как это сделать… --Будут ли у Вас какие-либо приказания, Султанша?—ворвался в ход мрачных мыслей Баш Хасеки Сюмбюль-ага, вновь ей почтительно поклонившись и услужливо осведомившись, чем, вновь привлёк к себе её внимание, заставив, понимающе тяжело вздохнуть и, любезно ему улыбаясь, отпуская, ответить: --Нет, Сюмбюль-ага! Можешь быть свободен.—благодаря чему, кизляр-ага почтительно откланялся и ушёл, провожаемый миролюбивым одобрительным взглядом Нурбану Султан, вновь погрузившейся в глубокую мрачную задумчивость, заставив её, сильнее вцепиться в мраморную перекладину балконного ограждения, обвеваемая приятной вечерней прохладой, доносящейся с берегов Босфора и окутывающий её бархатистым покрывалом, сгустившимися над столицей Османской Империи, тёмно-синих сумерек, благодаря чему, так незаметно наступил вечер. А между тем, находящийся у постели, несколько минут, как умершей дражайшей возлюбленной, Шехзаде Баязед, горько её оплакивая, что ни укрылось от внимания, присутствующих здесь же рядом с ним, Правящей юной четы, которая искренне сочувствовала ему с его годовалыми детьми, оставшимися без матери, от понимания чего у возлюбленной пары разрывалась душа, но навязываться Шехзаде Баязеду, им не хотелось, учитывая его взрывной характер, во время которого он был, просто неуправляем и запросто мог, наговорить им много яростных грубостей из-за плачевного эмоционального состояния, хотя Селим, всё-таки решил рискнуть, видя, прикованные к нему, пристальные взгляды акушерок, готовых в любую минуту, взяться за подготовку безжизненного тела молоденькой Султанши к погребению, из-за чего юный Падишах понимающе вздохнул и, привлекая к себе внимание брата, с душевной печалью вразумительно заговорил, смутно надеясь на его взаимопонимание: --Баязед! Брат, я, конечно, хорошо понимаю то, как тебе сейчас невыносимо больно, но и ты пойми, акушеркам необходимо приступить к бальзамированию тела Баш Хасеки Гюлесен Султан для погребения. Девушки больше нет. Смирись и отпусти её!—за что получил от брата пронзительный яростный взгляд, способный, незамедлительно обратить правящего брата с его главной Хасеки в прах, во время чего угрожающе процедил сквозь ровные крепкие белоснежные зубы: --Лучше не зли меня, Селим, а то я не посмотрю на то, что ты Падишах и поколочу тебя!—что заставило юную порфироносную чету, понимающе переглянуться между собой и, вновь печально вздохнув, попытаться, опять призвать к благоразумию, убитого горем Шехзаде, крепко прижимающего к мускулистой мужественной груди мёртвую фаворитку и горько рыдающего над ней. --Шехзаде, прошу Вас о благоразумии! Пожалуйста, отпустите мою несчастную подругу. Дайте ей уйти в лучший мир. Не мучайте: ни себя ни её!—осторожно заговорила с шурином юная главная Хасеки, мягко приблизившись к нему сзади и заботливо дотронувшись рукой до его мускулистого плеча, что заставило парня инстинктивно невольно вздрогнуть от неожиданности и незамедлительно устремить заплаканный взор на чуткую невестку, одарившую его доброй улыбкой независимо от того, что её ясные голубые глаза были полны горьких слёз, готовых в любой момент, скатиться по бледным бархатистым щекам прозрачными ручьями, чем заставила парня благодарственно кивнуть и чуть слышно выдохнуть: --Спасибо тебе за моральную поддержку, Санавбер Хатун!—что прозвучало отрешённо и безжизненно, но, не смотря на всё это, оказалось хорошо понято юной супружеской парой, благодаря чему, они, вновь переглянулись между собой и, единогласно печально вздохнув, с уговорами заботливо вывели Шехзаде Баязеда из лазарета, что позволило акушеркам с калфами и с агами приступить к своим прямым обязанностям. Но, а сразу после похорон Баш Хасеки Шехзаде Баязеда Гюлесен Султан, возлюбленный которой, незамедлительно заперся в своих покоях, приказав стражникам, никого к нему не впускать и, забыв даже про собственных детей, коевыми занимались кормилицы с няньками, пронаходился взаперти несколько дней, что не могло, ни насторожить правящую чету, да ещё и Баш Хасеки Нурбану Султан начала зазнаваться тем, что является матерью старшего Шехзаде, в связи с чем, уединившись в главных покоях, где молодой Падишах, удобно заседая за рабочим столом и сконцентрировано мастеря для дражайшей возлюбленной очередной ювелирный подарок, не обращал никакого внимания на, заботливо окутывающие его, словно мягким шёлковым платком, яркие золотисто-медные лучи, уходящего за линию горизонта, солнца, ознаменуя собой, вступление в законные права, вечера, а всё из-за того, что на его рабочем столе, итак было светло от, горящих в золотых канделябрах, свечей. --Селим, я, конечно, хорошо знаю о том, что гарем находится в моём управлении, но вот только справиться с Нурбану Султан, я не в силах, ведь она является матерью Престолонаследника, а мы с Нурбахар-кадын никто по сравнению с ней, хотя я и главная Хасеки.—мрачно вздыхая, поделилась с порфироносным возлюбленным Санавбер Султан, которая сегодня была облачена в шикарное платье оттенка свежей весенней зелёной травки, обшитое золотым гипюром, при этом, девушка бесшумно подошла к мужу сзади и, осторожно коснувшись его мускулистых мужественных плеч изящными тонкими пальчиками, с молчаливого согласия двадцатиоднолетнего Падишаха, заботливо принялась делать ему массаж, при этом юноша погрузился в глубокую мрачную задумчивость о том, как ему поступить с, изрядно начавшей, опять ему действовать на нервы, Нурбану Хатун, из-за чего измождённо вздохнул: --Ну, сейчас я ей выскажу парочку «ласковых» слов, Санавбер!—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной важностью встал с позолоченной парчовой банкетки и, выйдя из-за рабочего стола, молча подошёл к, смиренно ожидающему распоряжений, кизляру-аге, который стоял немного в стороне. --Немедленно приведи сюда Нурбану Султан, Сюмбюль!—грозно рявкнул главному аге Султан Селим. Тот всё понял и, услужливо ему улыбаясь, почтительно откланялся и ушёл, выполнять Высочайшее повеление, провожаемый одобрительным кивком светловолосой головы монарха с его дражайшей главной Хасеки, оставшихся, наконец-то, вновь наедине друг с дугом, чем Селим воспользовался, предварительно терпеливо дождавшись момента, когда за кизляром-агой бесшумно закрылись деревянные створки широкой двери, после чего вернулся к милой Санавбер и, бережно взяв её за руку, подошёл вместе с женой к парчовой тахте и, заботливо обнимая девушку за стройный стан свободной рукой, сел на тахту, продолжая обнимать любимую, с огромным обожанием смотря вместе с ней друг на друга, что продлилось ровно до тех пор, пока их мысли, вновь ни вернули парочку к душевным страданиям несчастного Шехзаде Баязеда, из-за чего оба, вновь печально вздохнули. --Селим, я, конечно, хорошо понимаю то, что, возможно ещё слишком рано говорить об этом, ведь невыносимая душевная боль от утраты Гюлесен Султан у Шехзаде Баязеда слишком велика и ему необходимо время для исцеления, но вот, может ему в этом, скорее поможет справиться Гюльбейяз Хатун, ведь она очень преданная, толковая, способная, душевная и разумная, не говоря уже о том, что с искренней заботой относящаяся к нашим с тобой детям, девушка!—проявляя искреннее участие к скорейшему возвращению душевного благополучия у дражайшего шурина, посоветовалась с мужем Санавбер, что заставило парня ненадолго призадуматься, хотя и затея возлюбленной ему уже положительно нравилась, благодаря чему, он одобрительно кивнул, чем вызвал у дражайшей возлюбленной вздох искреннего облегчения, что получилось на столько очаровательно и невинно, перед чем Селим не смог устоять и, поддавшись инстинкту, медленно потянулся к чувственным губам Санавбер, вознамериваясь, воссоединиться с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, тем-более девушка откликнулась на его трепетный нежный душевный призыв с взаимностью, благодаря чему, плавно потянулась к нему на встречу, что продлилось ровно до тех пор, пока, вновь бесшумно ни открылись створки широкой двери, и в просторные главные покои робко ни вошла Баш Хасеки Нурбану Султан, одетая в шикарное парчовое розовато-золотистое платье с дополнением сероватого розового шёлка и, подойдя ближе к Повелителю, почтительно ему поклонилась и, сияя чарующей доброжелательной улыбкой, любезно осведомилась: --Чем я могу быть полезна Вам, мой Повелитель?—но молодой Падишах, совершенно не разделял восторга Баш Хасеки, в связи с чем, бросив на неё грозный взгляд, яростно прикрикнул: --Да, кто ты такая, Нурбану, для того, чтобы вести себя столь непочтительно с управляющей моим гаремом?! Пусть, ты и мать старшего Шехзаде, но прежде всего—бесправная рабыня, поэтому знай своё место!—что прозвучало, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мгновенно спустившей Султаншу с небес на землю и, заставив её, перестать счастливо улыбаться и, приобретя необычайную мрачность, попыталась оправдаться, бросив, при этом, воинственный взгляд на соперницу: --Повелитель, конечно, Вам виднее то, кого назначать на пост управляющей гаремом, вот только, разве у меня, как у матери главного Шехзаде для этого ни больше прав? Пусть, Санавбер Хатун и является законной Хасеки, но я то, намного главнее её!—благодаря чему, Селим измождённо вздохнул и, незамедлительно переглянувшись с горячо им любимой Санавбер, бесстрастно заключил: --Нет, Нурбану! Моё решение, относительно назначения Хасеки Санавбер на пост управляющей верное! Смирись!—хотя и хорошо знал о том, что Нурбану не из тех людей, кто так легко сдаётся, либо умеет принимать, вполне заслуженное поражение, да и, как выяснилось, не напрасно, ведь, в эту самую минуту, Баш Хасеки, загадочно улыбнувшись Правящей чете, уступчиво выдохнула, плавно переходя к угрозе: --Очень жаль, что Вы так и не поняли меня, Повелитель, а ведь я искренне пыталась договориться с Вами полюбовно, но Вы не оставили мне ничего другого, кроме, как приступить к кровопролитной борьбе, в ходе которой мой сын Шехзаде Мурад взойдёт на трон Османской Империи, сделав меня до своего совершеннолетия—регентом.—не учтя одного, что молодой Падишах ни за что не потерпит подобной дерзости от простой рабыни, хотя и Баш Хасеки, что, собственно, так и получилось, вылившись в отрезвляющую звонкую пощёчину, которую Селим дал, зарвавшейся до предела и обнаглевшей наложнице, предварительно встав с тахты и мягко подойдя к рабыне. --Это уже переходит все границы дозволенного, Нурбану! Хватит! Уйми уже свои амбиции, иначе мне ничего другого не останется, кроме, как отдать приказ евнухам о том, чтобы они задушили и бросили тебя в Босфор!—остужая пыл Баш Хасеки, пригрозил ей молодой Султан, не обращая никакого внимания на то, как она, ошеломлённая донельзя, ползала у него в ногах и, цепляясь за полы его парчового кафтана, подобно утопающему за спасательный круг, слёзно умоляла образумиться и отдать ей управление гаремом, как матери Престолонаследника, чего не смогла стерпеть Хасеки Санавбер Султан и, не говоря ни единого слова, нервно вздохнула и резко вырвала подол мужа из дрожащих рук венецианки, заставив её с огромной ненавистью посмотреть на своих обидчиков и лишь только после этого встать с колен и стремительно уйти прочь, даже не поклонившись. И вот, оказавшись, наконец-то, за пределами главных покоев, пылающая праведным гневом с непреодолимой жаждой мщения и не думающая о том, какие жуткие могут быть последствия, Нурбану Султан до сих пор продолжала испытывать невыносимую нервную дрожь, а из ясных изумрудных глаз по пунцовым бархатистым щекам текли горькие слёзы, которые она не могла, да и не хотела скрывать, из-за чего шла по мраморному, залитому лёгким медным мерцанием от пламени, горящему во встроенных в стены, чугунных факелах, коридору, пока ни дошла до коридора, ведущего к Диванным покоям, где ей на встречу вышел один из султанских визирей по имени Джамиль, которому уже давно не нравилось то, как молодой Падишах относится к своей Баш Хасеки, благодаря чему, решил предложить ей перейти к решительным действиям, предварительно почтительно поклонившись Баш Хасеки: --Госпожа, великодушно простите меня за то, что вынужден вмешаться в Ваши разногласия с Повелителем, но медлить больше нельзя, ведь эта русская ведьма Санавбер Хатун, совсем лишила его разума, заставив его, перестать мыслить здраво, поэтому, необходимо как можно скорее свергнуть Повелителя и усадить на его место Шехзаде Мурада, а Вас сделать при нём Валиде-регента!—чем приятно ошеломил молодую двадцатичетырёхлетнюю Баш Хасеки, которая лучшего предложения и не ждала, благодаря чему в её ясных изумрудных глазах вспыхнуло адское пламя, а хорошенькое личико озарилось коварной улыбкой, во время которой она сама того не заметила, как одобрительно кивнула черноволосой головой, украшенной высокой бриллиантовой короной с хризолитами, от которой ниспадал шифоновый розовый платок. --Вот только убейте их обоих в самое ближайшее время, Джамиль Паша! пусть они даже ничего понять не успеют!—хладнокровно заключила Баш Хасеки и, вручив собеседнику бархатный мешок с золотом, продолжила свой путь в гарем, не учтя одного, что весь их разговор слышит Нурбахар-кадын, затаившаяся за углом, от чего пришла в несказанный ужас, а её хорошенькое личико приобрело бледность, не говоря уже о том, что учащённо забилось сердце в соблазнительной упругой пышной груди, каждый стук которого громким эхом отдавалось в её шикарной золотисто-каштановой голове, но понимая одно, что, если она сейчас ничего не предпримет для попытки спасения главной четы, коварный план Нурбану с Джамилем Пашой удастся, непременно, хотя и понимала одно, что бежать к Повелителю, либо к Искандеру-бею, тоже преждевременно, ведь необходимо, сначала обзавестись весомыми доказательствами, а уж потом идти и просить помощи у хранителя главных султанских покоев, что побудило её на решение о том, чтобы начать следить за каждым шагом с действиями коварной венецианки, благодаря чему, тяжело вздохнула и, собравшись с мыслями, решительно вышла из своего надёжного убежища в тот самый момент, когда к ней приблизилась сама проклятущая венецианка. --Значит, вот оно, что, Нурбану! Власть с амбициями тебе на столько вскружили голову, что ты решила покуситься на святое и стать султаноубийцей?!—обличительно произнесла Нурбахар-кадын, сложив изящные руки на соблазнительной груди и пристально всматриваясь в подлое лицо собеседницы, продолжающей вести себя очень нагло. --Знай своё место, Нурбахар! Это не твоего ума дело, да и, кто ты такая для того, чтобы указывать мне, матери Наследника Османского Престола! Пошла вон!—враждебно произнесла Баш Хасеки и, не дожидаясь дальнейших нравоучений от соперницы, горделиво продолжила свой путь, провожаемая всё тем же воинственным взглядом Нурбахар-кадын, простоявшей так в гордом одиночестве какое-то время, после чего, незамедлительно вернулась в свои покои. Где свою госпожу уже с нетерпением ждала, сидящая на парчовом пуфике, одетая в яркое оранжевое шёлковое платье с розовато-персикового оттенка парчовым безрукавным кафтаном, темноволосая кареглазая красавица Гюльбейяз Хатун, которая уже была заранее осведомлена о том, что добросердечная Нурбахар-кадын, мучимая дурными предчувствиями о том, что с их привычным благополучием должно, непременно случиться что-то очень ужасное, собирается установить за коварной венецианкой по имени Нурбану постоянную слежку. И вот теперь, раздираемая невыносимым любопытством, юная девушка, хотя и отчаянно пыталась сконцентрироваться на вышивании растительного узора, что она делала золотыми шёлковыми нитями, но мысли её витали вокруг Нурбахар-кадын, которая, словно их угадав, мягко села рядом на такую, же парчовую, как и пуфик, тахту и, понимающе вздохнув, одарила служанку доброжелательной улыбкой, после чего душевно заговорила: --Нурбану совсем разум потеряла из-за, вновь ослепившей её, жажды власти, Гюльбейяз! Ты даже не представляешь себе то, что она задумала свершить для достижения своих коварных амбициозных целей!—чем привлекла к себе внимание преданной девушки, мгновенно оторвавшейся от своего увлекательного занятия и, ошеломлённо уставившись на Султаншу, почувствовала то, как учащённо заколотилось в соблазнительной груди её доброе отзывчивое сердце, мысленно признаваясь себе в том, что непереносимое беспокойство за их общее благополучие передалось теперь и ей, в связи с чем нервно вздохнула и участливо осведомилась: --И что же замыслила свершить эта проклятущая венецианка для того, чтобы заполучить власть в гареме?—что оказалось встречено взаимной доброжелательной улыбкой молоденькой золотоволосой Нурбахар-кадын, постепенно собравшейся с мыслями и присоединившейся к увлекательному занятию внимательной служанки. --Нурбану затеяла устроить дворцовый переворот, в ходе которого планирует убить Повелителя с Хасеки Санавбер Султан, а самой усадить на трон Шехзаде Мурада, став при нём валиде-регентом, Гюльбейяз!—ничего не скрывая от, потрясённой до глубины души, хорошенькой рабыни, поделилась с ней, чем шокировала её ещё больше, благодаря чему Гюльбейяз Хатун, вновь ошеломлённо уставилась на Султаншу, не веря в то, что услышала. Конечно, они обе давно знали о том, что венецианка, в конец, обнаглела, но, чтобы планировать вероломное убийство их достопочтенного добродушного справедливого и милосердного отзывчивого Повелителя вместе с Его добропорядочной главной Хасеки из-за жажды власти—перебор, в связи с чем, печально вздохнули, думая над тем, как им помешать венецианке свершить непоправимое, а заодно сохранить их общее благополучие, чем воспользовалась, бесшумно вошедшая в покои к Нурбахар-кадын, ункяр-калфа Нигяр, почтительно поклонившаяся ей и пожелавшая доброй ночи, словно угадав их мысли, вразумительно предложила: --На вашем бы месте, я бы рассказала обо всём Повелителю, госпожа, ведь ему виднее то, как поступить с его Баш Хасеки, но будьте уверены в том, что он непременно и ни за что не потерпит подобной дерзости с покушениями на его жизнь и близких, что означает лишь одно—судьба Нурбану Султан окажется очень незавидной!—что привлекло к внимание обеих девушек, которые мгновенно погрузились в глубокую мрачную задумчивость для того, чтобы хорошенько проанализировать её вразумительные слова, смутно надеясь на то, что, возможно, Повелитель уже сам, тщательно обдумывает над справедливым наказанием для своей, зарвавшейся до предела, Баш Хасеки. Даже не догадываясь о том, как верны их догадки, ведь, в эту самую минуту, находящиеся в главных покоях, уже сидящие на парчовом покрывале широкого ложа, затерявшись в густых вуалях плотного золотого газового и бархатного балдахина, Султан Селим с дражайшей главной Хасеки Санавбер Султан, которые уже переоблачились в свободные ночные шёлковые светлые одеяния для сна и парчовые халаты, были погружены в глубокую мрачную задумчивость об угрозах разгневанной Баш Хасеки Нурбану, брошенные ею им в порыве ярости, и прекрасно зная о том, что Султанша никогда не бросает слов на ветер, а значит, им необходимо насторожиться, не говоря уже о том, что принять необходимые меры для своей предосторожности. --Селим, а, если она уже перешла к активным приготовлениям твоего свержения, либо ещё хуже, убийству?! Тогда нам всем придётся очень плохо! Нурбану никого не пощадит и обратит всех в прах!—не находя себе места от невыносимого беспокойства, предостерегающе произнесла юная главная Хасеки, заботливо массируя мускулистые мужественные плечи любимого мужчины и одновременно анализируя недавний, крайне неприятный разговор с Баш Хасеки, хорошо ощущая то, как дрожит от невыносимого волнения и страха, голос, а хрупкое сердце в груди бьётся так учащённо, что каждый его тихий стук, эхом отдаётся в её шикарной золотоволосой голове, к чему, погружённый в глубокий мрак, молодой Падишах не смог отнестись с ледяным безразличием и, понимающе вздохнув, медленно обернулся к возлюбленной и, добровольно утопая в её ласкового голубой бездне глаз с густыми шелковистыми ресницами, нежно улыбнулся ей самой чарующей и доброжелательной улыбкой, всё с той же мрачной задумчивостью проговорил: --Не забивай свою очаровательную голову столь мрачными мыслями, Санавбер, но, если тебе так будет спокойнее, то я могу утром отдать приказ о том, чтобы Искандер-бей отправил Нурбану Хатун в Девичью башню, а потом, сразу по возвращении, занялся вычислением всех тех предателей, кто её поддерживает.—и, не говоря больше ни единого слова, плавно и медленно дотянулся до сладостный, как дикий мёд, чувственных губ дражайшей возлюбленной, предварительно обвив её стройный стан сильными руками, и принялся неистово целовать их, хорошо ощущая то, как Санавбер вся дрожит не понятно отчего: то ли от перевозбуждения сладостного, то ли до сих пор от невыносимого страха за их жизни с душевным благополучием, но ясно одно—девушка сама не возражала о проявлении его по отношению к ней пламенных чувств, напротив, она даже сама вся льнула к нему и таяла, словно льдинка в хрустальном бокале с вином, чувствуя то, как головокружительная страсть, постепенно накрывает её, словно ласковой тёплой набегающей волной, сумев лишь выдохнуть прямо в тёплые мягкие губы возлюбленному в перерыве между их неистовыми взаимными поцелуями с ласками: --Да, будет это во благо!—при этом не обращая никакого внимания на то, что они уже были абсолютно голыми, лёжа в жарких объятиях друг друга на шёлковых золотистых простынях, да и это их, совершенно не смущало, а напротив, позволяло им чувствовать себя более раскованными, не говоря уже о, продолжающем, мучить их чувстве невыносимого душевного переживания за друг друга, что лишь распаляло их головокружительную страсть ещё сильнее, благодаря чему, просторные, выполненные в красных тонах с разбавлением многочисленной различной золотой лепниной, главные покои с дорогим убранством, постепенно наполнялись их единогласными сладострастными вздохами со стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока возлюбленные супруги ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, разгорячённые, запыхавшиеся, но, очень счастливые. Но молодой Падишах не стал ждать до утра и перед тем, как предаться приятному занятию с дражайшей главной Хасеки, ненадолго вышел из покоев и, подозвав к себе хранителя Искандера-бея, приказал ему через Сюмбюля-агу передать Баш Хасеки высочайшее повеление о том, чтобы она незамедлительно собиралась и отправлялась в ссылку в Девичью башню, благодаря чему, тот всё понял и, пожелав монарху доброй ночи, отправился выполнять его распоряжение, что получилось, вполне успешно. И вот кизляр-ага пришёл в роскошные покои к Баш Хасеки в тот самый момент, когда она, ни о чём не подозревая, заботливо укладывала спать своих маленьких детей, находясь в детских покоях, окружённая няньками и кормилицами с рабынями, смиренно ожидающими от неё приказаний, на которых Нурбану не обращала никакого внимания из-за того, что была глубоко погружена в мрачную задумчивость о том, как ей физически устранить ненавистного Повелителя с его русской фавориткой, но, пока ничего не приходило в голову, а всё из-за того, что мысли путались, не говоря уже о том, что гнев с обидами постепенно стихали, собственно, как и благоразумие брало верх над чувствами, давая ей понять, что лучше не торопиться и всё как следует продумать, но, почувствовав то, что в покоях она находится не одна, Нурбану тяжело вздохнула и, медленно обернувшись, заметила, смиренно ожидающего её внимания, кизляра-агу, которому почтительно поклонилась и, одарив доброжелательной улыбкой, любезно осведомилась: --Чем я могу быть вам полезна, многоуважаемый Сюмбюль-ага?—но он не разделил её искренней, пусть и, как ему показалось, показной доброжелательности, в связи с чем, небрежно отмахнулся и с ледяным равнодушием произнёс: --На твоём бы месте, я не торопился бы так радоваться, Хатун, ведь я принёс тебе дурную весть от нашего достопочтенного Властелина.—чем заставил молоденькую Баш Хасеки, внутренне всю напрячься и, мгновенно перестав улыбаться, встревоженно спросить: --А что случилось, то? Надеюсь с Повелителем всё хорошо?—хорошо ощущая то, как учащённо забилось в груди её разгорячённое сердце, что оказалось встречено безразличной улыбкой кизляра-аги, понимающе вздохнувшего и всё с тем же хладнокровием, ответившего: --Да, всё с ним в порядке, Хатун! Только Повелитель не желает больше видеть тебя во дворце и приказал, незамедлительно отправляться в Девичью башню!—от чего Баш Хасеки слегка пошатнулась, но, благодаря своевременной реакции преданной Джанфеде-калфы, которая, незамедлительно заботливо попридержала свою госпожу за руку, тоже очень сильно шокированная внезапным, но возможно, в какой-то мере, справедливым Высочайшим решением, относительно ближайшей судьбы своей Баш Хасеки, который каким-то загадочным путём узнал о её намерениях, затеянных в порыве ярости. --Сколько раз я вам говорила, Султанша, о том, чтобы вы ничего не решали в порыве гнева и на яростных эмоциях! Неужели вы до сих пор не поняли, что это всегда идёт против вас же самой!—тяжело вздыхая, констатировала преданная калфа тогда, когда постепенно собралась с мыслями, из-за чего обе переглянулись между собой и измождённо вздохнули, но, признавшись себе в том, что Высочайшие распоряжения ни в коем случае нельзя осуждать, в мрачном молчании принялись собираться в горестную ссылку, куда Баш Хасеки Нурбану отправилась на рассвете, когда самые первые яркие солнечные лучи, постепенно начали озарять и захватывать всё новые и новые территории золотисто-медным блеском. Вот только Баш Хасеки Нурбану Султан так и не удалось добраться до Девичьей башни, а всё из-за того, что её лодка вместе со стражниками оказалась обстреляна огненными стрелами, выпущенными из луков, находящимися на берегу, дворцовыми стражниками, которые выполняли тайный приказ Михримах Султан, решившей таким ужасным способом раз и навсегда избавиться от, уже изрядно надоевшей ей, венецианской невестки по имени Нурбану, смутно надеясь на то, что та непременно погибнет, если не в огне, то в воде уж точно, за чем Луноликая пристально наблюдала, стоя на балконе своих покоев и заботливо окутанная приятной ночной прохладой, была глубоко погружена во мрак задумчивости о том, как утром крайне деликатно сообщить горячо любимому брату-падишаху о трагической гибели его Баш Хасеки. --Скажем Повелителю о том, что ночью случилась страшная буря, в ходе которой молния ударила в лодку, где находилась Баш Хасеки Нурбану Султан вместе с, сопровождающей её, охраной, из-за чего случился сильный пожар, в котором погибла Султанша, да простит ей Аллах, все прегрешения!--словно угадав мысли молоденькой госпожи, предложил ей самый лучший выход Сюмбюль-ага, крайне бесшумно выйдя к ней на балкон и почтительно ей поклонившись, чем невольно заставил её вздрогнуть от неожиданности, но после того, как она постепенно собралась с мыслями и выдохнула, как ей хотелось казаться, с огромным облегчением: --Тогда так и поступим, Сюмбюль-ага, хотя это скорбное известие и причинит невыносимые душевные страдания моему несчастному брату, но, благодаря искренней заботе с лаской Хасеки Санавбер Султан, Селим постепенно забудет о том, что в его жизни существовала такая неразумная женщина, как венецианка по имени Нурбану! При этом, никто из них даже не догадывался о том, что несколько часов тому назад перед тем как отправиться в Девичью башню, Нурбану всё-таки избавилась от ненавистной ей соперницы по имени Нурбахар Хатун тем, что по её личному распоряжению, одна из самых преданных ей рабынь по имени Сафиршах, являющаяся боснийкой по происхождению, незаметно от, занятых своими делами, поваров на кухне влила сильнодействующий яд в еду, предназначенную для Нурбахар Хатун, которую та съела и мгновенно отдала Господу безгрешную душу. И вот Султанша оказалась не только мертва, но и уже похоронена в одной из столичных мечетей, принадлежащих благотворительному фонду имени покойной Валиде Айше-Хавсы Султан, матери, ныне уже как три года покойного Султана Сулеймана, о чём, разумеется знал кизляр-ага, решивший, пока ничего никому не сообщать, но понимал одно, что на счёт трагической гибели Баш Хасеки Нурбану Султан придётся сообщить Повелителю именно ему, из-за чего печально вздохнул и с мрачной глубокой задумчивостью принялся смотреть в сторону Девичьей башни, где посреди Босфора догорала лодка с, погибшими в ней, Баш Хасеки Нурбану Султан с её сопровождающими, от останков которых уже ничего не осталось, кроме нескольких кучек пепла. Но, а немного позднее, когда кизляр-ага Сюмбюль, наконец, собрался с духом и пришёл в главные покои, где юная правящая чета спала, тесно прижавшись друг к другу, измождённая недавними головокружительными ласками, которыми услаждала друг друга во время жаркого неистового хальвета, хотя уже и успела облачиться свободного покроя шёлковую одежду, предназначенную для сна, укрытые тёплым мягким шерстяным одеялом с парчовым пододеяльником и не обращающие никакого внимания на лёгкое медное мерцание с тихим потрескиванием дров в камине, испускаемым пламенем от горящих золотых канделябров, лёгкий отсвет и приятное тепло которых плавно окутывал просторную комнату, делая её по-домашнему, очень уютной. Вот только крепкий, восстанавливающий силы, сон юных супругов продлился не долго, лишь до тех пор, пока они, случайно ни почувствовав то, что находятся в главных покоях не одни, ни начали нехотя просыпаться, вернее это сделал юный Падишах, который, крайне осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить дражайшую возлюбленную, успевшую, что-то недовольно пробормотать сквозь крепкий сон, благодаря чему, венценосный юноша трепетно вздохнул и, ласково ей улыбаясь, чуть слышно прошептал, обдавая её горячим ровным дыханием: --Спи, милая моя жёнушка. Не обращай ни на что внимания.--после чего, крайне мягко и бесшумно подошёл к, ожидающему его, стоя в почтительном поклоне на пороге, Сюмбюлю-аге, моложавое лицо которого было искривлено гримасой невыносимого душевного горя с переживанием, что ни укрылось от внимания юного двадцатилетнего Падишаха, который приблизился к нему и, проявляя к главному гаремному евнуху непосредственное искреннее участие, обеспокоенно спросил: --Что случилось, Сюмбюль? Почему на тебе лица нет от невыносимого страдания?--чем заставил агу, вновь скорбно вздохнуть и, ничего не скрывая, доложить, при этом, даже не смея, поднять на юного Властелина заплаканных глаз: --С Вашей Баш Хасеки Нурбану Султан случилось страшное несчастье, Повелитель! Она погибла во время пути в Девичью башню! внезапно налетела сильная буря, ударила молния, из-за которой случился страшный пожар, в ходе коевого никто не спасся!--что повергло в глубокий шок не только юного Падишаха, но и его дражайшую юную Хасеки, которая уже успела проснуться и, сидя на мягкой перине с шёлковой простынёй, ошалело посматривала на них обоих, не смея, произнести ни единого слова, а всё из-за того, что не находила подходящих слов для деликатного выражения того, о чём она сейчас думает, но зато хорошо увидела то, как красивые серо-голубые глаза возлюбленного заблестели от горьких слёз, готовых в любую минуту, скатиться тонкими прозрачными ручьями по гладким бледным щекам, что заставило юную Султаншу тяжело вздохнуть и с невыносимой печалью произнести: --Да, простит ей Аллах все её прегрешения! Пусть Босфор ей будет пухом!--что мгновенно вывело юного Падишаха из состояния глубокой апатии, благодаря чему, он незамедлительно опомнился и, вторя дражайшей возлюбленной, измождённо выдохнул: --Аминь!--тем-самым, давая кизляру-аге понять о том, что он может быть свободен, благодаря чему, тот мгновенно почтительно откланялся и, оставляя венценосных супругов одних, незамедлительно ушёл, испытывая огромное облегчение за то, что юная правящая чета не стала его ни о чём расспрашивать, погрузившись в глубокую скорбь по, трагически погибшей Нурбану Султан. Так незаметно наступило утро, озарив всё вокруг ярким золотым блеском от, проникающих всюду, солнечных лучей, окутывая горожан и дворцовых обитателей приятным теплом, хотя в гареме и царило скорбное напряжение, вызванное трагической гибелью, безвременно ушедших вчера из жизни, Нурбану с Нурбахар Султан, благодаря чему, молодые калфы с агами раздавали всем, приготовленную ещё с первыми солнечными лучами, дворцовыми поварами, халву с шербетом. Вот только все рабыни скорбели по добродушной Нурбахар Султан, но никак не по стервозной венецианке Нурбану, которую никто из гаремных обитателей никогда не любил и вздыхал с огромным облегчением, что нельзя было сказать о, находящейся в главных покоях, юных венценосных супругах, которые успели уже совместно позавтракать и душевно обсудить то, что объявлять траур по Баш Хасеки Нурбану Султан не стоит по той лишь простой причине, что та сама оказалась виновата в том, что её никто не любит, а всё из-за чрезмерного властолюбия с ревностью. --Если хочешь, я могу отдать распоряжение Сюмбюлю-аге с Гюлизар-калфой о том, чтобы они привезли из старого дворца Селимие Хатун, Селим.--меняя тему их крайне неприятного разговора, печально вздыхая, предложила возлюбленному Хасеки Санавбер Султан, одетая сегодня в шёлковое платье нежного голубого оттенка, которое было обшито серебристым гипюром с крупным рисунком и дополненное органзой, при этом, заботливо разглаживая, внезапно образовавшиеся складки парчового тёмно-синего, почти чёрного кафтана горячо любимого венценосного мужа, отороченного соболем, что вызвало в парне понимающий взаимный тяжёлый вздох, с которым он медленно поднял на возлюбленную, выражающие огромное изумление вместе с удивлением, серо-голубые глаза и чуть слышно спросил: --А зачем тебе это нужно, Санавбер, ведь из-за неё ты опять потеряешь свой душевный покой и будешь тревожиться за наше с тобой семейное счастье с благополучием? Лучше найди няню для наших общих детей!--так, что его могла слышать только одна дражайшая Хасеки, но никак не, стоявшая немного в стороне от них в почтительном поклоне, Сафиршах Хатун, облачённая в простенькое шёлковое бордовое платье с атласным безрукавным кафтаном, имеющим желтовато-коричневатый оттенок, да рабыня, собственно говоря и не пыталась вслушиваться в разговор возлюбленных супругов, так как знала, что это её совершенно не касается, не говоря уже о том, что до сих пор не выходила из глубокой скорби по несчастной Нурбахар Султан, которую ей пришлось отравить из-за боязни ослушаться и попасть под праведный гнев проклятущей венецианки Нурбану Султан, да гори она в аду, отчаянно борясь с горькими слезами, готовыми в любую минуту, скатиться по румяным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями. Что не укрылось от внимания юной Правящей четы, благодаря чему, а вернее после того, как они расстались, и юный Падишах ушёл в диванные покои, предварительно с неистовым жаром поцеловав дражайшую возлюбленную, она с заворожённым взглядом внимательно проследила за тем, как за мужественной мускулистой стройной атлетической фигурой её горячо любимого мужа бесшумно закрылись створки широкой двери, после чего Баш Хасеки Санавбер Султан немного выждала и, сдержано вздохнув, посмотрела на рабыню пристальным взглядом, от чего та инстинктивно внутренне вся сжалась ещё больше, чувствуя себя крайне скверно от понимания того, что юная Баш Хасеки может легко догадаться о том, что она неистово боится оказаться стать уличённой в вероломном убийстве Нурбахар Султан, благодаря чему с отчаянием в светлых глазах, мгновенно кинулась к ногам Султанши и, с жаром целуя подол её роскошного шёлкового платья нежного голубого оттенка, слёзно взмолилась: --Госпожа, умоляю, ради милостивейшего Аллаха, не губите, ведь у меня не было другого выхода! Это Нурбану Султан заставила меня подлить яд в еду к бедняжке Нурбахар Султан, угрожая, убить моего трёхлетнего братика Аслана! Сейчас он находится во дворце в Конье и ждёт своего: либо смерти, либо спасения.--чем потрясла юную Баш Хасеки до глубины души. Конечно, Санавбер была сильно огорчена убийством дражайшей подруги, полугодовалая дочка которой, как и пятилетний Шехзаде Мурад, оставшиеся сиротами из-за безвременной смерти их матерей, хотя, разумеется семнадцатилетняя Хасеки, не задумываясь возьмёт их под своё покровительство, но вот только сейчас от одного лишь её распоряжения зависели жизнь, либо смерть новой служанки, Санавбер Султан печально вздохнула: --Ни о чём не беспокойся, Сафиршах, ведь ты уже сполна искупила свою вину, да и Нурбахар Султан не вернёшь, а нам всем необходимо жить дальше, поэтому вытри слёзы и отправляйся в детские покои для того, чтобы присмотреть за моими с Повелителем детьми!--что оказалось хорошо понятно Сафиршах Хатун, до сих пор не в силах поверить в то, что её жизни, отныне ничего не угрожает, из-за чего юная рабыня, вновь кинулась к ногам милосердной госпожи, благодарственно целуя подол шикарного платья, невольной свидетельницей чего стала, бесшумно вошедшая в покои к Баш Хасеки, Нигяр-калфа, словно почувствовавшая то, что милостивейшая Султанша нуждается в её незамедлительной помощи, что, как выяснилось, так и оказалось, ведь иначе им обеим ни пришлось бы оттаскивать заплаканную рабыню и, передав молоденьким агам, которые увели её в гарем, сопровождаемые ункяр-калфой Нигяр. Вот только, не на шутку обеспокоенная странным до-подозрительности поведением юной Сафиршах Хатун, Нигяр-калфа всё-таки решила об этом проконсультироваться с Искандером-агой, являющимся у юного Падишаха хранителем покоев, благодаря чему, отправилась к нему, но нашла его, находящимся на балконе и стоявшим у мраморного ограждения, оперевшись сильными руками о плоскую перекладину, при этом сконцентрированный взгляд наполняла мрачная глубокая задумчивость о том, с чего ему начать расследование трагической гибели Нурбахар Султан, хотя, конечно, да и по логике надо приняться допрашивать поворов с дегустаторами и с тех, кто доставлял ужин Султанше, но вот только они все были чисты, да и кизляр-ага Сюмбюль, лично допросил их всех ещё утром, о чём отчитался перед ним, чем ещё сильнее загнал Искандера-агу в тупик, из которого он не знал как и выбраться, что продлилось ровно до тех пор, пока к нему, крайне бесшумно ни вышла главная гаремная калфа по имени Нигяр, которая почтительно ему поклонилась и, словно угадав ход его чрезвычайно мрачных мыслей, пугающих даже его самого, поделилась: --Я, конечно, догадываюсь о том, что вас терзает, Искандер-ага, и возможно даже смогу помочь, ведь мне, тоже искренне жаль Нурбахар Султан, да ещё Сафиршах Хатун ведёт себя очень уж странно, не говоря уже о том, что подозрительно. Стала какой-то очень нервной и скрытной, да и несколько минут тому назад, истерически рыдая, кинулась к Баш Хасеки Санавбер в ноги, умоляя о защите с покровительством. Возможно она и совершила преступление по возможному приказу своей покойной госпожи Нурбану Султан, которая, как нам известно уже несколько лет, как не ладила с Нурбахар.--чем заинтересовала молодого хранителя покоев, решившего лично допросить подозрительную Хатун, в связи с чем, тяжело вздохнул и, не на долго призадумавшись, наконец, распорядился, тем-самым нарушая и без того, чрезмерно затянувшееся мрачное молчание вместе с, повисшим в воздухе, эмоциональным напряжением: --Немедленно приведите ко мне в покои Сафиршах Хатун, Нигяр-калфа, но...--он не договорил из-за того, что, в эту самую минуту, заметил, находящегося возле них, возможно уже пару минут как, юного Повелителя, который прекрасно слышал весь их душевный разговор, из-за чего оказался, одновременно шокирован и разгневан, в связи с чем, не думая о трагических последствиях ни минуты, приказал: --Допросите предательницу, не жалея её, Искандер-ага! пусть она понесёт справедливое наказание за смерть Султанши и за то, что, благодаря её с проклятущей венецианкой Нурбану вероломству, остались сиротами мои маленькие дети: Шехзаде Мурад с Махфирузе Султан!--что повергло в глубокий шок хранителя покоев с ункяр-калфой, которые, не говоря больше ни единого слова, вовремя спохватились и, почтительно ему поклонившись, чуть слышно выдохнули доброжелательное приветствие: --Как вам будет угодно, Повелитель!--после чего, вновь погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, принялись смотреть на зеркальные воды Босфора, слегка тронутые, еле заметной рябью, по которой с величественной грацией царственно проходили Султанские бригантины, благодаря которым, находящихся на балконе главной султанской резиденции, людей заботливо окутывало приятной прохладой. Но, почувствовав то, что он изрядно погорячился, относительно решения о дальнейшей судьбе юной боснийской рабыни по имени Сафиршах, Султан Селим, вновь печально вздохнул и, пристально смотря на преданного друга-наставника Искандера, отменил своё, как ему казалось, поспешное распоряжение о её казни, заключив: --Нет, Искандер-ага! не надо никого допрашивать и убивать! пусть Сафиршах Хатун продолжает прислуживать моей дражайшей Баш Хасеки Санавбер Султан, преданно!--после чего, не говоря больше ни единого слова, плавно развернулся и отправился в диванные покои, глубоко погружённый во мрак задумчивости о том, что поступил правильно, ведь, если бы по его приказу оказалась казнена несчастная юная Хатун, оступившаяся по безжалостной воле властолюбивой венецианской рабыни по имени Нурбану, то этим действием юноша показал бы себя верноподданным таким же жестоким чудовищем, каким ещё в позапрошлом году перестал быть его горячо любимый средний брат Шехзаде Баязед, чего Селиму совершенно не хотелось бы добиваться, в связи с чем, он тяжело вздохнул и продолжил путь по мраморным дворцовым коридорам, в одном из полутёмных закутков которых к нему подошёл Сюмюль-ага и, почтительно ему поклонившись, с услужливой улыбкой осторожно осведомился: --Повелитель, Вы уж великодушно простите своего преданного слугу за то, что он вынужден Вас немного подзадержать от очень важных государственных дел, решать которые Вы сейчас идёте в диванные покои. Вот только удалось ли Вам узнать о том, кто из рабынь посмел вероломно отравить несчастную Нурбахар Султан?--Чем не на долго ввёл юного Падишаха в глубокую мрачную задумчивость, во время которой он, поначалу захотел известить главного гаремного агу о том, что отравительница найдена, но он из проявления великодушного милосердия простил её, дав шанс на справедливое искупление своего страшного греха тем, чтобы бескорыстно послужить Баш Хасеки, но, вовремя отказавшись от подобной затеи, легкомысленно отмахнулся, произнеся лишь одно, а вернее сказать, солгав, но для избежания, никому не нужных расспросов: --Нет. Преступник не найден, Сюмбюль, да это и не важно, ведь Нурбахар Султан уже не вернуть, не говоря уже о том, что вряд ли она бы захотела того, чтобы ради мести за неё, пролилась новая кровь. лучше прекратить поиски и, оставив всё, как есть, продолжать жить дальше без учинения жестоких дознаний с репрессиями и с казнями.--что очень сильно потрясло главного евнуха, испытавшего спорные чувства, но мысленно признаваясь себе в том, что юный Султан Селим хан Хазретлери, действительно поступил так, как полагается доброму, но, при этом, очень справедливому Правителю, но в мрачных мыслях беспокоился о том, как бы это великодушие ни воспринялось народом с воинами, как за мягкотелость, из-за чего понимающе вздохнул: --Как Вам будет угодно, Повелитель!--и, вновь почтительно поклонившись, внимательно проследил за тем, как юный Султан одобрительно кивнул и, заключив с измождённым вздохом, тем-самым, смутно надеясь на взаимопонимание собеседника: --Значит, так тому и быть!--продолжил путь, что позволило кизляру-аге немного выждать и вернуться в гарем. И вот, наконец-то, юный Падишах с царственной уверенностью прошёл в Диванные покои, где Его уже, стоя в почтительном поклоне, смиренно ждали высокопоставленные сановники, представители религиозных конфессий и воинских подразделений вместе с визирями различных областей управления и, чинно пройдя к своему серебряному трону, медленно обвёл всех вдумчивым взглядом светлых глаз, после чего прочёл благословляющую молитву и лишь только после этого сел на мягкое, обитое рубиновым бархатом, сидение и начал собрание, во время которого принялся внимательно выслушивать доклады каждого из, присутствующих здесь, в просторном светлом колонном и арочной зале, людей, периодически внося свои поправки с рекомендациями, что продлилось ровно до тех пор, пока его мысли ни обернулись к дражайшему брату, то есть к Шехзаде Баязиду, уже как несколько месяцев отбывшему в военный поход на острова Мальту, Кипр и Крит, из-за чего сдержано вздохнул и обратился к одному из своих старейших Визирей с вопросом: --Зюмлют-паша, есть ли какие известия от брата Нашего Шехзаде Баязида Хазретлери?--что оказалось хорошо понято Визирем, благодаря чему, тот понимающе вздохнул, но, ничего не скрывая от юного Властелина, известил: --Этим утром от Нашего Достопочтеннейшего Шехзаде Баязида пришло радостное известие о том, что им благополучно завоёваны острова Крит и Кипр, как и Мальта, сдавшиеся Османской Империи без боя, принцесса последнего из которых, Венера Мальтийская, так вообще стала ему законной супругой. Они уже возвращаются домой и достигнут берегов Стамбула на следующей неделе, Повелитель.--что заставило Падишаха ненадолго призадуматься, после чего его очаровательное лицо озарилось одобрительной улыбкой, ведь он искренне порадовался за дражайшего среднего брата, ведь тот, наконец, вновь нашёл долгожданное счастье с девушкой, которая, возможно сумела исцелить его сердечную рану и помогла ему забыть невыносимую душевную боль, вызванную утратой горячо любимой фаворитки по имени Гюлесен, благодаря чему Султан Селим, вновь печально вздохнул и заключил: --Хорошо, Зюмлют-паша, будем готовиться к торжественной встрече Шехзаде Баязида!--что тот и сделал незамедлительно, сопровождаемый задумчивым светлым взглядом юного Падишаха, не укрывшийся от внимания, стоявшего здесь же вместе с Визирями, хранителя главных покоев Искандера-аги, сделавшего для себя вывод о том, что все обязанности по устройству торжественной встречи Шехзаде Баязида с его новоиспечённой Баш Хасеки Венеры Султан ложатся на него вместе с кизляром-агой и ункяр-калфой, благодаря чему, почтительно поклонился юному подопечному и заверил его в том, что всё сделает так, как полагается, и ему можно ни о чём, не беспокоиться: --Можете ни о чём, не беспокоиться, Повелитель, приготовления в встрече я беру на себя. Сюмбюль-ага с Нигяр-калфой мне в этом помогут, так что всё будет сделано, как полагается.--из-за чего юный Падишах, вновь одобрительно кивнул светловолосой головой и погрузился в глубокую задумчивость о том, как примут в гареме Венеру Султан его горячо любимые Баш Хасеки Санавбер Султан и старшая сестра Михримах Султан, но смутно надеялся на то, девушка будет принята ими радушно.