Через тернии в твой "рай".

Месяц спустя. Дворец Топкапы. За это время выяснилось, что у Джансу Султан нет никакой чумы, а это означает лишь одно--она полностью здорова и полна жизни, что совершенно не обрадовало Баш Хасеки Нурбану Султан, которая при каждой их случайной встрече в дворцовом коридоре не упускала удобного случая для того, чтобы ни обменяться друг с другом взаимными язвительными колкостями, на которые уже никто из обитателей не обращал никакого внимания, а всё из-за страшной эпидемии, распространившейся и на гарем, практически полностью опустошив его и приведя к тому, что стражникам ничего другого не оставалось кроме, как собрать всех умерших вместе с заболевшими в подвале самого дальнего дворцового крыла, где их в тайне от всех сожгли, а пепел развеяли над Босфором одной холодной дождливой сентябрьской ночью. Да и в отношениях Михримах с Санавбер Султан ничего не изменилось. Они продолжали враждовать друг с другом, при том вся агрессия исходила постоянно от Луноликой, не упускающей случая для того, чтобы лишний раз ни напомнить невестке о том, что та пришла в гарем к Селиму бесправной рабыней, совершенно не заслуживающей; ни свободы, ни свадьбы, ни тем-более всеобщего уважения, приведя это к тому, что, державшийся всё это время в стороне от их распрей, Селим не выдержал и для того, чтобы сохранить семейное благополучие с душевным покоем не нашёл ничего лучше, кроме, как отправить старшую сестру в Эдирне, но, как говорится в народе: "незаменимых людей нет, да и жизнь продолжается"... Султан Селим понял, что без мудрой Валиде ему не обойтись и, хорошенько всё обдумав, позвал из Бурсы вдовствующую Хасеки своего покойного отца Махидевран Султан, не справедливо отправленную в ссылку на вечное забвение, что стало для "весенней розы" Султана Сулеймана приятной неожиданностью, благодаря чему, она, тщательно всё обдумав, наконец, приняла Высочайшее предложение юного Падишаха, о чём сообщила ему в письме, обещая, непременно приехать в самое ближайшее время. И вот юный двадцатилетний Падишах вместе со своими тремя дражайшими Хасеки активно готовился к её приезду, хотя это совершенно не нравилось и даже настораживало Баш Хасеки Нурбану Султан, вероловно сместившую беременную главную Хасеки Санавбер Султан с поста Правительницы главного Султанского гарема, тем-самым освободив её от лишней нервотрёпки и предоставив самой себе, за что семнадцатилетняя Султанша была ей искренне благодарна, ведь, отныне ей ничего не мешало полностью окунуться в семейное счастье с Султаном Селимом и их детьми, да и приезд Махидевран Султан означал лишь одно--власть Баш Хасеки, вновь ускользала у неё из-под рук, благодаря чему даже объединилась с ненавистной Джансу Султан, которой, тоже было очень сильно не по душе то, что скоро ими всеми будет управлять вдовствующая Султанша по имени Махидевран. Обе молоденькие Хасеки встретились в роскошных покоях Баш Хасеки Нурбану Султан, куда пришла в осеннее ноябрьское утро, слегка приподнимая полы шикарного платья, Джансу Султан, при этом выглядя очень царственно и уверенно, не говоря уже о том, что воинственно, что очень сильно понравилось, величественно восседающей на бархатной тахте, Баш Хасеки Нурбану, лениво попивающей кофе из серебряного кубка и не обращая внимания на, занимающихся своими прямыми обязанностями, рабынь. --Конечно, помешать приезду в Топкапы Махидевран Султан мы не имеем никакого права, ведь таково было Высочайшее повеление, да и, кто мы такие для этого, хотя она, вполне себе вероятно, что приезжает сюда для того, чтобы начать мстить Падишаху за смерти несчастного единственного сына, невестки и внука, которые были казнены по распоряжению, ныне покойного Великого Падишаха Султана Сулеймана хана с непосредственным в том участии покойной Валиде Хюррем Султан, обрекая саму Махидевран Султан на забвение и жизнь в Бурсе в полной нищите!—мрачно вздыхая, перешла к делу молодая Баш Хасеки, с царственной грацией поставив кубок на поднос, который молчаливо держала в руках, не на долго освободившаяся, рабыня, почтительно поклонившаяся обеим Султаншам. --Надеюсь, вы, госпожа, не станете подговаривать наложниц на устройство байкота против вдовствующей Султанши, ведь им итак тяжело?—проявляя неподдельный интерес, осведомилась Джансу, не желая того, чтобы Баш Хасеки шла на поводу пламенных чувств с эмоциями, отправляя, ни в чём неповинных, рабынь, что оказалось хорошо понятно Нурбану Султан, в связи с чем, она сдержано вздохнула и, доброжелательно улыбнувшись белокурой собеседнице, миролюбиво уступила: --А мы, пока ничего и не станем предпринимать. Лучше затаимся и будем наблюдать, но лишь до тех пор, пока ни поймём, что нашему общему душевному благополучию и жизни Повелителя ни начнёт угрожать смертельная опасность. Лишь только тогда мы все окажем Махидевран Султан активное сопротивление.—что прозвучало очень рассудительно, но, не смотря на это, всё равно вызывало огромное сомнение в хрупкой, словно горный хрусталь, душе младшей Хасеки Джансу Султан, решившей, разрешить его тем, что, почтительно откланявшись Баш Хасеки, покинула её покои, провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, изумрудным взглядом Нурбану. Вот только они обе даже не догадывались о том, что, в эту самую минуту, юная главная Хасеки Султан, живот которой уже значительно вырос и округлился, не говоря уже о, находящемся внутри неё, малыше, не дающем ей никакого покоя, пришла в гарем для того, чтобы, хоть как-то взбодрить наложниц, выбрав для этого самое лучшее средство, а именно подарки в виде дорогих шикарных тканей, которые отдала им на выбор и даже позвала модистку с помощницами, незамедлительно приступивших к занятию по снятию мерок с наложниц, искренне благодарящих Султаншу за её доброту с вниманием, невольной свидетельницей чего стала, бесшумно вошедшая в гарем, Махидевран Султан, которую сопровождали верные калфа с рабынями. --Это, конечно, очень благородно с твоей стороны, Хатун, но не стоит рабынь баловать, иначе они, просто возьмут и "сядут на шею"!--колко ухмыльнувшись, небрежно обронила она, привлекая к себе внимание главной Хасеки двадцатилетнего Падишаха, показавшейся Махидевран Султан чем-то очень сильно похожей на, ненавистную ей, русинку Хюррем, ведь, как вдовствующая Султанша узнала ранее от кого-то из калф, Хасеки Санавбер по происхождению оказалась из Московии и из очень знатной семьи, приближённой к царскому трону, не говоря уже о том, что Санавбер, как и Хюррем была такая же круглолицая, золотоволосая, голубоглазая красавица, обладающая пышными формами, здоровым румянцем и чувственными алыми губами, но вот её характер, очень сильно отличался, а именно таким, как полагается истинной благовоспитанной госпоже Османской Империи; сдержанным, доброжелательным и справедливым, но, не смотря на это, вдовствующая Султанша всё равно испытывала к юнице какую-то неприязнь, из-за чего тяжело вздохнула. --Добро пожаловать во дворец Топкапы, Султанша!--почтительно поклонившись ей, с доброжелательной гостеприимностью произнесла Санавбер, морально поддерживаемая, стоявшей рядом с ней в смиренном молчании, ункяр-калфа Нигяр, чем мгновенно вывела вдовствующую Султаншу из её мрачной глубокой задумчивости вместе со счастливыми воспоминаниями, в которой та находилась до сих пор. --Ну, это ещё время покажет для кого из нас обеих моё возвращение в Топкапы принесёт огромную радость, а кому невыносимые страдания, милочка.--с наигранной доброжелательностью воинственно предупредила юную главную Хасеки вдовствующая Султанша, хорошо давая ей понять о том, что между ними не будет никакой дружбы и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и отправилась в покои, которые занимала до отбытия в санджак вместе с ныне покойным сыном Шехзаде Мустафой. И вот, оказавшись, наконец, в своих просторных покоях, Махидевран Султан принялась яростно метаться по ним, подобно, растревоженной кем-то, львице по клетке, гневно высказывая верной калфе всё то негативное впечатление, что у неё успело сложиться о юной главной Хасеки за несколько мгновений их, крайне неприятного общения друг с другом и, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине, окутывающих просторную светлую комнату приятным теплом и медным лёгким отсветом пламени, придавая ей домашнего уюта. --Да, что себе позволяет эта дерзкая девчонка по имени Санавбер, Гюльшах?! Кто она такая для того, чтобы разрушать семью нашего нового Падишаха с Его дражайшей Баш Хасеки Нурбану Султан?! Совсем стыд и совесть растеряла?! Так я её живо на место поставлю!--бушевала вдовствующая Султанша, пока ещё не заметив, находящуюся уже, как несколько минут здесь, же Баш Хасеки Нурбану Султан, которую искренне порадовали её воинственные слова, ведь это означало лишь одно, что с помощью Махидевран Султан, они быстро избавятся от ненавистной русинки Санавбер, вернув себе не только Селима, но и влияние в гареме, приведя это к тому, что из соблазнительной груди Баш Хасеки вырвался тихий вздох огромного восхищения, чем она и привлекла к себе внимание вдовствующей Султанши, которой она почтительно поклонилась и с доброжелательными словами приветственно произнесла: --С возвращением домой, госпожа!--чем заставила её, мгновенно перестать яростно метаться по, выполненным в сине-зелёных тонах с разбавлением многочисленной золотой лепнины, колонн и арок, покоям и, остановившись, собраться с мыслями и, мягко приблизившись к молоденькой Баш Хасеки, одарила её взаимной доброжелательной улыбкой с подбадривающими словами, возвращая ей, утраченную за эти несколько лет султанского безразличия, былую уверенность в себе: --Не беспокойся, Нурбану, я помогу тебе, раз и навсегда избавиться от проклятой русской ведьмы!--что воспринялось венецианкой так, словно она выпила несколько глотков живительного бальзама для исцеления души, благодаря которому она, мгновенно воспряла духом и даже повеселела, что ни укрылось от внимания Махидевран Султан, которая уже, удобно устроившись вместе с Баш Хасеки на парчовой тахте, увлечённо обсуждали военные действия по физическому уничтожению беременной главной Хасеки Санавбер Султан. А между тем, что же касается единственной дочери, о которой вдовствующая Султанша благополучно забыла, пришла в роскошные покои к главной Хасеки горячо любимого правящего брата для того, чтобы с ней познакомиться и пообщаться, но какого же было удивление темноволосой девятнадцатилетней красавицы Разие Султан, когда она застала юную беременную золотоволосую девушку, сидящей на тахте и горько плачущей, а всё из-за того, что теперь у неё стало на одного врага больше, а она сама осталась совершенно одна и без защиты в, жаждущем её гибели, обществе безжалостных гиен, возглавляемых Баш Хасеки Нурбану Султан, о чём Разие Султан прекрасно догадавшись, понимающе вздохнула: --Я вижу, что сильно тебя задели ядовитые слова моей Валиде, Санавбер, но ничего! Её, тоже можно понять, чисто по-женски, ведь она на протяжении всей жизни была лишена мужской заботы с любовью, да ещё и похоронив моих несчастных брата Шехзаде Мустафу с маленьким племянником Шехзаде Орханом, а она сама прожила все эти годы в нищите и забытая всеми, поэтому, совсем не удивительно, что Валиде обозлилась на всех. Наберись терпения. Валиде отходчивая.--чем привлекла к себе внимание новоиспечённой невестки, мгновенно переставшей горько плакать, но, независимо от того, что её приятный тихий голос ещё продолжал дрожать, вновь всхлипнула и с нескрываемым сомнением произнесла: --Я, конечно, всё понимаю и даже искренне сочувствую вашей Валиде, госпожа, но в чём мы, то с Повелителем виноваты перед ней, ведь мы, наоборот, всячески помогали и поддерживали её?!--что напоминало крик невыносимого душевного отчаяния, что оказалось хорошо понятно Разие Султан, крайне бесшумно подошедшей к парчовой тахте, на которой, в данную минуту, восседала юная главная Хасеки, и плавно севшей рядом с ней, понимающе, вновь вздохнула и, проявляя неподдельную заботу, посоветовала с доброжелательной, очень искренней улыбкой: — Тебе нельзя нервничать, Санавбер, ведь ты носишь под сердцем вашего с Повелителем малыша. Лучше сконцентрируйся на нём.--и, не говоря больше ни единого слова, с огромной нежностью погладила большой живот очаровательной юной собеседницы, из соблазнительной груди которой вырвался новый невыносимо печальный вздох, не укрывшийся от внимания Гюльбейяз Хатун, осторожно вошедшей в покои к госпоже и почтительно ей поклонившись, извинилась и доложила: --Вы, уж великодушно простите меня за то, что вынуждена вас отвлечь от очень серьёзного и душевного разговора, но я пришла к вам по просьбе младшей Хасеки, которая спрашивает о том, сможет ли она сегодня нанести вам неофициальный визит.—чем мгновенно заставила обеих Султанш потрясённо переглянуться между собой, ненадолго погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, из которой первой вышла Санавбер и, собравшись с мыслями, хотя это и далось ей крайне не просто, одобрительно кивнула златокудрой головой, произнеся лишь одно: --Можешь передать Джансу Султан, что я встречусь с ней позже! Юная рабыня всё поняла и, почтительно откланявшись обеим Султаншам, ушла, пропуская во внутрь юного Падишаха, пришедшего к дражайшей возлюбленной для того, чтобы получить от неё благословения на текущий день, но какого же оказалось его приятное удивление, когда он встретил, находящуюся там, сводную младшую сестру, с которой виделся в последний раз шесть лет тому назад, когда хоронили их общего горячо любимого брата Шехзаде Мехмета, умершего от оспы, свирепствующей тогда в Османской Империи. И вот теперь, они встретились вновь, что, вполне себе оказалось ожидаемо, ведь Разие приехала сюда, сопровождая Валиде Махидевран Султан, как полагается заботливой любящей дочери, что пришлось, очень сильно по душе юному Падишаху, благодаря чему, он восторженно заулыбался и гостеприимно произнёс, обращаясь к младшей сестре: --Как же давно мы с тобой не виделись, Разие.--чем привлёк к себе внимание обеих девушек, заставив их, мгновенно спохватиться и, встав с тахты, замереть в почтительном поклоне, но с застенчивой улыбкой переглядывающихся между собой, хорошо ощущая то, как пылают от смущения их бархатистые щёки, что выглядело, просто очаровательно. --Как вижу, ты уже успел обзавестись двумя законными Хасеки и тремя детьми, братец?! Поздравляю!--с лёгким доброжелательным юмором заметила Разие, не поднимая выразительных светлых глаз на самодержавного брата, уже с огромной нежностью посматривающего на дражайшую золотоволосую возлюбленную, хорошо понимая то, как ей тяжело ходить с таким большим животом, благо она постоянно находилась под бдительным наблюдением главной дворцовой акушерки с молодыми помощницами, что вызвало в парне понимающий измождённый вздох, с которым он любезно обратился к младшей сестре с просьбой: --Санавбер пора отдыхать, Разие. Пожалуйста оставь нас наедине друг с другом. Позже поговорим. Султанша всё поняла и, почтительно откланявшись, покинула роскошные покои невестки, за что юные супруги мысленно были ей благодарны, а всё из-за того, что теперь им никто не мог помешать душевно поговорить друг с другом, к чему супружеская пара перешла незамедлительно. --Как ты себя чувствуешь, Санавбер?--обеспокоено спросил у возлюбленной юный Падишах, видя то, на сколько юная девушка выглядела измождённой и бледной, что его не на шутку встревожило, чем заставил девушку тяжело вздохнуть, пытаясь, хоть немного взбодрить любимого: --Когда Вы находитесь рядом со мной, Повелитель, мне стало немного получше!--что прозвучало очень искренне и душевно, но, не смотря на её успокаивающие заверения, Селим продолжал беспокоиться за неё, из-за чего, не говоря больше ни единого слова, заботливо обнимая возлюбленную за стройную талию, медленно подвёл к широкому ложу и, крайне бережно усадив на парчовое покрывало, осторожно сел рядом и принялся ласково поглаживать её по бархатистым щекам, вызвав в Санавбер новый тихий вздох, с которым она воодушевлённо взглянула на свой большой живот и пришла в несказанный ужас от того, что увидела, образовавшуюся на полу вокруг стройных ног водянисто-кровянистую лужицу, благодаря чему девушка побледнела ещё больше, пока ни испытала невыносимую боль, мигом пронзившую её тело, словно острым кинжалом, из-за которой юная девушка мгновенно потеряла сознание, распластавшись на широком ложе. Вот только пролежать в бессознательном состоянии юной главной Хасеки не позволили, прибывшие к ней в покои по Высочайшему приказанию, главная дворцовая акушерка с помощницами, возглавляемые ункяр-калфой Нигяр вместе с её подшэфной Шаесте-калфой, которые мгновенно привели Султаншу в чувства и, обтирая её влажными салфетками, заставляли тужиться снова и снова, хотя и понимали, что до окончания срока беременности Санавбер Султан должна была проходить ещё пару месяцев, но сейчас это было уже не важно, главное, чтобы малыш родился здоровым, а между тем, время, казалось бы, замедлило свой бег и превратилось в целую вечность, хотя всему, рано или поздно приходит конец, так и преждевременным родам юной Хасеки, которая, сделав над собой последнее усилие, провалилась в глубокое беспамятство, в котором пролежала не известно сколько времени, но, когда, наконец, очнулась, то обнаружила себя, уже приведённой рабынями в благопристойный вид и, лёжа в постели в гордом одиночестве и ничего не понимая, но чувствуя себя превосходно. Только её одиночество продлилось не долго. Оно оказалось нарушено Нигяр с Шаесте-калфой, вернувшимися к очаровательной юной госпоже, крайне бережно нёсшими на руках двух новорожденных малышей, сияющих здоровым румянцем, о чём свидетельствовали восторженные улыбки обеих калф. --Ну, наконец-то, наша мамочка отдохнула и теперь полностью готова к тому, чтобы покормить своих малышей!—доброжелательно улыбаясь юной главной Хасеки, проговорила ункяр-калфа, мягко подойдя к широкому ложу и отдав Султанше её детей, с нескрываемым радушием принялась наблюдать за тем, как та принялась их кормить, заворожённо наблюдая за тем, как малыши самозабвенно сосут молоко у неё из груди, забавно причмокивая пухлыми губками, что получилось на столько очаровательно, что, находящиеся здесь, женщины восторженно заулыбались, но это продлилось лишь до тех пор, пока юная Султанша, ни вспомнив про дражайшего возлюбленного, передала служанкам, уже крепко спавших детей и, внимательно проследив за тем, как те мягко отошли от ложа и уложив их в кроватки, осведомилась, пристально смотря на ункяр-калфу: --Нигяр-калфа, Вы Повелителю уже сообщили о рождении наших с ним малышей? Когда он придёт для того, чтобы проведать нас?—чем и заставила обеих калф мрачно переглянуться между собой, не зная того, как сообщить ей о том, что Падишах, в данную минуту, проводит в своих покоях жаркий хальвет с Баш Хасеки Нурбану Султан, воспользовавшейся тем, что юный Султан не находит себе места от невыносимого беспокойства о том, как пройдут преждевременные роды у его дражайшей Санавбер и всё ли будет хорошо с, рождаемым ею, новым Шехзаде, либо Султаншей. Даже сейчас Нурбану находилась в его постели, разомлевшая после неистовых головокружительных ласк, которыми пара самозабвенно услаждала друг друга несколько минут тому назад, отдыхала, заворожённо смотря на, отрешённо сидящего немного в стороне, укутавшегося в одеяло, Падишаха, погружённого в глубокую мрачную задумчивость так, словно в главных покоях, кроме него, никого не было, а между тем, за окном уже стало совсем темно, а во всех просторных помещениях дворца и коридорах слуги зажигали в факелах и в подсвечниках огонь, распространяя повсюду лёгкое медное мерцание вместе с теплом. --Даже поверить не могу, что между нами, наконец-то, воцарились мир с согласием, Селим!--томно вздыхая, произнесла Баш Хасеки, возвращая к себе внимание мужа, что оказалось, вполне успешно, ведь иначе Падишах бы ни обернулся и ни посмотрел бы на неё с полным безразличием в серо-голубых глазах так, как будто она пустое место, что Нурбану совершенно не задело, ведь она уже знала о том, что со дня на день, вдовствующая Султанша Махидевран постепенно начнёт избавляться от, ненавистной им обеим, Санавбер, благодаря коварным мыслям о чём, не превыкшая никогда проигрывать, Нурбану загадочно заулыбалась. --Здесь, всё от тебя зависит, Нурбану!--в очередной раз измождённо вздыхая и за одно остужая её пыл, холодно произнёс Падишах, что прозвучало для Нурбану, подобно очень болезненной отрезвляющей пощёчине, из-за которой она мгновенно стушевалась, чем и воспользовался хранитель главных покоев Искандер-бей, войдя во внутрь и почтительно поклонившись, известил: --Два часа тому назад Ваша дражайшая главная Хасеки Санавбер Султан благополучно разрешилась от бремени двумя крепкими здоровьем малышами; Шехзаде с Султаншей, Повелитель!--от чего юный Падишах, аж весь просиял из-за, переполнявшего его всего, огромного счастья, продлившееся лишь до тех пор, пока он, ни вспомнив о, до сих пор находящейся здесь же рядом с ним, Баш Хасеки, хладнокровно приказал, обращаясь к ней: --Возвращайся в гарем, Нурбану!--и, внимательно проследив за тем, как она выбравшись из его постели, собралась и, в почтительном поклоне пятясь задом, покинула главные покои, благодаря чему, до сих пор сияющий от огромного восторга, Селим вздохнул с огромным облегчением: --Это самая лучшая новость за весь день, Искандер!--быстро оделся и важной уверенной походкой отправился в роскошные покои к дражайшей возлюбленной для того, чтобы дать имена своим новорожденным малышам и прочесть над ними благословляющую молитву, в чём юного Властелина сопровождал кизляр-ага Сюмбюль, уже ожидающий его у входа в главные покои. Юный Падишах подошёл к, надёжно охраняемым стражниками, покоям дражайшей Санавбер в тот самый момент, когда возле них собрался, практически весь гарем, уже осведомлённый о том, что юная Султанша рожает, а всё из-за того, что им не терпелось узнать то, чем закончатся преждевременные роды, и останется ли в живых главная Хасеки, а, если и останется, то сумеет ли она благополучно произвести на свет своих малышей, да и какими они родятся; здоровыми, либо увечными, а может и вообще мёртвыми, но благодаря искренним молитвам тех, кто поддерживал семнадцатилетнюю Султаншу, она благополучно родила крепких здоровьем и телом двух очаровательных младенцев, о чём рабынь восторженно известила, вышедшая к ним в мраморный коридор, Ункяр-калфа Нигяр, свидетельницей чего стали Баш Хасеки Нурбану и младшая сестра юного Падишаха--Разие, от внимания которой ни укрылось то, как венецианка вся переполнилась праведным гневом и еле сдерживала себя от непреодолимого желания сорваться на ком-нибудь из наложниц, что Разие пресекла немедленно, чуть слышно пригрозив коварной невестке, тем-самым приводя её в чувства: --Только попробуй что-нибудь предпринять против главной Хасеки с её детьми, Нёрбану, тогда пожалеешь, что на свет родилась!--невольным свидетелем чего стал, крайне бесшумно подошедший к покоям, Султан Селим хан, сопровождаемый преданным Сюмбюлем-агой, бросившие на рабынь взгляд, приказывающий им всем, незамедлительно разойтись, что те и сделали, о чём-то между собой чуть слышно переговариваясь, но юному Падишаху уже не было до них никакого дела, так как он уже прошёл в покои к горячо любимой жене и, удобно разместившись рядом с ней на краю её широкого ложа, надёжно скрытого от посторонних глаз газовым золотым и парчовым тёмно-зелёным с золотой бахромой плотным балдахином, принялся читать над каждым из новорожденных малышей благословляющую молитву, нарекая их именами покойных, но независимо от этого, всё равно трепетно любимых родителей, а именно Сулейман и Хюррем, после чего надев каждому из малышей на шею амулет от сглаза, с огромной нежностью поцеловал в лоб, но, а затем, бережно вручив их ункяр-калфе с помощницей, внимательно проследил за тем, как те, вновь заботливо уложили малышей в детские кроватки, одобрительно кивнул и, вздохнув с облегчением, мысленно вернулся к дражайшей возлюбленной, смиренно ожидающей его внимания, и благодарственно поцеловав её в чувственные губы, с огромной нежностью выдохнул, идущее от самого сердца, признание: --Ты, вновь осчастливила меня, Санавбер! Проси обо всём том, что пожелаешь.--чем вызвал в возлюбленной взаимный, очень трепетный, но, при этом, измождённый вздох: --Селим, мне ничего не нужно, кроме того, что будь со мной рядом, очень нежным, заботливым и внимательным!--что прозвучало на столько искренне, что юный Падишах не удержался и вновь пламенно поцеловал возлюбленную в губы. А между тем, разъярённая до предела, Баш Хасеки Нурбану Султан добежала, наконец, до своих покоев и, ворвавшись в них, принялась метаться по просторной светлой комнате, озарённой лёгким медным мерцанием, исходящим от золотых канделябров и мраморного камина, подобно, растревоженной кем-то, львице, высказывая своё крайнее возмущение по поводу крайне неприятного разговора с Разие Султан, явно давшей, понять Баш Хасеки о том, что она будет всячески бороться с ней и отважно защищать проклятущую Санавбер, да и сам Падишах хладнокровно выгнал её из главных покоев так, словно между ними не было никакого жаркого хальвета. --Да, как так можно идти против родной матери, защищая вражескую сторону! Хороша дочь! Ничего не скажешь! Ну, ничего! Махидевран Султан узнает об этом и, мигом угомонит Разие Султан!--от чего у, находящейся здесь же, Нергиз-калфы голова пошла кругом, хотя она и продолжала смиренно стоять в стороне и ждать благодатного момента, когда госпожа, наконец-то, успокоится и перестанет метаться по просторным покоям, что заставило юную хорошенькую калфу измождённо вздохнуть: --Госпожа, прошу вас, успокойтесь, ведь ни пойдёте же вы против решения Повелителя?!--чем заставила Баш Хасеки внезапно остановиться и, страдальчески смотря на, по-прежнему замершую в смиренном ожидании внимания воинственной Баш Хасеки и одновременно боявшуюся её гнева, калфу, воинственно выпалила: --Против Повелителя, конечно, же не пойду, но избавить его от чар русинки, уничтожив её физически, непременно, Нергиз!--и, не говоря больше ни единого слова, подошла к прикроватной тумбочке, где на серебряном подносе стоял хрустальный кувшин с медными кубками и, взяв один из них в руки, налила из кувшина прохладную воду и, поднеся к чувственным алым губам, пребывая в глубокой мрачной задумчивости, принялась пить, хорошо ощущая на себе встревоженный изумрудный взгляд Нергиз-калфы, которая совершенно не желала того, чтобы, благодаря активным стараниям вдовствующей Султанши Махидевран вместе с Баш Хасеки, добросердечная и справедливейшая главная Хасеки Санавбер Султан начала испытывать невыносимые страдания, из-за чего с новым измождённым вздохом обратилась к Баш Хасеки с вразумительными словами, хотя и тщетными: --Госпожа, вы уж великодушно простите свою рабыню, но позвольте ей узнать о том, в чём же перед вами так провинилась главная Хасеки? Если в том, что она оказалась трепетно любима и дорога Повелителем, так здесь нет её вины, да и в коварных гаремных интригах Санавбер Султан не участвует, считая их низменными и греховными.--чем вновь привлекла к себе внимание Баш Хасеки, бросившей на юную калфу угрожающий взгляд, с которым незамедлительно яростно выпалила: --Её вина в том, что она на свет родилась и попала в гарем к Повелителю, вытеснив из его сердца меня!--хотя и прекрасно понимала, что, если бы русинка Санавбер ни попала бы в султанский гарем, Селим всё равно бы рано или поздно охладел бы к ней, Нурбану, переключившись на другую рабыню более нежную, заботливую и любящую его--Селима, а не власть за его счёт, как Нурбану, а её сослал бы во дворец слёз, так что, если кого и винить в том, что Баш Хасеки потеряла своё влияние в гареме и в сердце новоиспечённого Султана, следует самого Падишаха, из-за чего, вновь печально вздохнула и, плавно сев на, рядом стоявшую софу, погрузилась в не менее мрачную задумчивость, чем несколько минут тому назад. Так незаметно наступило раннее осеннее утро, яркие золотые солнечные лучи которого озарили всё вокруг ослепительным медным блеском, как бы осторожно намекая, ещё с позднего вечера находящемуся в покоях жены, юному Падишаху на то, что ему пора отправляться в главную столичную мечеть, то есть в Сулеймание на пятничную молитву вместе с приветствием, хотя это и было рискованно, учитывая опасную эпидемиологическую ситуацию, что прекрасно понимала Правящая чета, о чём они и заговорили друг с другом приглушённым тоном для того, чтобы ни в коем случае не разбудить по неосторожности, крепко спящего на парчовом покрывале широкого ложа, закутанного в тёплое одеяльце из золотого атласа с белоснежной гипюровой окантовкой по краям, играя декораторскую роль, Шехзаде Сулеймана. --А ты не можешь совершить намаз в дворцовой мечети, Селим?!--обеспокоено предложила мужу Санавбер, с огромной нежностью смотря смотря на него и доброжелательно ему, улыбаясь, что в очередной раз пленило юного Падишаха, вызвав в нём ослепительную добродушную улыбку, с которой он легонько потеребив маленького сына по румяным щёчкам, ласково взглянул на маленькую дочурку, спящую в детской кроватке, и чуть слышно произнёс, обращаясь к возлюбленной: --Нет, Санавбер. Народ ждёт меня для того, чтобы мы все вместе помолились о том, чтобы страшная эпидемия, как можно отступила и ушла из Османской Империи навсегда.--что оказалось хорошо понятно юной главной Хасеки, продолжающей по-прежнему, находиться в постели из-за того, что отдыхала после изнурительных длительных родов, тем-самым выполняя наставленческие рекомендации главной дворцовой акушерки, но, не желая, докучать возлюбленному своей невыносимой усталостью, одарила его ласковым взглядами с чарующей улыбкой. --Пожалуйста, будь осторожен и не забудь выпить перед отбытием противочумное профилактическое зелье!--тревожась о его здоровье с безопасностью, настоятельно попросила мужа юная девушка, ласково гладя его по румяным бархатистым щекам, невольной свидетельницей чего стала младшая Хасеки Джансу Султан, бесшумно вошедшая в роскошные покои к главной Хасеки для того, чтобы проведать её с новорожденными малышами, при этом слегка приподнимая подол пышной юбки шёлкового светло-синего платья с дополнением шифона такого, же оттенка, но встретив в них их общего мужа, молоденькая белокурая Султанша произвольно залилась румянцем нескрываемого смущения, засияв доброжелательной улыбкой, застенчиво проворковала: --Доброе утро, Повелитель! Доброе утро, Султанша!—чем привлекла к себе внимание юной правящей четы, заставив из незамедлительно прервать приятное общение и, нехотя отстранившись друг от друга, наконец, заметили её присутствие. --Ну, что же, многоуважаемые дамы, не стану вам мешать. Мне пора отправляться на пятничный намаз.—вовремя спохватившись, быстро проговорил Падишах, чем ввёл свою младшую Хасеки в состояние лёгкого ошеломления, с которым она с невыносимым беспокойством обратилась к мужу: --Повелитель, Санавбер Султан права, говоря о том, что Вам не следует рисковать собой, выходя в народ. Останьтесь во дворце и проведите намаз в дворцовой мечети.—чем заставила Венценосца с, хитринкой прищурившись, уставиться на дражайшую Санавбер, убеждённый в том, что девушки, словно сговорившись друг с другом, благодаря чему, его светлые глаза засветились озорством, чувственные пухлые губы расплылись в загадочной улыбке, заставившей обеих юных девушек, приняться смотреть на него отчаянными умоляющими взглядами, благодаря чему из его мужественной мускулистой груди вырвался понимающий вздох: --И не уговаривайте меня. Я всё равно отправлюсь в главную столичную мечеть. Это мой Султанский долг быть с народом.—и, не говоря больше ни единого слова, ушёл, оставляя обеих Хасеки на попечение, находящегося здесь, же, в покоях, кизляра-агу Сюмбюля, старавшегося. Не вмешиваться в душевный разговор обеих, уже вальяжно сидящих на парчовом покрывале широкого ложа, Султанш. --Нам необходимо опасаться союза Нурбану с Махидевран Султан, объединившихся против нас ещё вчера!—мрачно вздыхая, предостерегла главную Хасеки Джансу Султан, чему Санавбер совершенно не удивилась, хотя и понимающе заключила: --Этого и следовало ожидать, Джансу, ведь подобное всегда притягивается к подобному.—что прозвучало с оттенком лёгкой иронии, оказавшейся уловимой слухом Джансу Султан, прекрасно понявшей то, что имеет в виду её собеседница, из-за чего вновь печально вздохнула и подытожила: --Вот только нам от этого легче, ну никак не станет! Чётьё не подвело Санавбер с Джансу, ведь, в эту самую минуту, царственно восседающая на, обшитой, красным бархатом, тахте, Махидевран Султан, которая сегодня была одета в парчовое европейского стиля зеленовато-коричневое платье, пристально всматриваясь в хорошенькое личико, стоявшей перед ней в почтительном поклоне, Нергиз-калфы, вела с ней душевную беседу о главной Султанской Хасеки. --Рассказывай мне обо всём том, что скрывает наша Санавбер Султан для того, чтобы мы смогли вовремя предотвратить, грозящее Повелителю с её стороны, предательство.--елейно-приветливым тоном проговорила вдовствующая Султанша, от чего юная девушка почувствовала себя крайне не уютно, но, понимая то, что ей лучше быть откровенной во всём, тяжело вздохнула и честно поделилась с ней: --У главной Хасеки, оказывается есть жених--польский князь Максимилиан Снежанский, с которым её обручили родители, когда пара была ещё совсем маленькими детьми, но свадьба так и не состоялась из-за того, что девушку похитили цыгане, продавшие её в гарем к крымскому хану. Что же касается князя, то он не забыл невесту, благодаря чему приехал в Османскую Империю в прошлом месяце в качестве королевского посла и даже виделся с Падишахом.--что заставило вдовствующую Султаншу загадочно заулыбаться, задумавшись об очередной подлости, возникшей у неё в шикарной темноволосой голове и пронёсшейся, беспощадным уроганом. --Очень хорошо.--одобрительно кивая темноволосой головой, заключила Махидевран Султан, погрузившись в глубокую задумчивость о том, как ей устроить встречу Санавбер с юным польским князем так, чтобы обоих подвести к удавке безмолвного палача, одновременно, но для начала, вдовствующей Султанше необходимо было узнать, где сейчас находится молодой князь, смутно надеясь на то, что он до сих пор проживает в Стамбуле, но, вспомнив о том, что она находится в покоях не одна, понимающе вздохнула, чем мгновенно привлекла к себе внимание рабыни, проявившей к ней искреннее, не говоря уже о том, что непосредственное участие: --Чем я могу быть ещё полезна, госпожа?--не поднимая глаз на вдовствующую Султаншу, осторожно осведомилась у неё Нергиз-калфа, растеряно переглядываясь с, возящейся немного в стороне, Гюльшах-калфой, пока ни услышала, отпускающие и даже приветлывые слова, Махидевран Султан, обращённые к молоденькой калфе: --Можешь быть свободна, Нергиз. Возвращайся в гарем к своим прямым обязанностям. Рабыня всё поняла и, почтительно откланявшись, ушла, погружённая в глубокую задумчивость о том, правильно ли она делает, что рассказывает вдовствующей Султанше самые сокровенные тайны Санавбер Султан, хотя мысленно признавалась себе в том, что пути назад у неё уже нет, измождённо вздохнула, даже не догадываясь о том, какой разговор, в эту самую минуту, состоялся между Махидевран Султан с её самой преданной калфой Гюльшах--невзрачной хорваткой, внешне напоминающей крысу и очень подлую по характеру, а заговорили они о Нергиз-калфе, вернее о том, как им приблизить к юному Повелителю её для того, чтобы хорошенько разузнать у него, где сейчас находится польский князь Максимилиан Снежанский. --Нам необходимо сделать из Нергиз наложницу-фаворитку, Гюльшах. Это единственный выход всё разузнать.—внезапно нарушив ненадолго образовавшееся между ними молчание, деловито произнесла Султанша, беря в руки спелое яблоко из серебряной вазы, стоявшей на тумбочке, что пришлось, очень сильно по душе её преданной рабыне, которая одобрительно заулыбалась, но, засомневавшись в успехе, задуманного ими, предприятия, произнесла: --Госпожа, возможно Санавбер Султан нам не помеха, так как прошлой ночью родила и делить ложе с Повелителем она не сможет ещё где-то с месяц, но нельзя забывать о том, что есть ещё и Джансу Султан, которая за всё это время была на хальвете всего четыре раза.—что заставило Султаншу, вновь погрузиться в глубокую мрачную задумчивость. Её самая преданная калфа оказывается права, а она из непреодолимой жажды кровавой расправы над русинкой, совершенно забыла о существовании белокурой мальтийки, чем заставила саму себя сдержано вздохнуть и воинственно заключить: --Придёт время и с ней разделаемся!—что заставило Гюльшах одобрительно кивнуть и вернуться к своим прямым обязанностям в покоях Султанши, продолжающей отрешённо есть фрукты из вазы. А между тем перевозбуждённая Нергиз-калфа пришла в покои к главной Хасеки, но, не найдя её в них, вышла на балкон, смутно надеясь на то, чтобы застать там её. Чутьё не подвело девушку, ведь юная госпожа действительно находилась на балконе, стоя у самого мраморного ограждения и с глубокой мрачной задумчивостью смотря на, почти зеркальную гладь Босфора по которому величаво взад-вперёд проходили парусники, озаряемые золотыми яркими солнечными лучами, измождённо вздохнула, периодически посматривая на, премыкающий к главным покоям, балкон. --Ну, где же ты, Селим!?—чуть слышно с невыносимым беспокойством в голосе произнесла юная главная Хасеки, смиренно ожидая момента, когда на своём балконе появится её горячо любимый муж, но его всё не было и не было, из-за чего Санавбер печально вздохнула, чем привлекла к себе внимание, замершей в почтительном поклоне, Нергиз-калфы, которая больше не могла молчать и с невыносимым отчаянием пламенно заговорила: --Госпожа, ради Аллаха, простите меня за то, что рассказала Махидевран Султан о вашем, так и не ставшим женихом польском князе Максимилиане Снежанском!—чем заставила Санавбер внезапно обернуться и ошалело уставиться на калфу, не в силах поверить в то, что над жизнями её и, вынуждено оставшегося в Стамбуле из-за эпидемии чумы, Максимилианом нависла смертельная опасность в лице вдовствующей Султанши, которая непременно и, благодаря преданным шпионам, узнает о месте нахождения князя и попытается подвести их под удавку безмолвных палачей, хотя юную девушку успокаивало то, что Повелитель итак уже обо всём знает и верит именно ей, Санавбер, а не сплетням. --Передай нашей многоуважаемой Махидевран Султан то, что ей не о чем беспокоиться, ибо я три с половиной года тому назад, досталась нашему Повелителю непорочной чистой девой, да и сейчас я предана ему; душой, сердцем, помыслами и, наконец, телом, не говоря уже о том, что Повелитель прекрасно осведомлён о моём с князем детском обручении, считая, что ревновать к столь далёкому прошлому—глупо!—собравшись, наконец, с мыслями, уверенным спокойным тоном распорядилась юная главная Хасеки, что оказалось хорошо понято Нергиз, почтительно откланявшейся и уже собравшейся уйти, как, в эту самую минуту, словно внезапно ни спохватившись, Санавбер окликнула её, что прозвучало, как распоряжение: --Стой! Нам надо поговорить! Подойди!--и, внимательно проследила за тем, как Нергиз обернулась и, подойдя ближе, села на позолоченную софу, где уже сидела сама юная Хасеки, с горькой усмешкой воинственно продолжила:--Я так понимаю, Махидевран Султан задумала, в угоду Баш Хасеки Нурбану Султан, которую она решила поддерживать, уничтожить меня, предварительно оклеветав и выставив перед султанской семьёй с верноподданными предательницей?! Хм! Ну, это мы ещё посмотрим!--чем очень сильно насторожила собеседницу, заставив мгновенно, устремить на неё пристальный изумрудный взгляд и заинтересованно спросить, не обращая никакого внимания на, согревающие их обеих приятным теплом, золотые солнечные лучи, не говоря уже о, заботливо окутывающую лёгкую прохладу, идущую прямо с берегов неукротимого, но до подозрительности, в данную минуту, спокойного Босфора: --Что вы задумали, Султанша? Вы, же не станете молчать на, нанесённую вам, угрозу? только в ответ юная калфа получила мрачное молчание, а всё из-за того, что юная главная Хасеки не захотела раскрываться перед ней, прекрасно зная о том, что все её душевные откровения незамедлительно дойдут до вдовствующей султанши, ведь Нергиз-калфа является её самой верной служанкой-доносчицей, пришедшей сюда лишь для того, чтобы выведать новую информацию для своей госпожи, чего Санавбер, очень сильно не хотелось бы, но оказалось хорошо понятно Нергиз-калфой, ведь иначе она бы ни вздохнула с невыносимой печалью, что ни укрылось от внимания, вышедшей на балкон, Айшегуль Хатун, слегка приподнимающей подол пышной юбки простенького нежного розового шёлкового платья, которая с нескрываемым подозрением посматривала на Нергиз, хотя уже и стояла перед Санавбер Султан в почтительном поклоне, отчего юная калфа почувствовала себя, крайне не уютно. --Можешь быть свободна, Нергиз!—не желая больше продолжать их разговор, приказала Нергиз-калфе Санавбер Султан. Та всё поняла и, встав с софы, почтительно откланялась и ушла, провожаемая настороженным светлым взглядом Айшегуль Хатун, мудро заключившей: --Вы правильно делаете, что не доверяете никому из слуг Махидевран Султан, госпожа, ведь они все шпионят за вами по её распоряжению.—чем вызвала в Санавбер взаимную понимающую добродушную улыбку вместе с новым измождённым вздохом: --Именно поэтому, нам лучше продолжать вести себя со всеми ними настороженно и с недоверием!—после чего, опять принялась задумчиво всматриваться в султанский балкон, периодически снова и снова трепетно вздыхая. И вот пламенные мольбы золотоволосой юной главной Хасеки оказались услышаны. На балконе главных покоев, наконец-то, появился юный Падишах, вернувшийся с пятничного приветствия и подошедший к мраморному ограждению, опёрся о плоскую перекладину сильными мужественными руками и с мрачной глубокой задумчивостью принялся смотреть на Босфор, периодически печально вздыхая, что позволило Санавбер вздохнуть с огромным облегчением, ведь её дражайший возлюбленный вернулся домой, а это означает, что она может больше не переживать о том, что Селим окажется убитым недоброжелателями, либо заражённым чумой от кого-то из горожан, во время общения с ними. --Повелитель! Селим!—донёсся до юного Падишаха доброжелательный, полный огромной искренней любви зов младшей Хасеки, что заставило парня плавно обернуться и, приветливо ей улыбнувшись, выдохнуть: --Джансу! Это позволило юной белокурой девушке медленно подойти к нему и поцеловать ему руки в знак глубокого почтения и, испытывая трепет перед мужем, из-за чего её хорошенькое личико залилось румянцем смущения, с которым она инстинктивно отвела взгляд и чуть слышно выдохнула: --Как хорошо, что Вы вернулись во дворец, Повелитель!—что тронуло Селима до глубины души. Он даже залился румянцем, но, почувствовав, что она пришла к нему не просто так, проявляя искреннюю заинтересованность, спросил: --Ты пришла ко мне для того, чтобы о чём-то сообщить, Джансу?—чем ввёл жену в состояние лёгкого ступора, из-за чего кокетливо надула соблазнительные губки и обиженно проговорила, уподобляясь маленькому капризному ребёнку: --Мне, просто, очень сильно не хватает твоего внимания, Селим, хотя и хорошо понимаю, что ты постоянно занят государственными и гаремными делами! Это очень сильно не понравилось, до сих пор находящейся на своём балконе, Санавбер Султан, воспринявшей дерзкое поведение младшей Хасеки в общении с Повелителем, крайне неприемлемым, о чём и решила объяснить ей, внезапно покинув роскошные покои и отправившись к дражайшему мужу на выручку, который внезапно опомнившись от лёгкого ошеломления, вызванного столь пламенным проявлением бурных чувств младшей Хасеки, постепенно собрался с мыслями и, решительно отстранившись от неё, вразумительно произнёс, тем-самым не позволяя ей, вновь обнять его и слиться с ним в неистовом, полном головокружительной страсти, поцелуе, что она отчаянно вознамерилась сделать: --Ты всё правильно поняла, Джансу, говоря о том, что я не могу уделять время лишь тебе одной. Этого никогда не будет, ведь помимо тебя у меня есть ещё две горячо любимые Хасеки Санавбер и Нурбану Султан. Это прозвучало для младшей Хасеки, словно очень болезненная отрезвляющая пощёчина, из-за которой девушка мгновенно виновато потупила светлый взор, но, не желая больше докучать мужу, почтительно откланялась и с его молчаливого одобрения, потеряно направилась к выходу из главных покоев, провожаемая благодарственным взглядом мужа. А между тем, юная Санавбер уже подошла к мраморному коридору, ведущему в главные покои, путь к которым ей преградил Искандер-ага, почтительно поклонившись и, принеся свои искренние извинения, крайне осторожно доложил: --Госпожа, Повелитель не сможет Вас принять. Он не один. С ним рядом находится его младшая Хасеки Джансу Султан.--что совершенно не удивило Санавбер, да и она отнеслась к словам хранителя покоев совершенно спокойно, ведь её интересовало абсолютно другое, о чём главная Хасеки и заговорила, вернее сказать, принялась высказывать крайнее возмущение, переполнявшее её трепетную душу: --Искандер-ага, почему ты не отговорил Повелителя от его благородного стремления идти в народ?! Ты, же его наставник! Неужели ты не понимаешь, что Повелитель мог легко заразиться от кого-нибудь из наших верноподданных столичных горожан?! Хранитель покоев, конечно уже был готов к подобной взбучке со стороны кого-то из трёх Хасеки его венценосного подопечного, из-за чего понимающе тяжело вздохнул и, доброжелательно улыбнувшись очаровательной собеседнице, успокоил её: --Можете не тревожиться, Султанша, ведь мы с Повелителем соблюли все меры предосторожности и даже по возвращении во дворец, тщательно вымылись в хаммаме. Искандер-ага прекрасно разделял чувства главной Хасеки, ведь она беспокоится за жизнь, здоровье с благополучием и безопасностью горячо любимого мужа, из-за чего он, вновь тяжело вздохнул и внимательно проследил за тем, как выражение её хорошенького лица из чрезвычайно серьёзного, постепенно стало, опять мягким и доброжелательным, но это продлилось лишь до тех пор, пока из главных покоев ни вышла младшая Хасеки Джансу Султан, сопровождаемая кизляром-агой Сюмбюлем, которые, приблизившись к главной Хасеки с хранителем покоев, почтительно им поклонились, чем привлекли к себе их внимание и заставили Санавбер мгновенно вспомнить то, зачем пришла сюда и, отведя младшую Хасеки немного в сторонку, при этом, крепко держа её под локоток, накинулась на неё с вразумительными упрёками: --Что ты себе позволяешь, Джансу?! Как ты смеешь вести себя с Повелителем так распутно?! Даже я не веду себя подобным образом, хотя и сгораю до тла от жгучей ревности каждый раз, когда Его Султанское Величество начинает с интересом посматривать на других наложниц своего гарема! Понимаю, что это очень больно осознавать то, что ты у него не одна, но ничего не поделаешь--таковы правила, да и не смей требовать от него внимания и устраивать сцены ревности! Он сам призовёт тебя к себе тогда, когда сам сочтёт это нужным! Смирись и привыкай! Это Османская Империя, а не Европа!--даже не обращая внимания на то, что младшая Хасеки и без её нравоучений выглядела очень сильно подавленной, из чего для себя сделала вывод о том, что Селим, вероятно итак высказал Джансу замечание за её дерзкое поведение, чему, в мыслях, искренне порадовалась Санавбер, даже не подозревая о том, что весь их разговор слышит, находящийся по ту сторону широкой арочной двери, Султан Селим, глубоко тронутый искренней заботой милой Санавбер о его душевном и физическом благополучии, благодаря чему, приманил её елейно-приветливым тоном: --Санавбер, ну-ка зайди-ка ко мне в покои для душевного разговора, пожалуйста! Девушка услышала дражайшего возлюбленного и, не говоря ошеломлённым собеседникам больше ни единого слова, вошла во внутрь, слегка приподнимая подол пышной юбки шифонового белоснежного платья с парчовым безрукавным кафтаном нежного голубого оттенка. И вот, оказавшись, наконец, на пороге главных покоев, Санавбер, сияющая восторженной улыбкой и хорошо ощущающая то, как учащённо колотится в груди её разгорячённое и полное огромной преданной любви сердце, о чём свидетельствовал, озаривший лицо, румянец, не говоря уже о том, что не смела поднять на, стоявшего перед горящим камином, мужа, в светлых серо-голубых глазах которого отразился завораживающий танец пламени, заботливо окутывающий двадцатилетнего Падишаха приятным теплом с лёгким медным мерцанием, подобно мягкому шерстяному платку, благодаря чему, из мужественной мускулистой груди Падишаха вырвался новый, но при этом очень трепетный вздох: --Мне всегда приятно слышать о том, что я тебе небезразличен, Санавбер! Только можешь быть спокойна, ведь, прежде чем выйти в народ, я обязательно принимаю все меры предосторожности.—во время которого он медленно обернулся и с огромной любовью принялся смотреть на дражайшую возлюбленную, а его лицо озарилось благодарственной улыбкой, позволяющей Санавбер, наконец-таки, подойти к нему. Она так и сделала, вложив в каждый шаг мягкость вместе с грацией. И вот, оказавшись перед ним, юная девушка плавно опустилась на одно колено и, крайне бережно взяв в руки подол тёмно-синего бархатного, расшитого золотом с инкрустацией драгоценных, затейливо переливающихся радужным спекторм, камней, роскошного кафтана, медленно поднесла к чувственным губам и поцеловала в знак искреннего почтения с покорностью, из-за чего Селим, плавно и медленно наклонился к ней и, с огромной нежностью обнимая дражайшую возлюбленную за стройный стан, поднял её с колена и, самозабвенно воссоединившись с девушкой в долгом, очень пламенном поцелуе, который, казалось бы, продлится целую вечность, но его нехотя нарушила сама, пылающая смущением, Санавбер, трепетное сердце которой, учащённо колотилось в груди, словно сумасшедшее. --Селим, я не шучу! Мне действительно очень страшно становится за тебя каждый раз, когда ты выходишь в город, особенно сейчас, в самый разгар страшной пандемии!—дрожащим от невыносимого волнения мягким тихим голосом произнесла юная девушка, готовая в любую минуту заплакать, о чём свидетельствовали её блестящие от горьких слёз, готовых вот-вот скатиться по пунцовым бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями, серо-голубые печальные глаза, что ввело юного Падишаха в лёгкий ступор, постепенно выйдя из которого, он, измождённо вздыхая, осторожно спросил, ласково гладя любимую по румяным щекам свободной рукой: --Ну, что ты от меня требуешь, Санавбер, чтобы я перестал выходить к моему народу для моральной поддержки?! Это мой долг как Падишаха! Конечно, Санавбер прекрасно понимала то, что в столь жуткие моменты их многострадальный народ нуждается, как никогда в моральном утешении Падишаха, который, ну никак не может оставаться в стороне от общего людского горя даже если бы и захотел. У него на это, просто не позволила бы совесть, от понимания чего юная главная Хасеки, сама того не заметила, как вновь печально вздохнула, но ничего не сказала. Вместо этого, она, опять прильнула к его мускулистой груди, и сама крепко обняла мужа, оказавшимся ей искренне благодарным за взаимопонимание, при этом даже не заметив того, как за окном великолепного дворца Топкапы, где они, собственно говоря находились, яркое осеннее солнце плавно скрылось за линию горизонта, из-за чего постепенно начали сгущаться сумерки, ознаменуя собой вступление вечера в свои законные права. Вот только никто из венценосных юных супругов даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, проходящая по затемнённому мраморному дворцовому коридору и погружённая в глубокий мрак о том, что именно по её вине оба польских князя Снежанских оказались схвачены и брошены в темницу по приказу, занимающейся управлением главным султанским гаремом, Махидевран Султан для того, чтобы шантажировать их жизнями ненавистную главную Хасеки Санавбер Султан, Нергиз-калфа не знала того, как ей всё исправить, хотя и понимала одно, что пути назад уже нет, собственно как и что-то пытаться изменить, а всё из-за того, что девушка была бессильна по причине низкой значимости, от понимания о чём её ясные изумрудные глаза блестели от горьких слёз, ручьями стекающими по бледным щекам, невольной свидетельницей чего стала, вышедшая к ней на встречу, Айшегуль Хатун, решительно настроенная, сурово покарать проклятущую шпионку вдовствующей Султанши, по вине которой в любой момент могла лишиться душевного покоя её дражайшая госпожа, а именно Санавбер-Хасеки-Султан, благодаря чему, сильнее сжала в руке серебристую рукоятку острого кинжала, мысленно молясь Господу Богу о том, чтобы в момент свершения ею справедливого возмездия, никого из дворцовых обитателей не оказалось поблизости для того, чтобы не смогли помешать ей свершить казнь предательницы. Её пламенные молитвы оказались услышаны высшими силами. И вот, поравнявшись, наконец, с заплаканной Нергиз-калфой, Айшегуль презрительно усмехнулась: --Что, тебя, оказывается совесть замучила, Нергиз?! Не поздновато ли?!--чем и привлекла к себе внимание очаровательной юной оппонентки, вздрогнувшей от неожиданности того, что оказалась застигнута врасплох преданной служанки-подруги главной Хасеки, но, постепенно собравшись с мыслями, ставшими мрачнее самой грозной тучи, небрежно отмахнулась, совершенно не желая, обидеть оппонентку: --Иди своей дорогой, Айшегуль! Это не твоё дело! Пусть госпожи сами между собой разбираются! Нам к ним не следует лезть! Спокойнее будем спать, да и голова не разболится. Только роковая брюнетка считала иначе, из-за чего, вновь презрительно усмехнувшись: --А вот здесь, я с тобой не согласна, Нергиз, да и не пора ли тебе заплатить за свои грехи!--крайне бесшумно подошла к ней сзади и, не говоря больше ни единого слова, крепко прижала оппонентку к соблазнительной упругой приподнятой груди, надёжно скрытой под плотными слоями простенького форменного платья, полоснула её острым лезвием кинжала и отпустила лишь тогда, когда безжизненное тело Нергиз-калфы плавно рухнуло на мраморный холодный пол, а, выражающие невыносимое негодование вместе с ужасом, изумрудные глаза так и остались широко распахнутыми, застыв навек, так как многострадальная душа покинула бренное худенькое тело несчастной глупой, но при этом, очень хорошенькой рабыни, позволив своему справедливому палачу, каковым для неё стала Айшегуль Хатун, затащить её в прачечную и изобразить всё таким образом, словно, мучимая угрызениями совести, Нергиз-калфа, сначала попыталась перерезать себе горло, но уж потом и для большей убедительности, повесилась на простыне. Но, а после того, как Айшегуль тщательно вымылась в хаммаме и, переодевшись во всё чистое, она сожгла окровавленное форменное платье в печи и вот, теперь уверенной мягкой походкой шла по, плохо освещаемому мраморному дворцовому коридору по направлению к общей гаремной комнате, но дойти до неё ей не позволил, вышедший к ней на встречу, кизляр-ага Сюмбюль, выглядевший каким-то, уж очень сильно перевозбуждённым, что заинтересовало юную девушку так сильно, что она не в силах перебороть, снедаемое её всю, любопытство, подошла к главному аге и, почтительно ему поклонившись, участливо осведомилась: --Что-то случилось, Сюмбюль-ага?--чем привлекла к себе его внимание, заставив, небрежно отмахнуться: --Даже не спрашивай, Хатун! Нергиз-калфа куда-то пропала. Я просто ума не приложу, где её искать, а Махидевран Султан требует к себе свою верную рабыню-шпионку. Услыхав об этом, Айшегуль Хатун мысленно ядовито усмехнулась и с хладнокровным безразличием заключила: "Ну-ну! Желаю удачи в поисках!", а вслух доброжелательно предположила: --Может быть, госпожа бедняжку так сильно замучила своими распоряжениями, что наложница захотела побыть в одиночестве, поэтому и укрылась в каком-небудь укромном и безлюдном местечке для того, чтобы ей никто не смог помешать горько поплакать. Сюмбюль-ага незамедлительно призадумался над предположением очаровательной юной собеседницы, мысленно признаваясь себе в том, что такое, вполне возможно, ведь вдовствующая Султанша со своим несносным характером, легко может довести до белого коления кого-угодно, благодаря чему, тяжело вздохнул и, соглашаясь, заключил: --Может быть и так!--позволяя рабыне, продолжить путь. Она так и сделала, предварительно, вновь почтительно ему поклонившись и не в силах поверить в то, что её ни в чём не заподозрили, приведя это к тому, что девушка вздохнула с огромным облегчением, не укрывшимся от внимания, прогуливающегося по дворцу, Шехзаде Баязида, погружённого в радостные мысли о том, что скоро станет счастливым отцом их с Венерой Султан общего ребёнка, но, встретившись с Айшегуль Хатун, в которую когда-то был пламенно, но безнадёжно влюблён, почувствовал то, как его разгорячённое сердце, вновь учащённо забилось от трепетного волнения, давая парню понять, что девушка до сих пор ему небезразлична. --Как ты поживаешь, Айшегуль? Никто в гареме тебя не обижает?--собравшись постепенно с мыслями и проявляя к, так и не состоявшейся, возлюбленной искреннее внимание, поинтересовался юноша, чем заставил её незамедлительно ему поклониться и, смутившись, чуть слышно выдохнуть, давая ему понять о том, что ей сейчас абсолютно некогда: --Мне пора идти к моей госпоже, Шехзаде!--и, не говоря больше ни единого слова, почтительно ему откланялась и стремительно убежала прочь, провожаемая его заворожённым взглядом, хорошо ощущая то, как пылают от смущения её лицо, а сердце учащённо колотится в упругой соблазнительной груди.