Через тернии в твой "рай".

Дворец Топкапы. А между тем, что же касается её дражайшей добросердечной госпожи Санавбер Султан, то она уже вернулась от Повелителя в свои роскошные покои и теперь душевно беседовала с преданной Гюльбейяз-калфой, удобно восседая вместе с ней на парчовой тахте, озаряемые, окутывающим их, словно мягким шерстяным покрывалом, лёгким медным мерцанием, испускаемым, горящими в золотых канделябрах, свечей, при этом, обе юные девушки не обращали никакого внимания на тихое потрескивание дров в камине, украшенном плиткой с изразцами, имеющего синий растительный рисунок. --Девушки говорят, что Нергиз-калфа куда-то пропала. Сюмбюль-ага с Нигяр-калфой уже ума не могут приложить, где её искать.—измождённо вздыхая, отстранённо поделилась с главной Хасеки Гюльбейяз-калфа, чем ввела собеседницу в глубокую мрачную задумчивость о том, что к этому внезапному исчезновению, вполне могла быть причастна её преданная служанка Айшегуль Хатун, пожелавшая, сурово покарать верную шпионку Махидевран Султан, которая, наверняка Нергиз-калфу уже ищет. --«Весело» становится жить в гареме, собственно говоря, как и всегда!—тяжело вздыхая, язвительно усмехнулась Санавбер, искренне радуясь тому, что Айшегуль Хатун, в очередной раз, словно угадав её самые потаённые мысли, решила проблему, хотя главной Хасеки и было немного жаль Нергиз-калфу, которая оказалась слишком глупой, неосмотрительной и наивной для того, чтобы научиться изворотливо валировать между всеми госпожами, не наживая себе врагов среди них, за что и расплатилась жизнью. Только ничего изменить было уже нельзя, собственно, как и вернуть несчастную Нергиз-калфу к жизни, а им всем необходимо тщательно продумать то, как отправить Махидевран Султан обратно в Бурсу, из-за чего юная Санавбер Султан, вновь печально вздохнула, что ни укрылось от внимания, вернувшейся к ней в покои, Айшегуль Хатун, хорошенькое лицо которой до сих пор пылало румянцем явного смущения. --Госпожа, великодушно простите свою самую преданную рабыню за опоздание. Я...--виновато пролепетала юная девушка, почтительно поклонившись главной Хасеки, но не договорила из-за того, что та с загадочной улыбкой переглянувшаяся с преданной подругой-калфой, участливо заметила, тем-самым проявляя к рабыне искреннее внимание: --Чувствую, что былая влюблённость, пылающая между тобой и Шехзаде Баязидом, так до сих пор и не только не угасла, а воспылала с новой силой, Айшегуль. Наложница залилась румянцем ещё большего смущения и застенчиво улыбнулась, вызвав у Султанши понимающий вздох, настороживший её служанку. --Госпожа?!--вздохнула Айшегуль, устремив на неё изумлённый пристальный взор, заставив Санавбер с Гюльбейяз, вновь переглянуться между собой и добродушно рассмеяться. --Ладно, Айшегуль, расслабься. В этом нет ничего плохого. Наоборот. Шехзаде Баязид, хотя и женат на мальтийской принцессе Венере, которую горячо любит, но она беременна и не сможет делить с ним ложе достаточно длительное время, за прохождение коевого ты, вполне сможешь занять её место на его ложе и стать полноправной горячо любимой фавориткой.--продолжая доброжелательно улыбаться преданной, стоявшей всё также в почтительном поклоне, служанке, мудро рассудила Санавбер, приветливо посматривая на неё, что позволило Айшегуль Хатун, наконец-то, плавно поднять на госпожу выразительные серо-голубые глаза, обрамлённые густыми шелковистыми ресницами, мысленно признаваясь себе в том, что о лучшем изменении в судьбе, она и мечтать не могла, из-за чего, вновь вздохнула и откровенно призналась: --Вы правы, Султанша, ведь я действительно очень трепетно люблю Шехзаде Баязида!—встретившись с понимающим серо-голубым взглядом Санавбер, погрузившейся в романтические мысли о горячо любимом муже, который, вполне себе возможно, что уже крепко спал, но это было далеко не так. Ведь, расставшись с дражайшей возлюбленной несколько часов тому назад, юный Султан Селим, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о недавнем разговоре с главной дворцовой акушеркой о том, почему его младшая Хасеки за всё это время, а это где-то около полугода, если не больше, никак не может забеременнеть, что очень сильно беспокоило Падишаха, но причина оказалась проста—магическое воздействие, сделавшее, сосланную по приказу вдовствующей Султанши во дворец слёз, Джансу Султан бесплодной, но, кто посмел свершить подобное святотатство?! Нурбану? Это привело к тому, что даже сейчас, когда он вальяжно лежал на парчовом покрывале широкого ложа, думал о том, же, что продлилось ровно до тех пор, пока его вниманием случайно ни завладела, проигрываемая, находящимися здесь же в главных покоях, музыкантами весёлая мелодия, заставившая парня, медленно поднять глаза на, происходящее здесь, веселье и увидеть грациозно танцующую перед ним хорошенькую русоволосую и кареглазую юную славяночку, одетую в полупрозрачное тёмно-бирюзовое платье, обладающая пышными упругими соблазнительными формами и стройно осиновой талией, сияющая здоровым румянцем, каждое танцевальное па которой было наполнено природными грацией с изяществом, чем сама того, не ведая, заинтересовала, мгновенно забывшего обо всём на свете юного Падишаха. --Как твоё имя, Хатун? Как ты оказалась в моём гареме?--спросил у юной наложницы Селим, еле дождавшись окончания, как ему показалось, чрезмерно затянувшегося, танца и момента, когда она, залившись смущением, робко подойдя к Падишаху, плавно опустилась на одно колено и поцеловала бархатные полы роскошного тёмно-синего, как безлунная ночь, халата, испытывая лёгкий страх перед тем, чтобы ненароком ни вызвать в нём гнев, чего девушке бы, очень сильно не хотелось допустить. --Меня звать Зарина. Я жила в небольшом селении поль Львовом в семье приходского православного священника, пока на нас ни напали татары, захватившие в плен многих хлопцев с девчатами, в том числе и меня три года тому назад, после чего продали меня в гарем к Хану крымскому, старшая жена которого лично взялась за моё воспитание с обучением, но, а три недели тому назад прислали меня сюда к Вам в гарем в качестве подарка, Повелитель. И вот я здесь нахожусь уже несколько дней.--ничего от него не скрывая, рассказала свою историю юная рабыня сразу после того, как с его молчаливого одобрения, села рядом с ним на широкое ложе, до сих пор, так и не смея поднять на Властелина карих глаз, хотя уже успела заметить для себя то, что внешне Султан хорош собой, стройный и приятный, из-за чего наложница ощутила то, как учащённо забилось в груди её трепетное сердце. Девушка умолчала лишь о том, что её прислала к Падишаху Разие Султан для того, чтобы Зарина скрасила ему ночь и помогла забыть его младшую Хасеки, к чему та перешла незамедлительно, начав увлечённо раздевать и неистово ласкать парня, погружённого в глубокую задумчивость о схожести судеб Его милой Санавбер с этой наложницей, доводящей юношу до страстного безумия, о чём свидетельствовали его тихие вздохи с постанываниями. --Возвращайся в гарем, Хатун!—с безразличием распорядился он сразу после того, как между ними всё завершилось, благодаря чему, глубоко разочарованная его холодностью, юная девушка всё поняла и, выбравшись из постели, собрала с пола платье и, почтительно откланявшись, ушла, провожаемая благодарственным взглядом юного Падишаха, наконец-то, оставшегося наедине с собственными мыслями, продолжая при этом, лежать в постели под одеялом и обнимать мягкую подушку с бархатной тёмной наволочкой. И вот, оказавшись за пределами главных покоев и на ходу приводя себя в благопристойный вид, Зарина, глубоко погружённая во мрак задумчивости о том, что она сделала не так, раз юный Повелитель выставил её прочь, не позволив, остаться в его крепких объятиях до самого утра, хотя и хальвет прошёл у них удачно, по крайней мере, юной девушке хотелось на это надеяться, но тогда… --Поздравляю тебя, Хатун! Вот и тебе улыбнулось счастье. Ты стала фавориткой!—восторженно воскликнула Нигяр-калфа, дерзко вырвав подопечную из её мрачных раздумий тем, что подошла к ней и, крайне бережно взяла девушку под локоток, заставив её, мгновенно очнуться и, инстинктивно вздрогнув, постепенно собраться с мыслями и небрежно отмахнуться: --Да, какая я фаворитка?! Даже до утра с Повелителем не смогла остаться!—чем вызвала у главной гаремной калфы добродушную улыбку, с которой она понимающе вздохнула и мудро рассудила: --Ничего страшного, Зарина! Пусть ты не осталась в главных покоях сегодна, но обязательно останешься в них в следующий раз. Наберись терпения, а за это время, пока ты смиренно ждёшь нового приглашения на хальвет от нашего Достопочтенного Повелителя, тебе необходимо мусульманкой стать, ведь только мусульманка может быть матерью Шехзаде, а в последствии и госпожой. Подобная перспектива, очень сильно заинтересовала девушку, заставив её, незамедлительно внять мудрому совету главной калфы и спросить: --А что необходимо сделать для того, чтобы стать мусульманкой? Это очень сильно пришлось по душе главной гаремной калфе, вынудив её, одобрительно вздохнуть и заключить: --Всего лишь произнести: «Нет Бога кроме Аллаха, а Магомет пророк его!» Зарина вслух мгновенно повторила её слова и, легкомысленно отмахнувшись, пожала плечами и спросила: --И всё? Так просто?! Тогда я уже стала мусульманкой!—приведя это к тому, что Нигяр-калфа потрясённо переглянулась с, бесшумно подошедшим к ним, Сюмбюлем-агой, оказавшимся шокированным внезапным переходом Зарины Хатун в ислам, благодаря чему, ненадолго призадумался и заключил: --Стать мусульманкой не трудно, а вот жить и соблюдать законы ислама уже намного сложнее, но ты, как мы уже успели убедиться, схватываешь всё налету.—не догадываясь даже о том, что весь их разговор слышит, находящаяся за углом, Баш Хасеки Нурбану Султан, которая, пылая праведным гневом, решительно развернулась и помчалась в великолепные покои к вдовствующей Султанше Махидевран, смутно надеясь на то, чтобы застать её в них. Чутьё не подвело Султаншу, излучающую свет, ведь, придя, наконец, в просторные светлые покои к вдовствующей Махидевран Султан, она застала её в них, царственно восседающей вместе с единственной дочерью Разие Султан, одетую в парчовое платье нежного розового оттенка. --Я не понимаю тебя, Разие. Ну для чего ты отправила в главные покои наложницу, да ещё и русскую?! А как же Баш Хасеки Нурбану Султан?! Она, вполне себе заслуживает того, чтобы регулярно ходить к нашему Повелителю на хальветы?!--негодовала Махидевран Султан, не обращая никакого внимания на, окутывающее просторную комнату, лёгкое медное мерцание, исходящее от, горящих в золотых канделябрах, свечей, пламя которых отражалось в её карих глазах, обрамлённых густыми ресницами тёмного шоколадного оттенка, как и, подобранные в изящную, хорошо подходящую к солидному возрасту, причёску, шикарные волосы. --Мама, ну как вы не понимаете, что Повелитель больше не желает принимать у себя свою Баш Хасеки, собственно говоря, как к женщине он к ней, тоже остыл! Зачем мне заставлять брата заниматься тем и с кем, он категорически не желает!--измождённо вздыхая, объяснила дражайшей матери молоденькая Султанша, непонимающая одного, с чего это вдруг та решила во всём помогать женщине, потерявшей влияние у всего двора и оказавшейся в немилости Властелина мира, а всё из-за своего беспощадного коварства, что воспринялось вдовствующей Султаншей в штыки, иначе она бы ни фыркнула небрежно, словно чем-то брезгуя: --Можно подумать, что ты ни защищаешь проклятущую русинку по имени Санавбер! Раз так, то мне тем-более не понятны твои действия. Зачем ты укладываешь в постель к Повелителю наложницу, прекрасно зная о том, что это причинит невыносимые душевные страдания твоей дражайшей подруге, являющейся единственной возлюбленной нашему Падишаху! Только у проницательной Разие нашёлся и на эти притязательные материнские придирки, вполне себе разумные объяснения, которые она озвучила ей незамедлительно: --Просто моя дражайшая подруга Хасеки Санавбер Султан на днях родила двух очаровательных малышей Шехзаде Сулеймана и Хюррем Султан, да и помимо этого у неё есть ещё двое детей Шехзаде Орхан и Махфирузе Султан. Ей необходимо какое-то время для того, чтобы немного отдохнуть от хальветов и частых родов, поэтому я и выбрала рабыню для хальветов Повелителю, учитывая то, что у него в предпочтениях славянки, а Зарина Хатун как раз-таки славянка, да ещё и уже полностью обученная всему тому, что должна знать опытная одалиска. Пусть мой брат играется с ней до тех пор, пока Санавбер Султан ни сможет вновь посещать его покои и делить ложе.--при этом не обращая никакого внимания на присутствие в покоях матери венецианки по имени Нурбану, которая уже изрядно наслушавшись обо всём том, что касается её саму, из чего сделала для себя неутешительный вывод в том, что, отныне ей больше никто помогать не будет, печально вздохнула и ушла, ни солоно хлебавши, не говоря уже о том, что так никем и незамеченная. Но, пройдя немного по, залитому лёгким медным мерцанием, дворцовому коридору, Баш Хасеки Нурбану Султан, по красивому лицу которой прозрачными ручьями текли горькие слёзы, сама не заметила того, как ворвалась в покои к главной Хасеки в тот самый момент, когда она, облачённая в шёлковое тёмно-бирюзовое одеяние, предназначенное для сна, расслабленно восседала на парчовой софе в окружении рабынь, заботливо массирующих ей руки и ноги под бдительным присмотром ункяр-калфы, не знающей того, как осторожно сообщить очаровательной добросердечной госпоже о том, что у Повелителя появилась новая фаворитка, из-за чего измождённо вздохнула, что ни укрылось от внимания Нурбану Султан, накинувшуюся на рабыню с обличительными возмущениями и, не обращая никакого внимания на, уже начавшую, дремать от заботливых нежных рук преданных служанок Санавбер: --Что, тебя совесть замучила, Нигяр-калфа?! Ведь это именно ты вместе с Сюмбюлем-агой отправили к Повелителю рабыню по имени Зарина! Разве не так?!--бушевала Нурбану Султан, подобно самой сокрушительной буре, чем мгновенно вывела Санавбер Султан из заботливых объятий Морфея, в которых та до сих пор пребывала. --Нигяр-калфа, это правда, что говорит наша достопочтенная Баш Хасеки?--устремив пристальный взгляд на ункяр-калфу, спокойным уверенным тоном спросила у неё юная девушка, чем заставила молодую главную гаремную смотрительницу судорожно сглотнуть и, ничего не скрывая от обеих Султанш, чуть слышно выдохнуть: --Да! Это правда, Султанша! Вы, же прекрасно знаете о том, что это входит в мои прямые обязанности, как главной калфы султанского гарема. У меня не было другого выбора. Воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер принялась задумчиво смотреть на преданную Айшегуль Хатун, так как та, вполне себе вероятно, что уже успела познакомиться и хорошо узнать новоприбывшую рабыню, из-за чего тяжело вздохнула и, словно, угадав мрачные мысли обеих госпожей, почтительно им поклонилась и доложила, защищая от их гнева новоиспечёную подругу: --Можете не беспокоиться. Девушка не конфликтная, а даже наоборот, очень тихая и миролюбивая, способная и общительная, да и проблем никому не доставляет. Ею все довольны в гареме, собственно, как и она сама, стремясь быть любезной со всеми гаремными. Нурбану с Санавбер между собой переглянулись, до сих пор глубоко погружённые в мрачную задумчивость, не зная того, что и сказать друг другу. Только решительная Нурбану Султан даже и не думала прислушиваться к мудрым советам Санавбер о том, чтобы оставить в покое наложницу и не обращать на неё никакого внимания, приведя это к тому, что сразу после того, как вышла из её великолепных покоев, прошла через весь гарем и, поднявшись на этаж для фавориток, с царственной важностью вошла в одну из просторных комнат со скромной обстановкой и в светлых зелёных и бирюзовых тонах в тот самый момент, когда там уже находилась Зарина Хатун, одетая в изящное сиреневое шёлковое, обшитое серебристым гипюром, платье, которой там помогали обосноваться несколько рабынь из гарема, отобранных по приказу Разие Султан в услужение ей, что проходило под бдительным присмотром одной из старших калф, хорошо ощущая то, как неловко себя чувствует, новоиспечённая фаворитка в новом звании, хотя и прекрасно понимала то, что рано или поздно, она бы всё равно разделила ложе с юным Падишахом, а значит, автоматически перевело бы её из общей комнаты в покои для фавориток. --И это наша новая гёзде, калфа? Какая невзрачная!--презрительно фыркнула Баш Хасеки, привлекая к себе внимание старшей калфы, почтительно ей поклонившейся и с молчаливого позволения, излучающей свет, Султанши вступилась за наложницу, предварительно извинившись за, как она считала, навязчивую дерзость: --Вы уж великодушно простите меня за дерзость, госпожа. Только Зарина Хатун, вовсе не дурна собой, а миловидная, напоминающая собой, ещё не распустившийся бутон нежной розы.--что совсем не понравилось венецианке, заставив ей, вновь ядовито фыркнуть и, вальяжно пройдя во внутрь, царственно села на скромную, обшитую бархатом, тахту, высокомерно принялась с интересом рассматривать очаровательную юную наложницу, начавшую, чувствовать себя немного скованно и крайне неуютно, не понимая одного, что от неё желает влиятельная Баш Хасеки, спросить о чём которую, Зарина не могла никак решиться, что лишь забавляло Нурбану Султан. --Тогда мне действительно нечего бояться, ведь эта рабыня больше никогда не будет призвана к Повелителю на хальвет, так как такие невзрачности ни в его вкусе! Ему нравятся яркие наложницы, а эта...--язвительно потешалась над скромницей Баш Хасеки, даже не догадываясь о том, что, вслушиваясь в её разговор с калфой, юная Зарина погрузилась в глубокую задумчивость о том, что, если она не начнёт бороться за себя, её "съедят" более сильные особы, но как это сделать, если она, пока ещё является никем, совершенно, благодаря чему она тяжело вздохнула и продолжила общаться с другими наложницами, помогающими ей, обустроиться, смутно надеясь на то, что со временем Повелитель снова призовёт её к себе в покои для хальвета, где она приложит все усилия для того, чтобы он позволил ей занять то место в своём трепетном сердце, которое пустует до сих пор. Чутьё не подвело его, ведь юная главная Хасеки действительно ещё не спала, а продолжая восседать на софе, подперев златокудрую голову рукой, была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, чего ей следует ожидать от Зарины Хатун, ведь, пусть девушка сейчас и является «ангелом во плоти», не причиняющим никаких проблем никому, какая гарантия того, что так будет продолжаться и впредь, особенно после того, как благополучно родит своего Шехзаде. Повелитель, конечно смягчил братоубийственный закон Фатиха, но всё зависит теперь от того, как жёны с наложницами Падишаха продолжат воспитывать его детей, из-за понимания о чём, Санавбер измождённо вздохнула, что ни укрылось от внимания юного Падишаха, очаровательное лицо которого расплылось в искренней доброжелательной улыбке. --Если ты переживаешь из-за моих отношений с Зариной Хатун, напрасно, Санавбер. Она всего лишь наложница, пусть даже, если ей повезёт, и она постепенно станет Хасеки, которой я буду искренне благодарен за рождение детей, но это ничего не меняет. Ты—моя единственная любовь и жизнь, сердце и душа.—плавно расположившись возле её ног на мягкой подушке с тёмной бархатной наволочкой и золотой бахромой по краям, заверил возлюбленную юноша, заворожённо всматриваясь в светлые, полные невыносимой мрачной задумчивости, глаза. --Я это прекрасно знаю, Селим! Только меня всё равно гложит и не даёт никакого душевного покоя то, что, пусть ты сейчас мне говоришь о том, что любишь только меня одну, но, ведь ты не властен над своим сердцем. Вдруг оно также сильно начнёт биться из-за Зарины, как все эти годы бьётся из-за безграничной любви ко мне.—вновь измождённо вздохнула юная девушка, с огромной нежностью смотря на сердечного избранника, заставив его погрузиться в глубокую мрачную задумчивость о том, что его дражайшая возлюбленная действительно права, а ему отрицать это не имеет смысла, благодаря чему, Селим вновь измождённо вздохнул: --Ты права, милая моя Санавбер, ведь я действительно не властен над собственным сердцем с желаниями, собственно, как и предугадать наперёд то, что будет между нами происходить завтра! Это известно лишь одному высшему проведению! Между ними вновь воцарилось длительное мрачное молчание, во время которого возлюбленная пара пристально всматривалась друг в друга и ничего не говорила, да и к чему тут слова, когда за них всё то, что они чувствовали и думали, говорили их светлые серо-голубые глаза, полные взаимной огромной трепетной любви и душевности с доверием и желанием быть всегда вместе друг с другом, заставляя их измождённо вздыхать снова и снова, пока, наконец, словно из-за чего-то ни спохватившись, юный Падишах плавно встал с подушки и, пожелав возлюбленной доброй ночи, пламенно поцеловал её в мягкие чувственные, истосковавшиеся по их неистовым поцелуям, губы, покинул просторные богато обставленные покои и ушёл к себе, оставляя Санавбер в гордом одиночестве, всё также сидеть на софе, погружённую в глубокую мрачную задумчивость. Вот только искренние заверения Повелителя с клятвами в вечной любви с преданностью, совсем не успокоили восемнадцатилетнюю главную Хасеки Санавбер Султан, из-за чего она ушла в глубокую мрачную задумчивость так сильно, что даже не заметила того, как прошла ночь, за всё время которой Султанша ни разу не сомкнула глаз, благодаря чему выглядела очень измождённой, встревожило её самую преданную калфу по имени Гюльбейяз, которая, внимательно наблюдая за омовением госпожи, в чём той помогали рабыни в тот самый момент, когда, одетая в сиреневвое шёлковое кимоно, Султанша с царственной грацией восседала на парчовой тахте, попрежнему глубоко погружённая в мрачную задумчивость, из-за чего не обращала никакого внимания на, заботливо согревающие её приятным теплом, золотые яркие солнечные лучи. --Почему я узнаю о наличии новой фаворитки у моего венценосного горячо любимого мужа-Повелителя последней, да и ещё от его Баш Хасеки Нурбану Султан, Гюльбейяз? Разве это не твоя обязанность мне докладывать обо всё том, что происходит в гареме?!—накинулась на калфу с искренними возмущениями Санавбер Султан, чем заставила Гюльбейяз понимающе тяжело вздохнуть и попытаться оправдаться: --Госпожа, поверьте! Я сама узнала о наложнице только вчера поздно вечером, но, что сделано, то сделано, а нам с вами необходимо хорошенько подумать над тем, как можно избавиться от данной напасти. Это повергло Санавбер Султан в огромный шок, а всё из-за того, что она ещё хорошо помнила жуткие рассказы Сюмбюля-аги с Нигяр-калфой о том, с какой неоправданной жестокостью ревнивая до невозможности Баш Хасеки Нурбану Султан избавлялась от соперниц, среди которых даже нашлось место безвинным чистым и хрупким Михришах и Джемиле Хатун, погибшим, так и не войдя в силу, от мрачных мыслей о чём Санавбер всю передёрнуло от ужаса, благодаря чему, она решительно отвергла дельное предложение преданной калфы, ошалело прикрикнув на неё: --Нет, Гюльбейяз! Ни за что! Я никогда не уподоблюсь беспощадной Нурбану! Даже не смей мне предлагать подобное изуверство! Слышишь! Гюльбейяз мгновенно всё поняла и, виновато отведя от Султанши выразительные карие глаза, чуть слышно выдохнула: --Пожалуйста, простите меня, Султанша! Этого больше не повторится!—чувствуя себя скверно, благодаря чему, даже не смела, вновь приняться смотреть на мудрую добросердечную Султаншу, которая уже постепенно смягчилась. --Мне хорошо известно о том, что Махидевран с Нурбану Султан считают меня слабой из-за мягкости с добросердечием и рвением к достижению справедливости, ведь они превыкли считать, что всё желаемое заполучается путём подкупа, угроз, травли и интриг.—печально вздыхая, душевно поделилась с верной калфой Санавбер, подавая ей махровое полотенце светлого сиреневого оттенка, которым пару минут тому назад, вытерала лицо промакающими действиями, что вызвало у Гюльбейяз-калфы взаимный печальный вздох: --И не говорите, Султанша! Меня, тоже очень сильно передёргивает от любого проявления жестокости. Между ними воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер мыслями, вновь вернулась к Зарине Хатун от, которой решила избавиться, весьма хитрым образом—высслать в старый дворец для службы младшей Хасеки Джансу Султан, о чём немного позднее переговорила с кизляром-агой Сюмбюлем, которому предстояло самолично доставить русскую рабыню в, указанное главной Хасеки, место проживания. Дворец Слёз. И вот кизляр-ага с Зариной Хатун прибыли Дворец Слёз—просторное здание с мраморными колоннами и арками, окружённое великолепным садом с фонтанами и искуственными озёрами, в просторных покоях которого доживали последние дни, отвергнутые по каким-либо причинам, рабыни, слуги и бывшие фаворитки, либо жёны падишахов. И вот, пройдя в одну из светлых комнат со скудной обстановкой, предназначенной, вероятно, кому-то из рабынь, весьма низкого положения, но уже успевшей, кому-то из султанской семьи очень сильно насолить, что вызвало в Зарине Хатун огромное негодование, с которым она обратилась к, выражающему искреннюю отрешённость, кизляру-аге. --Сюмбюль-ага, зачем мы сюда приехали?—ничего не понимая, поинтересовалась у него наложница, не сводя с главного гаремного аги пристального взгляда, чем заставила его иронично фыркнуть: --Как, что мы здесь делаем, Хатун?! Отныне, тебе предстоит жить здесь в этой комнате и одновременно служить младшей Хасеки Джансу Султан, так что осматривайся, а я пойду доложу о твоём прибытии нашей госпоже. Его слова повергли юную наложницу в такой глубочайший шок, что она не смогла вымолвить ни единого слова. --Что, простите?—ошалело переспросила кизляра-агу Зарина Хатун, постепенно собравшись с мыслями в тот самый момент, когда тот уже собирался уйти, прочь из комнаты, что заставило агу нехотя остановиться и, обернувшись, брезгливо посмотреть на, глубоко потрясённую, наложницу, и пренебрежительно отмахнуться: --Что слышала, Хатун!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно развернуться и выйти прочь, введя юную рабыню в ещё большее негодование, чем воспользовались страшники, мгновенно закрывшие за кизляром-агой створки широкой двери на задвижку, тихий щелчок которого, мгновенно вывел Зарину Хатун из глубокой ошеломлённости, заставив её, незамедлительно опомниться и, подбежав к двери, приняться отчаянно колотить руками по двери и громко кричать: --Немедленно выпустите меня отсюда! Я фаворитка Султана Селима! Только в ответ ей было мрачное молчание, смешанное с ледяным равнодушием, натолкнувшие юную девушку на мысль о том, что она никому не нужна, да и вспоминать о её существовании никто не станет, да и с чего бы это, ведь она никто—обычная бесправная рабыня из Малороссии, от понимания о чём Зарина обречённо вздохнула и плавно сползла на пол, обхватив изящными руками, прижатые к груди, колени. А между тем, кизляр-ага Сюмбюль уже прошёл в просторные покои с дорогим убранством, где у самого камина находилась младшая Хасеки Джансу Султан, одетая сегодня в шикарное бледное зелёное платье, обшитое золотым гипюром и дополненное парчой. Молоденькая белокурая Султанша с глубокой мрачной задумчивостью всматривалась в завораживающее пламя, постепенно поедаемое дрова, распространяя по всем покоям приятное тепло, окутывая им её так, словно, набросанную на плечи, тёплую шерстяную шаль, на которую девушка не обращала никакого внимания, а всё из-за печальных мыслей о том, что Повелитель, вероятно из-за чрезмерной загруженности государственными важными делами, совершенно забыл о ней, да и любил ли он её вообще. Возможно, но врядли, ведь у него есть дражайшая единственная возлюбленная, а именно законная главная Хасеки Санавбер, на которую Джансу совершенно не держала никакого зла, ведь та постоянно поддерживает её морально, держа в курсе всех событий в главном гареме дворца Топкапы, не говоря уже о том, что обещала прислать к ней рабыню в услужение, преданную лишь только им обеим. И вот этот день настал. О прибытии преданной рабыни к ней пришёл сообщить кизляр-ага дворца Топкапы Сюмбюль-ага, который почтительно поклонился юной младшей Хасеки и, расплывшись в доброжелательной улыбке сообщил: --Султанша, я прибыл к Вам с высочайшего распоряжения нашей дражайшей главной Хасеки Санавбер Султан, просившей, Вам передать самые наилучшие пожелания о скорейшем возвращении в главный дворец, а ещё известить Вас о том, что, выбранная для вас, рабыня уже приехала сюда. Её имя Зарина. Она русская рабыня. Ей 16 лет. Прошлой ночью Хатун, хотя и разделила ложе с Падишахом, но ему совершенно не нужна, поэтому можете, смело располагать ею так, как заблагорассудится. Это пришлось, очень сильно по душе юной младшей Хасеки, из-за чего она, расплывшись в восторженной улыбке, произнесла: --Чудесно, Сюмбюль-ага!—и вручила кизляру-аге, уже заранее приготовленный, небольшой тёмного фиолетового оттенка бархатный мешочек с золотыми монетами, внимательно проследив за тем, как тот мгновенно убрал его во внутренний карман роскошного парчового одеяния, отороченного норкой и, выдержав небольшую паузу, с интересом спросила: --Есть ли какие новости из дворца? Как поживают наша достопочтенная главная Хасеки с Повелителем и их общими малышами? Всё ли у них хорошо? Благодаря чему, изляр-ага, вновь расплывшись в доброжелательной улыбке, ничего не скрывая, принялся рассказывать: --Можете не беспокоиться за Правящую чету с детьми, Султанша! У них всё хорошо. Они взаимно морально поддерживают друг друга во всём и с нетерпением ждут вашего возвращения во дворец сразу после того, как получат от вас радостное известие о том, что Вы беременны. Конечно, Младшая Хасеки искренне желала, наконец-то, забеременеть, но, пока этого, к глубочайшему сожалению, почему-то никак не происходило, хотя и в последние полторы недели проживания здесь, она чувствовала себя крайне скверно из-за постоянной утренней дурноты со сменой настроения и невыносимой сонливостью, да ещё и напрягала трёхнедельная задержка… И тут белокурую Султаншу, словно громом поразило от, пронёсшейся в её голове отважной мысли. --Я беременна!—сама от себя не ожидая, восторженно воскликнула младшая Хасеки, чем заставила главного гаремного агу дворца Топкапы ошалело уставиться на неё, но постепенно собравшись с мыслями, немедленно спросить: --Султанша, Вы уверенны? Джансу Султан поняла его недоверие, которое незамедлительно развеяла тем, что положительно закивала белокурой головой с восторженным блеском в серо-голубых глазах и в счастливой улыбке. --Да, Сюмбюль-ага! В этом нет никаких сомнений, ведь меня в последнее время постоянно тошнит по утрам, тянет живот, мучает невыносимая сонливость со сменой настроения, да и уже три недели как есть задержка в цикле!—крайне осторожно и чуть слышно сообщила кизляру-аге младшая Хасеки, но, не смотря на это, он всё равно решил забрать её в главный гарем, где её осмотрит главная дворцовая акушерка. Дворец Топкапы. И вот по возвращении во дворец Топкапы, Сюмбюль-ага исполнил, данное самому себе, обещание тем, что отправил Джансу Султан к дворцовой акушерке, которая внимательно осмотрев Султаншу, подтвердила наличие у неё беременности, о чём стало известно всему гарему, благодаря чему, вдовсвующая Султанша Махидевран отдала приказ преданным слугам о том, чтобы они, как то полагается, раздали золото рабыням, но, а вечером готовили пышный праздник в общей комнате гарема в честь нового Шехзаде, которого, возможно, готовится подарить Империи младшая Хасеки Джансу Султан. Но, как говорится в народе: «Шила в мешке не утаить». Так и беременность Джансу Султан, известие о чём дошло и до главной Хасеки Санавбер Султан, которая, хотя и искренне порадовалась за подругу, но огорчилась из-за того, что в гареме осталась Зарина Хатун. Так и, в эту самую минуту, когда, одетая в шикарное парчовое нежного розового оттенка верхнее платье с золотым шёлковым нижним, Санавбер, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, стояла у окна и, сложа руки на соблазнительной груди, смотрела на осенний дворцовый сад, выкрашенный в золото и медь с изумрудом, измождённо время от времени вздыхая, за чем дражайшую возлюбленную застал, крайне бесшумно открыв дверь и мягко войдя в просторные покои, юный Султан Селим хан Хазретлири, завершивший на сегодня все государственные дела и пожелав душевного отдыха в приятном обществе любимой женщины. --Санавбер, если ты печалишься из-за Зарины Хатун, то вчера мы с тобой уже говорили об этом. Думаю, нам не стоит больше возвращаться к данному вопросу.—измождённо вздыхая, проговорил молодой Падишах, застав любимую за этим занятием, утопающей в ярких золотисто-медных лучах, уходящего за горизонт, солнца, что натолкнуло парня на мысль о том, что его жена так никак и не успокоилась, чем привлёк к себе её внимание, заставив, медленно обернуться и, почтительно ему поклонившись, измождённо вздохнуть в ответ: --Я печалюсь о том, почему Баш Хасеки Шехзаде Баязида никак не может благополучно разродиться, ведь она уже три месяца как перенашивает их общего малыша, Селим! С этим юноша никак не мог поспорить, ведь ему это, тоже очень сильно не давало покоя, из-за чего он понимающе тяжело вздохнул и, сев на, стоявшую рядом парчовую тёмную, тахту, терпеливо дождался момента, когда возлюбленная присоединилась к нему, заботливо обняв его за мужественные плечи, откровенно высказал ей своё мнение по этому поводу: --Нам лучше не лезть к ним, Санавбер! Пусть сами разбираются со своими проблемами. Пара задумчиво смотрела друг на друга, не произнося ни единого слова больше, да и, что девушка могла ему на это сказать, видя то, в каком измождённом душевном состоянии он находился, благодаря чему, понимающе тяжело вздохнула и участливо спросила: --Селим, что случилось? Почему у тебя такой измождённый вид? Молодой Султан, вновь измождённо вздохнул и, медленно подняв на любимую печальный взор, ничего не скрывая, ответил: --Ничего, Санавбер! Просто устал, да и соскучился по тебе с нашими детьми. Юная девушка всё поняла и, взаимно тяжело вздохнув: --Понимаю!—принялась заботливо разминать ему мускулистые мужественные плечи, благодаря чему, Селим постепенно расслабился и даже закрыл глаза от, испытываемого им, удовольствия, из-за чего залился румянцем смущения, что выглядело на столько очаровательно, перед чем Санавбер не смогла устоять и самозабвенно воссоединилась с мужем в долгом, очень пламенном поцелуе. Но, а немного позже, а именно после того, как юный Падишах, нехотя расставшись с дражайшей возлюбленной, отправился немного прогуляться в дворцовый, тронутый яркими осенними красками, сад вместе с горячо любимым братом Шехзаде Баязидом, узнавшая о том, что он испытывает головокружительную страсть к Айшегуль Хатун, его Баш Хасеки Венера Султан нашла девушку в общем гареме и, крепко схватив её за шикарные густые иссиня-чёрные волосы, приволокла в покои к, ошеломлённой и ничего не понимающей, главной Хасеки Падишаха Санавбер Султан, которая, в данную минуту, вальяжно восседала на тахте, глубоко погружённая в романтические мысли о дражайшем муже, из которых её дерзко вырвала Венера Султана, которая, бросив наложницу к ногам Санавбер Султан, обличительно принялась кричать на неё, чувствуя себя преданной, из-за чего из ясных светлых глаз по бледным бархатистым щекам текли горькие слёзы, а хрупкое сердце учащённо билось в груди: --Зачем вы так поступаете со мной, Султанша?! Что я вам такого сделала, что вы решили подослать к моему мужу эту венецианскую проклятущую мерзавку?! Санавбер измождённо вздохнула и, сохраняя самообладание вместе с достоинством, постепенно собралась с мыслями и душевно заговорила: --Успокойтесь, принцесса! Вам вредно волноваться, а то, что Шехзаде начал посматривать на наложниц, в этом нет ничего плохого. Вы находитесь в Османской Империи в гареме Шехзаде Баязида. Чего вы ожидали, выходя за него замуж? Что он, кроме вас никого больше не призовёт к себе в постель? Я, конечно, хорошо понимаю ваши чувства, но и вы поймите, что такого никогда не будет! Шехзаде никогда не будет принадлежать лишь вам одной, как и Повелитель мне! Конечно, это невыносимо больно делить любимого с другими женщинами из гарема, но ничего не поделаешь! С этим придётся смириться!--прекрасно понимая, что её резкие вразумительные слова прозвучали для юной мальтийской принцессы, как самая настоящая отрезвляющая, хотя и очень болезненная пощёчина, благодаря действию которой, Венера Султан мгновенно замолчала и потрясённо принялась смотреть на мудрую понимающую оппонентку, с царственной грацией поднявшейся с тахты и сочувственно принявшейся смотреть на собеседницу с преданной служанкой, последняя из которых уже медленно встала с колен, потирая рукой, пылающую от удара щеку, обиженно надув соблазнительные алые губки, что ни укрылось от внимания главной Хасеки, бесстрастно распорядившейся лишь для того, чтобы не злить ещё больше беременную принцессу: --Иди займись моими детьми, Айшегуль, поговорим с тобой позже! Наложница всё поняла и, почтительно откланявшись обеим Султаншам, ушла в детские покои, провожаемая благодарственным взглядом обеих Султанш, оставшихся, наконец, наедине друг с другом, что позволило им продолжить их беседу, к чему обе девушки перешли немедленно. Конечно, разговор между главной Хасеки Султана Селим хана и Баш Хасеки Шехзаде Баязида получился на столько неприятным и полным огромного разочарования с высказыванием искренних обвинений со стороны второй стороны в адрес первой, что при расставании обе чувствовали себя морально измождёнными, что ни укрылось от внимания, вышедшей из детских покоев, Айшегуль Хатун, смиренно пронаблюдавшей за тем, как мальтийка ушла, что заставило темноволосую красавицу вздохнуть с огромным, исходящим из самих глубин хрупкой души, облегчением: --Ну, наконец-то, эта бестолковая курица ушла восвояси!--что ни укрылось от внимания, вновь с царственной грацией опустившейся на тахту, чувствуя себя эмоционально раздавленной, о чём свидетельствовал болезненно бледный вид достопочтенной госпожи, заставивший её преданную рабыню, незамедлительно подойти к прикроватной тумбочке, где стоял фарфоровый кувшин с прохладной водой и мелкими серебряными кубками, в один из которых Айшегуль крайне аккуратно налила содержимое кувшина и, вернувшись к Султанше, бережно подала ей кубок, который та молчаливо взяла и, поднеся к чувственным губам, сделала пару небольших глотков, хорошо ощущая то, как внутри неё постепенно разливается приятная прохлада, возвращающая в мрачные мысли ясность, наводящая в них порядок, из-за чего Санавбер одарила рабыню доброжелательной улыбкой, с которой легонько, вернее даже с оттенком шутливости, пожурила её, прекрасно зная о том, что та хорошо поймёт её и ни в коем случае, не станет на неё обижаться, а даже наоборот прислушается: --Не говори так, Айшегуль! Венеру Султан можно понять, ведь она очень сильно любит Шехзаде Баязида, не мысля о том, что он может любить ещё кого-то, кроме неё. Она по натуре собственница. Это хорошо понятно и видно по её манере общения. Только, пламенно влюблённая в Шехзаде Баязида, Айшегуль Хатун считала иначе, из-за чего презрительно усмехнулась и, ничего не скрывая, поделилась: --Она сама знала о последствиях, соглашаясь на никях с Шехзаде! Нечего теперь слёзы лить и на нас с вами нападать! Пусть превыкает к тому, что Шехзаде будет не только в её, но и в постели других наложниц! Раз она хочет войны между нами, она её получит! Этим она повергла в глубокий шок Санавбер Султан, прекрасно понимающую то, что её служанка, абсолютно права в, пусть и болезненно резких, но вразумительных словах, с чем не могла ни согласиться, благодаря чему, вновь измождённо вздохнула: --Ты права, Айшегуль! Венере действительно пора уже привыкнуть к суровым законам гарема, ведь она здесь уже чуть больше года живёт. У меня иногда возникает такое чувство, словно она живёт в каком-то своём вымышленном романтическом мирке, из которого, совершенно не желает выходить, что меня даже, очень сильно пугает. Между двумя молоденькими девушками воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого Айшегуль Хатун искренне сожалела о том, что сегодня их хальвет так и не состоится, да и, пусть они и расстались друг с другом рано утром, но юная девушка уже тосковала по их головокружительным ласкам, которым они услаждали друг друга прошлой ночью, из-за чего сама того не заметила, как печально вздохнула, полностью соглашаясь с добросердечной мудрой госпожой: --Пожалуй, вы правы, Султанша! Венера Султан слишком нежна и воздушна для того, чтобы опускаться на грешную землю и жить по законам гарема. Только ей это сделать всё равно придётся, хочет она того, или нет.--что ни укрылось от внимания внимательной главной султанской Хасеки, искренне порадовавшейся за служанку, ставшую прошлой ночью дражайшей фавориткой Шехзаде Баязида, о чём узнала от ункяр-калфы рано утром, чем оказалась приятно удивлена, но ничего не произнесла, даже сейчас, когда девушки смотрели друг на друга, погружённая в романтические мысли каждая о своём возлюбленном. Вот только с прогулки по дворцовому саду Султан Селим так и не вернулся, а всё из-за того, что его горячо любимый брат Шехзаде Баязид коварно лишил старшего брата сознания и, вывезя за пределы столицы, оставил его связанным в какой-то заброшенной хижине, принадлежащей когда-то леснику, три года как умершему от старости, а сам вернулся в Стамбул и в главный дворец, где вероловно захватил власть, объявив всем на первом же пятничном приветствии о том, что во время охоты на несчастного Повелителя напал, объявившийся в окрестностях Эдирне оборотень, разорвавший бедолагу в клочья, но племянников убивать Шехзаде Баязид не стал, вместо этого он сослал всех Хасеки, якобы покойного брата вместе с детьми в старый дворец, находясь в котором, неукротимая Баш Хасеки Нурбану Султан не пожелала мириться с печальной участью всеми забытой Хасеки покойного Падишаха и выпила яд вместе с единственным сыном Шехзаде Мурадом и, находясь в глубоком сне, тихо мирно покинула этот грешный мир, что совсем нельзя было сказать о Хасеки Санавбер с Джансу, решивших побороться за себя и маленьких детей, в чём им помогали Баш Хасеки Венера Султан вместе с фавориткой Айшегуль Хатун и с хранителем главных покоев Искандером-беем, чувствовавшим, что в отношении юного Султана Селима не всё так чисто, как это им всем выдают Шехзаде Баязид с визирями. Только Баязид не учёл одного, что его горячо любимая Айшегуль Хатун тайно вела переписку с главной Хасеки Султана Селим хана Санавбер Султан, сообщая ей обо всём, что творится в главной резиденции, да и сама главная Хасеки Санавбер не поверила ни одному слову Шехзаде Баязиду в то, что её горячо любимый муж погиб, благодаря чему сговорилась с Искандером-беем и вместе с ним отправилась в Эдирне, предварительно получив письмо от Михримах Султан, извещающее невестку о том, что Их дражайший Повелитель жив и находится во дворце под её заботливым присмотром. Эдирне. Дворец. И вот ближе к вечеру юная Санавбер вместе с Искандером-беем прибыли во дворец, сопровождаемые надёжной охраной. Их встретила Михримах Султан, которая незамедлительно сопроводила дражайшую невестку к себе в покои для того, чтобы им никто не смог помешать душевно поговорить друг с другом. --Конечно, мне очень жаль, что Нурбану, поддавшись минутному импульсу, погубила себя и Престолонаследника, но, если учитывать её неукротимый характер с властолюбием и честолюбие, то жизнь во дворце плача для неё, просто, невыносима!—печально вздыхая, поделилась с невесткой Михримах Султан после того, как та рассказала ей о последних новостях из главного и старого дворцов, когда обе девушки уже сидели на парчовой тахте в лёгком медном мерцании, исходящим от пламени свечей в золотых канделябрах, расставленных по всему параметру просторных светлых покоев, выполненных с шоколадно кремовых оттенках, на которое обе Султанши не обращали никакого внимания, занятые общением, во время коевого периодически попивали освежающий шербет из серебряных кубков, закусывая его фруктами из фарфоровой вазы, поставленной Селимие Хатун на небольшой круглый стол и отошедшей в сторонку лишь для того, чтобы не мешать госпожам, но, не смотря на это, главная Хасеки Санавбер Султан всё равно с подозрением время от времени косилась на рабыню. --Могу ли я увидеть нашего Повелителя, госпожа? Как он себя чувствует сейчас?—обеспокоенно поинтересовалась она у собеседницы, что оказалось Михримах, хорошо понятно, благодаря чему, она тяжело вздохнула и, ничего не скрывая, поделилась: --В отличии от того, в каком плачевном состоянии, отправленная мною на его поиски в лес, дворцовая стража нашла его пару дней назад в заброшенной хижине, немного получше, хотя и до сих пор ещё он немного слаб, всё-таки почти три дня ничего не ел, так как пролежал на полу связанным по рукам и ногам!—отчётливо углядев то, каким яростным огнём вспыхнули голубые глаза Санавбер, испытавшей праведный гнев на «Султана» Баязида, искренне желая ему страшной смерти и всего самого наихудшего, из-за чего вновь понимающе вздохнула и душевно проговорила.—Я прекрасно понимаю твои чувства с рвениями, Санавбер, ведь я сама до сих пор никак не могу понять то, откуда в моём брате Баязиде взялось столько коварства с жестокостью для того, чтобы подвергнуть жизнь Селима огромной смертельной опасности, ведь бедняга едва ни умер. Нам с Селимие Хатун и дворцовыми медиками едва удалось откачать его. Конечно, ты можешь сейчас пойти в покои к своему мужу. Только он, наверное уже крепко спит. Я не вправе тебя задерживать. Только тебе, наверное, лучше сейчас пойти в хамам и немного отдохнуть с дороги, но это, конечно, дело твоё, а я не вправе навязывать тебе своё мнение. За что Санавбер была искренне благодарна Султанше луны и солнца, но пойти в хаммам решила позже, когда самолично убедится в том, что её дражайшему возлюбленному ничего больше не угрожает, из-за чего с царственной грацией поставила кубок на стол и, плавно поднявшись с тахты, почтительно откланялась Султанше и, любезно пожелав ей доброй ночи, отправилась в покои к мужу, сопровождаемая кизляром-агой и провожаемая одобрительным взглядом Михримах Султан, вновь тяжело вздохнувшей: --Смирись с поражением, Селимие! Отныне, в постели моего несчастного брата, вновь царит его законная главная Хасеки Санавбер Султан!—обращаясь к преданной служанке, из соблазнительной груди которой вырвался печальный вздох: --Как прикажете, Султанша! Наложница почтительно откланялась и с молчаливого согласия Михримах Султан вернулась в гарем для того, чтобы там лечь спать, думая о юном, несправедливо свергнутом жестоким родным младшим братом, Падишахе, наложницей которого девушке удалось стать лишь однажды, а именно вчера ночью, когда бедняга метался в горячке и в бреду, пробиваемый невыносимым ознобом, смешанным с жаром, который Селимие удалось сбить лишь неистовыми головокружительными ласками. А между тем, Санавбер уже крайне бесшумно вошла в просторные светлые покои дражайшего возлюбленного, выполненные в зелёных тонах в тот самый момент, когда юноша крепко спал, обнимая подушку. Он выглядел очень измождённым, бледным и исхудавшим, что вызвало в юной главной Хасеки доброжелательную улыбку, с которой она медленно подошла к нему и, плавно сев рядом на бархатное зелёное покрывало, ласково принялась гладить мужа по шелковистым светло-русым волосам, что заставило его инстинктивно вздрогнуть: --Баязид, что тебе ещё от меня нужно?!—и, мгновенно повернувшись на спину, открыть светлые серо-голубые ещё сонные глаза, но какого, же было его приятное удивление, когда вместо коварного жестокого младшего брата он увидел, склонившуюся над ним дражайшую возлюбленную милую Санавбер, ласково гладящую его по впалым бледным гладким щекам и доброжелательно ему улыбающуюся, приговаривая чуть слышно: --Тише, Селим! Успокойся. Всё хорошо.—что помогло парню постепенно успокоиться и, вздохнув с облегчением: --Я искренне рад, что ты приехала ко мне, Санавбер!--, перестать дрожать, хорошо ощущая то, как его, бешено колотящееся в мускулистой мужественной груди, истерзанное бесконечными страданиями, сердце постепенно начинает успокаиваться и продолжает биться уже более степенно, что нельзя было сказать о самой девушке, хорошо ощущая то, как в ней закипает праведная ярость с непреодолимым желанием самолично разорвать проклятущего шурина в клочья, о чём поделилась с возлюбленным: --Как жаль, что я не являюсь оборотнем, как, вернувшаяся два года тому назад обратно в Казвин, Рана Султан. Тогда я бы поквиталась с Шехзаде Баязидом за все наши страдания.—чем вызвала в муже добродушный раскатистый смех, с которым он легкомысленно отмахнулся и вздохнул с облегчением: --Мне ещё второго оборотня в семье не хватало! Вполне достаточно того, что мой брат Шехзаде Баязид с большим трудом исцелился от этого жуткого недуга.—не обращая никакого внимания на, царящую в его просторных покоях, кромешную тьму, так как свечи в серебряных канделябрах уже пару часов как догорели и потухли, распространяя по комнате приятный аромат успокаивающих трав, благодаря чему между юной возлюбленной парой воцарилось длительное, но при этом, очень мрачное молчание, во время которого, удобно сидящий на мягкой перине и облокотившись спиной о подушки, Селим не знал, как рассказать милой Санавбер о том, какой ужасему пришлось пережить в заброшенной лесной хижине от горячо любимого, но к сожалению, оказавшимся, очень коварным и жестоким, брата. Санавбер поняла мужа, из-за чего понимающе тяжело вздохнула и мудро рассудила: --Если тебе тяжело вспоминать весь, пережитый тобой, кошмар, не надо, Селим! Лучше постарайся обо всём как можно скорее забыть. Это вызвало в парне горькую усмешку: --Я рад бы забыть обо всём, но не получится!—с которой он, вновь лёг и, свернувшись калачиком, закрыл глаза и попытался уснуть, чувствуя себя увереннее от нахождения рядом с ним милой Санавбер, продолжающей его ласково поглаживать по волосам и щекам, благодаря чему, юноша сам того не заметил, как забылся крепким сном, восстанавливающим силы. Девушка была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей хорошенько проучить проклятущего шурина так, чтобы ему было больше неповадно нападать на её семью, что продлилось до тех пор, пока её ни сморил глубокий сон, вызванный невыносимой усталостью из-за, проделанной ею, утомительной дальней дороги, благодаря чему, Султанша удобно легла, прижавшись к мужественной груди возлюбленного, которого заботливо обнимала. Так незаметно наступило раннее утро, яркие золотые солнечные лучи которого озарили все помещения шикарного дворца медным блеском, приведя это к тому, что служители с обитателями постепенно пробудились от ночного крепкого сна и, приведя себя в благопристойный вид, занялись своими обычными повседневными делами, что нельзя было сказать о, до сих пор пребывающих в заботливых объятиях Морфея, юной правящей чете Селиме с Санавбер, которая уже постепенно, пусть даже нехотя, разомкнула голубые глаза и принялась заворожённо смотреть на возлюбленного, стараясь вести себя крайне осторожно для того, чтобы ни в коем случае ни разбудить возлюбленного. Девушка чувствовала себя полностью отдохнувшей и бодрой, но при этом, смиренно ожидающей момента, когда возлюбленный проснётся для того, чтобы выбраться из постели и, выйдя к стражникам, распорядиться на счёт того, чтобы те принесли ей с мужем завтрак из дворцовой кухни. Селим, словно угадав её мысли, наконец, проснулся и, открыв глаза, с огромным обожанием взглянул на возлюбленную и, тяжело вздохнув, проговорил: --Доброе утро, любимая! Санавбер невольно вздрогнула, но, постепенно собравшись с мыслями, доброжелательно улыбнулась любимому мужу обворожительной белозубой улыбкой и произнесла очень нежно: --И тебе, душа моя. Селим ненадолго погрузился в глубокую мрачную задумчивость, во время чего ласково принялся поглаживать жену по мягким шелковистым распущенным немного спутанным волосам, пока, наконец, ни стал внезапно очень серьёзным. --Санавбер, знаешь, что я подумал? Раз мой брат хочет править нашей многострадальной Империей, пусть! Я не стану ему мстить за себя или свергать. Лучше буду жить здесь вместе с тобой и нашими детьми, уделяя вам внимание и любовь.—откровенно поделился он с возлюбленной, заставив её, тяжело вздохнуть и, поддерживая его, также душевно заключить: --Поступай так, как велит тебе твоё справедливое сердце, Селим, хотя на твоём бы месте я не стала бы прощать моему шурину то зверское надругательство с унижением, которому Шехзаде Баязид подверг тебя, бросив истерзанного и связанного в хижине на верную голодную смерть. Только я отомстила бы ему также коварно, как он поступил с тобой, а именно подговорила бы Айшегуль Хатун, либо какую-нибудь приближённую к Венере Султан, рабыню для того, чтобы она начала травить его постепенно, подливая яд в еду с питьём, либо в постельное бельё.—что заставило Селима онимающе хмыкнуть: --Моя воинственная мстительница! Тогда так и постуим.—и, не говоря больше ни единого слова, решительно завладел чувственными губами дражайшей возлюбленной и забылся с ней в пламенном поцелуе, чувствуя себя сегодня намного бодрее и лучше.