Через тернии в твой "рай".

Но, а чуть позже, когда Санавбер и Михримах Султан встретились в мраморном просторном зале с колоннами и арками дворцового хаммама, занесённого густым паром, где между ними возник душевный разговор о том, как им вернуть Селиму законный трон, не обращая никакого внимания на рабынь-банщиц, помогающих им в омовении с расслаблением. --Как себя чувствует мой дражайший брат Султан Селим, Санавбер? Надеюсь, ему стало намного лучше с твоим приездом к нему?—доброжелательно улыбаясь невестке, участливо спросила у неё Султанша солнца и луны, вальяжно восседая на тёплом мраморном выступе в тот самый момент, когда юная главная Хасеки плавно подошла к ней и с почтительным поклоном пожелала доброго дня, приветливо улыбнувшись. --Можете быть спокойны, госпожа, Повелителю действительно стало намного лучше.—залившись румянцем лёгкого смущения, заверила собеседницу юная девушка, с плавной грациозностью сев на противвоположный выступ и дав позволительный знак рабыням о том, чтобы они незамедлительно приступили к своим прямым обязанностям, что те и сделали. --Меня это искренне радует, но мы не станем его беспокоить. Пусть постепенно восстанавливается, а мы за это время продумаем и попытаемся вернуть ему трон. Надеюсь, у тебя уже появились по этому поводу кое-какие мысли, Санавбер?—проявляя непосредственное участие к будущему Османской Империи с благополучием семьи, оказавшимися шаткими из-за Шехзаде Баязида, перешла к делу Султанша луны и солнца, чем заставила невестку понимающе вздохнуть и откровенно поделиться своими мыслями, возникшими ещё во время дороги сюда во дворец: --Необходимо подкупить одну из, прислуживающих Венере Султан, либо Айшегуль Хатун, рабыню, чтобы она подливала в постель или в еду к Шехзаде Баязиду яд, спровоцирующий у него лёгкие недомогания, которые постепенно сведут его в могилу, при этом никто из стражников даже не заподозрит того, что с моим шурином не так, но, а после того, как он покинет этот грешный мир…—юная главная Хасеки Санавбер Султан не договорила из-за того, что хорошо заметила то, каким неподдельным интересом зажглись светлые глаза мудрой собеседницы, мысленно одобряющей, хотя и опасную, но, вполне себе разумную затею, благодаря чему одобрительно кивнула и заключила: --Хорошо, Санавбер. Мне очень даже нравится такая затея. Мы именно так и поступим. Только для начала я переговорю об этом с Искандером-беем, ведь ему сегодня предстоит отправиться в обратный путь до дворца Топкапы для того, чтобы перевезти сюда моих маленьких племянников, но, а мы же с тобой и моим несчастным братом Селимом останемся здесь ждать известий из столицы о смерти Баязида. Между обеими молоденькими Султаншами воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого они погрузились в глубокую задумчивость, не обращая никакого внимания на, хлопочущих над ними, рабынь-банщиц. Михримах Султан сдержала, данное дражайшей главной невестке, слово и сразу после того, как они расстались, встретилась в, залитом яркими солнечными лучами, мраморном дворцовом коридоре с Искандером-беем, готовым в любую минуту отправиться в обратный путь до столицы и совершенно не ждал внезапного свидания с госпожой солнца и луны, благодаря чему, постепенно собрался с мыслями и, почтительно ей поклонившись, участливо осведомился: --Будут ли у вас распоряжения относительно меня, Султанша? Это послужило для Михримах позволением к приступлению к важному разговору, что она и сделала незамедлительно. --Искандер-бей, возможно я сейчас очень сильно потрясу вас, но мой младший брат Шехзаде Баязид не оставил нам всем другого выхода, кроме как найти в гареме рабыню, которую никто не заподозрит и возложить на неё миссию физического устранения жестокого узурпатора тем, чтобы она вылила мгновеннодействующий яд на его постельное бельё. Конечно, я хорошо понимаю, что, помимо Баязида может быть погубленна: либо его жена Венера Султан, либо фаворитка Айшегуль Хатун, но у нас нет другого выбора. Ради сохранения благополучия Империи, можно пожертвовать и кем-то из них.—с чрезвычайной серьёзностью в голосе и во взгляде произнесла Султанша солнца и луны, что оказалось хорошо понятно молодым хранителем покоев Султана Селима, являющимся также для него мудрым другом и наставником, благодаря чему молодой мужчина одобрительно кивнул и, тяжело вздохнув: --Можете ни о чём не беспокоиться, Султанша! Я буду предельно осторожен!—пообещал утром же переговорить обо всём с кизляром-агой Сюмбюлем и вместе с ним подобрать необходимую для, весьма опасного предприятия, от неудачи которого могут полететь головы многих людей, в том числе и юного, не справедливо свергнутого, Падишаха Селим хана с его дражайшей очаровательной главной Хасеки и их общими маленькими детьми, благодаря чему печально вздохнул и погрузился в глубокую мрачную задумчивость о том, как организовать убийство узурпатора так, чтобы никто из представителей молодой Султанской семьи не пострадал и вернул себе былое влияние в гареме и в управлении Османской Империи, что ни укрылось от внимания дальновидной и осмотрительной Михримах Султан, которая одобрительно кивнула светловолосой головой и заключила: --Ну, что же, Искандер-бей! Желаю вам удачного пути и скорей шего возвращения к нам в Эдирне. На этом они и расстались. Искандер-бей отправился обратно в столицу, а Михримах Султан решила пойти в покои к дражайшему среднему брату для того, чтобы справиться о его здоровье, сопровождаемая верной Селимие Хатун, которую оставила у самого входа в покои Селима для того, чтобы она не раздражала Санавбер Султан. Михримах Султан пришла в роскошные покои к дражайшему среднему брату в тот самый момент, когда он, уже приведя себя в благопристойный вид с одеянием, сидел на бархатном покрывале нирокого ложа, скрытый в густых вуалях газового балдахина, напоминающего невесомое воздушное облако, и с огромной нежностью сжимая руки возлюбленной Санавбер в своих сильных руках, с глубоким обожанием смотрел на неё и обворожительно улыбался ей. Возлюбленная супружеская пара вела душевную беседу друг с другом так тихо, чтобы их слышать могли лишь только они сами и больше никто. --Мой брат Шехзаде Баязид сам подписал себе смертный приговор тем, что сверг меня, жестоко надругавшись и обретя на голодную смерть в заброшенной хижине, ведь народ и воины не потерпят тирана на троне. Возможно, они уже во всю бурлят в гарнизонах и готовы в любой момент обрушиться на него сокрушительной беспощадной лавиной. Осталось лишь подать им знак об этом.—с нескрываемым хладнокровием проговорил юноша, пристально всматриваясь в ласковые голубые омуты глаз дражайшей возлюбленной, хорошо ощущая то, как сильно колотится в мужественной мускулистой груди многострадальное сердце, что вызвало в Санавбер понимающий тяжёлый вздох, с которым она уверенно произнесла: --А мы смиренно дождёмся с тобой благодатного момента, когда в столице произойдёт государственный переворот, который свергнет и убьёт жестокого тирана для того, чтобы вернуть тебя на, принадлежащий лишь только тебе по закону, трон, Селим! Между возлюбленными воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого пара больше не произносила ни единого слова, погружённая в глубокое молчание, время от времени тяжело вздыхая и с огромной любовью смотря друг на друга, чем воспользовалась Михримах Султан, одобрительно заключив: --Нам осталось ждать совершенно не долго! Искандер-бей уже отправился в столицу для того, чтобы физически устранить жестокого узурпатора самым безболезненным путём для Империи.это произойдёт в ближайшие дни. Селим с Санавбер потрясённо переглянулись между собой и единогласно вздохнули: --Скорее бы уже всё свершилось! Они вновь погрузились в глубокую мрачную задумчивость, во время которой периодически сильнее сжимали руки друг друга своими руками лишь для того, чтобы отвлекаться от мрачных мыслей, прекрасно понимая то, что Шехзаде Баязид так легко не сдастья им на радость, так он по натуре истинный воин, а значит, непременно будет бороться с убийцами, или возможно даже попытается подослать к ним безмолвных палачей, чего Селиму с Санавбер, совершенно бы не хотелось, в чём, находящаяся рядом с ними, Михримах Султан прекрасно понимала их и полностью поддерживала, так как сама терпеть не могла утомительное ожидание, нависшее над ними всеми. Стамбул. Дворец Топкапы. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, находящийся в мраморной ротонде дворцового сада, Султан Баязид Третий, выражая чрезвычайную серьёзность вместе с обеспокоенностью и яростью, разговаривал с одним из стражников дворца в Эдирне, доложившим ему о том, что Шехзаде Селим даже не собирается собирать войско для того, чтобы идти войной на своего дражайшего младшего брата, что с одной стороны радовало, но, а с другой—вызывало в Баязиде презрение вместе с отвращением, из-за чего он ядовито усмехнулся: --В этом и состоит весь мой братец Селим!—что напрягло стражника, заставив его вопросительно уставиться на юного Падишаха. --Прикажете доставить Вашего брата в кандалах сюда и бросить в темницу, Повелитель?—всё-таки осмелился спросить у парня стражник, чем заставил собеседника загадочно улыбнуться, а светлые глаза вспыхнуть каким-то жутким, вернее даже жестоким пламенем. Конечно, увидеть Селима, закованного в цепи и беспомощного, вызывало в Баязиде извращённые порочные мысли, благодаря чему, его мужественное лицо залилось румянцем, но, отвергнув подобное, он решительно ответил: --Нет! Пусть мой брат вместе с его семейством спокойно живут во дворце в Эдирне до тех пор, пока я ни отправлюсь в очередной военный поход. Тогда он приедет сюда и временно займёт моё место на троне. Между ними воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого каждый из них задумчиво смотрел друг на друга, чем и воспользовалась Баш Хасеки Венера Султан, с царственной грацией приблизившись к дражайшему Парфироносному мужу. --Самого доброго дня вам, Повелитель!—почтительно ему поклонившись с доброжелательной улыбкой произнесла юная белокурая девушка, одетая в шикарное парчовое платье, поверх которого была надета тёплая меховая накидка с глубоким капюшоном. Заметив её, Султан Баязид подал повелительный знак молчаливому стражнику о том, что он может быть свободен. Тот всё понял и, почтительно откланявшись юному Падишаху, мгновенно ушёл, оставляя венценосную пару наедине друг с другом посреди осеннего золотисто-медного дворцового сада, воздух которого, заметно стал холоднее, да и не удивительно, ведь приближалась зима с трескучими морозами. --Как ты себя чувствуешь, Венера?—проявляя неподдельный интерес к горячо любимой жене, заботливо осведомился у неё парень, заворожённо всматриваясь в её бездонные светлые глаза, что заставило белокурую юную Султаншу понимающе вздохнуть: --Со мной всё хорошо, Повелитель! Вам не о чем беспокоиться. Конечно, Венера слукавила, а всё из-за того, что она продолжала невыносимо страдать тем, что никак не может подарить любимому мужу желанного ребёнка, из-за чего он всё чаще стал проводить ночи в жарких объятиях любимой фаворитки Айшегуль Хатун, что страшно нервировало юную Баш Хасеки. А между тем, что же касается дражайшей фаворитки Султана Баязид хана Айшегуль Хатун, то она, облачённая в изящное шёлковое платье нежного голубого оттенка, шла на кухню для того, чтобы взять от туда, подогретое молоко с мёдом, которым собиралась напоить малышей Шехзаде Селима с Его Баш Хасеки Санавбер, которыми девушка занималась все эти несколько дней после отъезда их матери в Эдирне для того, чтобы потом триумфально вернуться вместе с, вероловно свергнутым младшим братом, горячо любимым мужем в Стамбул, с целью занять своё законное место на Султанском троне, чего с нетерпением ждала Айшегуль Хатун, в данную минуту глубоко погружённая в мрачные мысли о том, что этой ночью ей не придётся разделить ложе с Баязидом, так как эту ночь он проведёт с женой, а именно с Баш Хасеки Венерой Султан, ведь сегодня четверг, а значит, девушка будет спать в детских покоях, думая о том, когда уже произойдёт справедливое возмездие за страдания, свергнутой Султанской четы, от чего трепетное сердце учащённо забилось в упругой соблазнительной груди, как сумасшедшее. И вот её мрачные мысли осуществились в лице старшего евнуха Гюля-аги, вышедшего к ней на встречу, но, а, когда он поравнялся с ней, настороженно осматриваясь по сторонам, чуть слышно предупредил: --Вечером постарайся никуда не выходить из детских покоев, Хатун, чтобы тебя никто не заподозрил в смерти Султана Баязида с Венерой Султан, так как они будут убиты сегодня ночью. От услышанного откровения, юная девушка оказалась потрясена до глубины души, из-за чего не могла произнести ни единого слова, а всё от того, что находилась в противоречивых чувствах, ведь с одной стороны; она искренне радовалась, приближающемуся к Баязиду, справедливому возмездию за моральное с физическим унижения, вероловно свергнутого им, Султана Селим хана, но, а с другой—сожалела, ведь, как ни крути, но девушка пламенно любила юного узурпатора, в связи с чем, печально вздохнула: --Как прикажете, Гюль-ага!—хорошо ощущая то, как предательские горькие слёзы готовы в любую минуту скатиться тонкими прозрачными ручьями по бледным бархатистым щекам, что ни укрылось от внимания Гюля-аги, понимающе тяжело вздохнувшего: --Такова судьба всех предателей, Хатун! Ничего не поделаешь.—и заботливо протянувшего девушке белоснежный шифоновый платок, которым она мгновенно вытерла слёзы и убрала в сборёный лиф изящного голубого платья, после чего почтительно откланялась старшему агу и ушла на кухню, где, взяв у главного повара поднос с медными кубками, в которые было налито, слегка подогретое молоко с мёдом, вернулась к малышам в детские покои. Только пронаходиться рядом с ними девушка долго не смогла, а всё из-за того, что малыши беспрестанно плакали, скучая по родителям, благодаря чему Айшегуль не выдержала и, оставив малышей с кормилицами и нянями, отправилась в главные покои, смутно надеясь на то, что Султан Баязид находится в них. Чутьё не подвело девушку, ведь её сердечный избранник действительно находился в своих покоях, вернувшись после прогулки по дворцовому саду и вот теперь отдыхал после изнурительного рабочего дня, мыслями готовясь к предстоящему хальвету с горячо любимой женой, от ревности с разочарованными вздохами которой уже изрядно начинал уставать, да и его напрягало то, что Венера никак не могла родить ему, желанного ими обоими, Шехзаде, из-за чего тяжело вздохнул: --Как же мне всё это надоело!—и, медленно обернувшись, оказался приятно удивлён, увидев то, как крайне бесшумно открылись створки широкой арочной двери, и в главные покои мягко вошла его дражайшая фаворитка Айшегуль Хатун, которая, сияя доброжелательной улыбкой, почтительно ему поклонилась в знак приветствия и душевно проговорила: --Повелитель, пожалуйста простите великодушно свою самую преданную рабыню за то, что она вынуждена прийти к вам без приглашения. Только у меня возникла одна очень маленькая, но чрезвычайно серьёзная проблема, с которой справиться сможете, лишь Вы один. Баязид с негодованием взглянул на возлюбленную, чувствуя то, как его всего переполняет невыносимое беспокойство, заставившее его, незамедлительно спросить: --Случилось что-то неладное с моими маленькими племянниками, Айшегуль? Девушка, вновь печально вздохнула и, медленно подойдя к парню ближе, ничего не скрывая, поделилась: --Они постоянно плачут сегодня, скучая по родителям, и даже отказываются есть, Повелитель! Мы с кормилицами и нянями никак не можем с ними справиться, из-за чего находимся в отчаянии. Внимательно выслушавший её откровения, Баязид понял, что ему ничего другого не остаётся кроме, как уступить возлюбленной, с которой он уже сидел на парчовой тахте, обнявшись и с трепетной нежностью смотря друг на друга, из-за чего понимающе тяжело вздохнул и заключил: --Хорошо, Айшегуль, можешь утром отвезти моих племянников к их родителям во дворец в Эдирне! Дворцовая стража сопроводит тебя.—перед чем юная девушка не смогла устоять и, обуреваемая пламенными чувствами, с восторженными восклицаниями: --Благодарю, Повелитель!—кинулась к нему с благодарственными неистовыми поцелуями, после которых пара отстранилась друг от друга и рассталась. Айшегуль покинула главные покои, впустив в них кизляра-агу Сюмбюля, с которым у юного Повелителя состоялся серьёзный разговор о том, чтобы именно он сопровождал султанских икбаль вместе с султанскими племянниками в Эдирне к родителям, что Айшегуль уже не слышала по той лишь простой причине, что ушла в детские покои для того, чтобы начать собираться в дальнюю дорогу, совершенно не заметив того, как за пределами главной султанской резиденции Величественного дворца Топкапы яркое солнце закатилось за горизонт. Стало темно, благодаря чему все дворцовые и городские обитатели постепенно завершили все дневные обязанности и, свершив вечерний намаз, поужинали и начали готовиться к плавному отходу в заботливые объятия Морфея. Так и юная Султанская чета Султан Баязид с Баш Хасеки Венерой Султан. Они уже лежали в постели под тёплым одеялом и скрывшись от посторонего глаза в густых плотных вуалях золотого газового и парчового тёмного зелёного с золотой бахромой балдохина, не обращая никакого внимания на лёгкое медное мерцание пламени свечей в золотых канделябрах, а всё из-за того, что вели друг с другом душевную беседу в приглушённом, едва уловимым слухом, тоне, даже не подозревая о том, что лежат на отравленном шёлковом белье с наволочками. --Повелитель, Вы уж великодушно простите свою дражайшую супругу, но мне никак не дают покоя ваши брат и сноха, находящиеся во дворце в Эдирне. Их затишье не к добру. Вдруг, пока мы тут живём тихо и мирно, они готовят на Вас вероловное нападение. Может, Вам стоит приказать стражникам привезти их оттуда в цепях и, бросив в темницу, просить у главного кадия фетву на их казнь!—проявляя неподдельный интерес к их благополучию, участливо предложила царственному мужу его Баш Хасеки, чем заставила парня вздохнуть с глубоким измождением и откровенно поделиться: --Знаешь, Венера, ты не первая, кто мне предлагает этот выход! Может быть ты и права. Мне действительно лучше именно так и поступить! Конечно, это будет выглядеть очень жестоко в отношении к моему брату со снохой, но ради благополучия с нашим с тобой спокойствием, мне придётся завтра отдать об этом приказ стражникам. Между возлюбленной супружеской парой воцарилось длительное, очень мрачное молчание, во время которого они пристально смотрели друг на друга, не понимая одного, почему у них невыносимо кружится голова и становится очень душно, хотя дверь, ведущая на балкон, была слегка приоткрыта, из-за чего лёгкая прохлада плавно окутывала просторное убранство комнаты. --Это будет самым правильным решением с вашей стороны, Повелитель.—заключила белокурая Султанша, мысленно признаваясь себе в том, что за последние несколько дней перестала быть добренькой, а всё из-за того, что поняла, наконец-то, то, что, если она хочет выжить здесь в гареме, то пора перестать быть ангелочком, благодаря чему, вновь тяжело вздохнула и, воссоединившись с мужем в долгом пламенном поцелуе, сама не заметила того, как уснула, прижавшись к мужественной мускулистой груди любимого мужа, ласково гладящего её по бархатистым щекам. Юноша хорошо ощущал то, что его, тоже неумолимо сильно начинает клонить в сон, бороться с которым он был не в силах, из-за чего крепко уснул вечным сном, как и его дражайшая Баш Хасеки, а их грешные души покинули бренные тела, что констатировали главный дворцовый медик в присутствии хранителя покоев Искандера-бея, ункяр-калфы Нигяр и кизляра-аги Сюмбюля. Эдирне. Но, а спустя пару дней в Эдирне прибыл Искандер-бей, который встретившись с юной венценосной четой в дворцовом саду, с искренним прискорбием сообщил им о, свершённом над узурпатором, справедливом возмездии, отправившим его вместе с женой к предкам, к чему Селим с Санавбер отнеслись с откровенным недоверием. --Мы уже один раз купились на то, что Шехзаде Баязид мёртв и даже начали налаживать жизнь и, что, в итоге оказалось? Он выжил и, вернувшись в семью, принялся ждать удобного момента для того, чтобы напасть на тебя, Селим. В этот раз, сразу как начнёшь принимать брозды правления на дворцовой площади, проверь гроб.—мудро предложила мужу юная Баш Хасеки, мысленно признаваясь себе в том, что, предлагаемое ею мужу, предприятие, крайне неприятно, но другого выхода для успокоения их, достаточно настрадавшимся, душам не найти, с чем хранитель главных покоев был полностью согласен, иначе ни поддержал бы Султаншу понимающим вздохом: --Баш Хасеки Санавбер Султан права, Повелитель! Вам необходимо подстраховаться и предвидеть все возможные нюансы.—пристально всматриваясь в лицо юного Падишаха, глубоко погружённого в мрачную задумчивость, во время которой юноша мысленно анализировал каждое, сказанное его мудрым наставником, слово, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающие его с дражайшей Санавбер приятным теплом, яркие золотые лучи осеннего солнца, благодаря чему, Селим печально вздохнул и, добровольно утопая в ласковой голубой бездне чрезвычайно серьёзных глаз возлюбленной жены, наконец, произнёс: --Тогда так и поступим, Искандер! Больше не будем рисковать. Присягу я приму сегодня вечером здесь на дворцовой площади, а по возвращении в Стамбул проведём церемонию погребения моего неразумного младшего брата в усыпальнице Шехзаде Мехмета.—что оказалось одобрено, прижимающейся к мужественной груди горячо любимого мужа, Санавбер Султан, одетой в нежного голубого оттенка светлое парчовое платье, находящееся под тёплой накидкой из тёмного бирюзового бархата с глубоким капюшоном, наброшенным на золотистые густые локоны. --Тогда немедленно займусь сбором людей на дворцовую площадь, Повелитель!—понимающе вздыхая, заключил молодой хранитель главных покоев и, почтительно откланявшись султанской чете, с их молчаливого одобрения отправился заниматься приготовлениями к возвращению на престол своего дражайшего подопечного. Провожаемый одобрительным взглядом юных венценосных возлюбленных, решивших не торопиться идти на дворцовую площадь, а вместо этого ещё немного побыть наедине друг с другом, благодаря чему незаметно воссоединились в долгом, очень пламенном поцелуе, обвеваемые приятным лёгким прохладным ветерком, затейливо играющим складками их роскошных одеяний, на которые не обращали, абсолютно никакого внимания, а всё из-за того, что были поглощены трепетными нежными взаимными чувствами друг друга, считая, что кроме них здесь никого больше нет. Вот только как бы возлюбленным юным супругам ни хотелось бы так простоять целую вечность, с огромной нежностью обнимая друг друга и неистово целуясь под яркими золотыми солнечными лучами, но расстаться им всё равно пришлось, так как за двадцатиоднолетним Падишахом пришли дворцовые стражники, возглавляемые Искандером-беем, вновь почтительно поклонившимся супругам и известившим его о том, что все уже собрались на площади и ждут только Его. Селим всё понял и, обменявшись с горячо любимой женой парой нежных фраз, ушёл, провожаемый её благословляющим взглядом. Благодаря чему, простояв так какое-то время, юная Баш Хасеки прошла в башню, огромное окно которой открывало шикарный вид на дворцовую площадь, не зависимо от того, что его закрывала решотка, через которую с замиранием в трепетном сердце Санавбер вместе с Михримах Султан внимательно всматривались за всем тем, что происходит на церемонии, а именно их горячо любимый Падишах обратился к народу с длительной, но очень чувственной речью, в ходе которой объявил всем о внезапной кончине Султана Баязид хана с дражайшей супругой Венерой Султан, известие о которых сильно огорчило Селима, но для сохранения благополучия вместе со спокойствием в Империи ему ничего другого не осталось кроме, как вернуться на свой трон, прощая всех тех, кто поддержал Султана Баязида в его вероловной авантюре со свержением законного Падишаха, то есть его—Селима, но, а затем почтил память брата с его женой минутой скорбного молчания, по истечении которой, народ поочерёдно принялся подходить к Падишаху и, произнося клятву в верности, целовать полы его парчового церемониального кафтана, что растянулось на несколько долгих утомительных часов. --Да, мой дражайший брат действительно очень добросердечен, раз бесприкословно простил всех предателей, не задумываясь даже о том, что смерть Баязида, действительно пришлась, как нельзя кстати и своевременно, ведь, как мне доложил сегодня Искандер-бей, сегодня бы Селима вместе с тобой уже доставили бы в кандалах и бросили бы в городскую тюрьму до вынесения приговора о казни!—мрачно вздыхая, поделилась с невесткой Михримах Султан, чем заставила её слегка пошатнуться от, переполнявшего хрупкую трепетную душу, леденящего кровь, ужаса, но, вовремя вцепившись тонкими пальцами в медную решотку, попытаться отчаянно привести мысли в порядок, что далось девушке крайне непросто, а всё из-за того, что богатое воображение уже рисовало в голове извращённые жестокие издевательства над ней с Селимом, учиняемые безжалостным тираном, благодаря чему, Санавбер побледнела ещё сильнее, а в груди учащённо забилось, истерзанное бесконечными страданиями, доброе сердце. --Не приведи, Аллах, Султанша!—только и пламенно вымолвила юная девушка, постепенно собравшись с мыслями, что оказалось поддержано вздохом глубокого облегчения Султанши солнца и луны: --Воистину аминь! Между молодыми Султаншами воцарилось длительное новое не менее мрачное молчание, чем парой минут ранее, во время чего они обе погрузились в глубокую задумчивость о том, как им поступить с гаремом покойного Султана Баязида, сходясь с одном, что оставлять тех наложниц, кем он уже воспользовался в гареме ни в коем случае нельзя, значит, если они беременны, их необходимо отправить на аборт, после чего, разумеется, если девушка выживет, выдать их всех замуж и услать как можно дальше от столицы, а именно на самую окраину Империи, но вот, что им делать с преданной им Айшегуль Хатун, Султанши не знали, но сходились в одном, что наложница нужна им в гареме, хотя бы в качестве казначея. На этом и порешили, продолжая внимательно наблюдать за прохождением торжественной церемонии возвращения Селима натрон и за принесением ему присяки с клятвами в верности, что продлилось до самого вечера, пока ни стало совсем темно, благодаря чему, юный Падишах, уже изрядно утомлённый церемонией, наконец-то, встал с трона и, подав всем знак о том, что церемония окончена, сопровождаемый стражниками с Искандером-беем, прошёл во дворец, на ходу раздавая необходимые распоряжения. Только дойти до своих покоев парню не удалось по той лишь простой причине, что к нему на встречу стремительно подошла его дражайшая возлюбленная, чем-то очень сильно перевозбуждённая, что юношу внутренне всего напрягло и заставило, поравнявшись с ней, мгновенно спросить, выражая искреннюю встревоженность: --Санавбер, что случилось? Чем ты так сильно взволнованна? При этом, юный Султан Селим заботливо обнял, дрожащую от, переполнявшего её всю невыносимого душевного перевозбуждения и пристально всмотрелся в светлые глаза, полные отчаянных горьких слёз с болью и ужасом, из-за чего юная Баш Хасеки измождённо вздохнула и пламенно выпалила встречным вопросом: --Селим, ты знал о том, что задумал сделать с нами твой, ныне покойный младший брат Шехзаде Баязид? Юноша слегда опешил и чуть слышно выдохнул: --Нет!—хорошо ощущая то, как его всего переполняет непреодолимое любопытство, что отчётливо прочитывалось в его светлых серо-голубых глазах, в связи с чем, Санавбер понимающе тяжело вновь вздохнула и, ничего от возлюбленного не скрывая, поделилась: --Шехзаде Баязид собирался сегодня привезти нас с тобой, закованных в кандалы и абсолютно нагих, в Стамбул и, бросив в темницу, приходить ко мне каждую ночь и жестоко насиловать вместе с тюремной стражей прямо в твоём присутствии, что в итоге привело бы тебя к смерти от разрыва сердца, а меня к смерти под кем-нибудь из стражников! Спросишь о том, откуда мне об этих ужасных планах известно? Михримах Султан рассказал об этом Искандер-бей, случайно подслушавший душевный разговор Баязида с несчастной Венерой Султан и посчитал, что мы должны узнать об этом. Между возлюбленными воцарилось мрачное молчание, во время которого Селим крепче обнял жену, испытав то, как его всего переполнило искренним презрением с беспощадной яростью на покойного брата, из-за чего его сердце учащённо забилось в мускулистой мужественной груди, а сам он весь поёжился, но, постепенно собравшись с мыслями и успокоившись, ласково погладил возлюбленную по бархатистым бледным щекам для того, чтобы и она постепенно успокоилась, перестав дрожать так, словно осина на сильном ледяном ветру. --Нам это унижение уже больше не грозит, любовь моя! Успокойся.—чуть слышно попросил девушку Падишах, с огромной нежностью покрывая лёгкими, словно пархание бабочки по цветку, поцелуями её бледное лицо, постепенно приближаясь к чувственным алым губам, завладев которыми, самозабвенно воссоединился с женой в долгом, неистовом поцелуе, которому, казалось так и не наступит конца, но всё-таки, паре пришлось нехотя отстраниться друг от друга и расстаться, договорившись утром вместе позавтракать. И вот, наконец-то, войдя в просторные покои, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о недавнем душевном разговоре с горячо любимой женой, юноша до сих пор никак не мог прийти в себя от понимания того, что Баязед вовремя умер, избавив его с милой Санавбер от морального и духовного унижения, а в светловолосой голове воображение рисовало жуткие картины, царящего жестокого изнасилования дражайшей Санавбер, проводимое Баязидом со стражниками, пользующегося тем, что его брат не может защитить жену из-за того, что прикован по руками и ногам цепями к холодной мраморной стене, из-за чего, единственное, что остаётся делать несчастному парню—слушать отчаянные крики жены и похотливый хоровой хохот с гневными ругательствами стражников вместе с Баязидом, жестоко избивающего несчастную юную девушку за неповиновение, что, подобно ушату ледяной воды вылилось на, стоявшего, в данную минуту, перед зеркалом роскошных покоев, юного Падишаха, окружённого четырьмя стражниками, облачившими его в светлую белоснежную пижаму свободного покроя и в безрукавный золотистый парчовый кафтан, что помогло ему постепенно очнуться от жутких мыслей, вернувшись в реальность, благодаря чему, он вздохнул с огромным облегчением и, взяв с, приподнесённого для него молчаливым слугой, серебряного подноса хрустальный кубок с шербетом из, освежающим мысли и успокаивающими душу, травами, медленно поднёс его к чувственным губам и, сделав один небольшой глоток, вернул кубок обратно на поднос, подав слугам повелительный знак о том, что они могут быть свободны. Те всё поняли и, почтительно откланявшись, разошлись, впуская в покои Баш Хасеки Санавбер Султан, уже успевшую переодеться в белоснежное парчовое платье с шифоновыми рукавами. --Простите великодушно свою, горячо любящую вас, супругу за то, что она, просто не в силах с вами расстаться ни на минуту!—доброжелательно ему улыбаясь, любезно проворковала юная девушка, замерев в почтительном поклоне, благодаря чему, Селим переполнился приятным душевным теплом, заставившим его, залиться румянцем смущения, а разгорячённое доброе справедливое сердце учащённо забиться в мужественной груди. --Санавбер!—восторженно выдохнул, засиявший доброжелательной улыбкой, парень и, медленно обернувшись, распростёр перед возлюбленной широкие объятия, в которые юная девушка, слегка приподнимая подол пышной парчовой юбки роскошного платья, подошла и, плавно опустившись перед мужем на одно колено, взяла в руки полы его парчового халата и поцеловала в знак искреннего почтения с приветствием, что позволило немного ошеломлённому Селиму заботливо поднять жену с колен и, бережно обнимая за тонкую, словно ствол молодой сосны, талию сильной рукой, медленно подвёл к своему широкому, уже расправленному слугами, ложу и, плавно сев вместе с ней на парчовое покрывало, принялся заворожённо всматриваться в её бездонные омуты, не произнося при этом, больше ни единого слова. --Я отдала слугам распоряжение о приготовлениях к нашему отъезду обратно в Стамбул, куда мы отбудем послезавтра утром, Повелитель.—известила дражайшего возлюбленного его Баш Хасеки, что оказалось одобрено его кивком головы, ведь Селим прекрасно понимал о том, что оставлять столицу без Правителя нельзя, да и его неразумный младший брат нуждается в скорейшем погребении, из-за чего печально вздохнул: --Да, любовь моя! Ты, абсолютно права во всём. Между ними вновь воцарилось длительное молчание, во время которого юная возлюбленная супружеская пара плавно и медленно воссоединилась друг с другом в долгом очень пламенном поцелуе, которому, казалось, не наступит конца никогда. Но, а утром, буквально сразу после утреннего намаза и завтрака двадцатиоднолетний Султан Селим вместе с, расположившимися напротив него, дражайшими сестрой Михримах Султан и единственной законной женой Санавбер Султан, наконец-то, отбыл в Стамбул в карете, окружённой со всех сторон надёжной вооружённой конной стражей, благо день для них всех выдался удачным. Погода стояла безоблачная. Ярко светило солнце, на которое молодая Султанская семья, не обращая никакого внимания, а всё из-за того, что между ними состоялся чрезвычайно серьёзный разговор, который начала Михримах Султан: --Как только прибудем в Топкапы, первое, что сделаем—сошлём оставшихся рабынь из гарема Шехзаде Баязида на рынок, либо выдадим замуж, но для начала, проверим на наличие, либо отсутствие беременности. Если такова возникнет, то отправим девушек на операцию плода извлечения. Даже Айшегуль Хатун не минует данной участи. Это привело к тому, что молодая Порфироносная чета между собой ошалело переглянулась, мысленно признаваясь себе в том, что, хотя им и кажется это жестоким, но против древних гаремных законов пойти не могли, из-за чего печально вздохнули. --Михримах, это, конечно, твоё дело, как Правительницы моего гарема, но меня беспокоит совсем другое, а именно подтверждение смерти моего несчастного брата Шехзаде Баязида. Вдруг, это окажется гнусной ложью, благодаря которой, мы сейчас едем в столицу для того, чтобы оказаться в его, умело приготовленной для меня с моей дражайшей Санавбер, смертельной ловушке.—измождённо вздыхая, поделился со старшей сестрой душевными переживаниями молодой светловолосый Султан, чем заставил мудрую Михримах Султан погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, мысленно признаваясь себе в том, что Повелитель беспокоится не зря, ведь такая опасность, вполне себе имеет место быть, благодаря чему, она понимающе вздохнула, нарушая их и без того мрачное молчание, мудро рассудила: --Это, конечно, вполне возможно, Селим, поэтому, для полного успокоения в душе, ты отправишься в дворцовый морг, где ты лично, увидишь тело нашего общего несчастного, но очень неразумного брата.—заставив молодого мужчину потрясённо переглянуться с дражайшей возлюбленной, которая оказалась на столько сильно напугана, что даже побледнела, не зная того, что и сказать, зато её выразительные голубые глаза заблестели от горьких слёз, готовых в любую минуту, скатиться по бархатистым бледным щекам тонкими прозрачными солёными ручьями. Это не укрылось от внимания венценосных брата с сестрой, понимающе переглянувшихся между собой и тяжело вздохнувших, мысленно пытаясь подобрать подходящие слова для того, чтобы, хоть немного утешить её, что сделал незамедлительно юный Падишах, отбросив мгновенно все сомнения и страхи душевные: --Санавбер, не переживай. Шехзаде Баязид действительно мёртв. Искандер-бей, лично известил меня об этом утром перед нашим отъездом. Он лгать не станет.—и внимательно проследив за тем, как его дражайшая возлюбленная задумчиво принялась смотреть в окно на, пробегающие мимо, пейзажи, большей частью из которых составляли, в основном, леса, луга с полями, где пасся скот, деревни и озёра с реками, озаряемые золотым ослепительным блеском приятных тёплых солнечных лучей, отражающиеся в зеркале голубых глаз юной девушки, заключившей отрешённо и чуть слышно: --Никому доверять нельзя, Селим, даже собственным глазам!—что прозвучало с укором, благодаря чему, между ними всеми, вновь воцарилось ещё более мрачное молчание, во время которого Санавбер уже думала о печальной участи несчастной Айшегуль Хатун, которая, скорее всего уже поняла, либо узнала, что беременна, ведь это вышло бы, вполне себе ожидаемо, учитывая то, что фавориткой Шехзаде Баязида она являлась уже чуть больше месяца, хотя по большей части тайно. Дворец Топкапы. Так и получилось. Чутьё не подвело юную главную Хасеки Санавбер, ведь Айшегуль Хатун, действительно оказалась, к своему несчастью, беременна от покойного Шехзаде Баязида, вернее это случилось при странных обстоятельствах, а именно, ещё с прошлого вечера она почувствовала себя очень плохо. Её мучила невыносимая слабость вместе с дикой сонливостью, а с первыми солнечными лучами юная девушка проснулась от приступа тошноты, с которой не могла бороться и, убежав в дворцовую уборную, дала ей волю, во время чего несчастную Айшегуль выворачивало так нещадно, что она вышла из неё вся бледная и измождённая и, приведя себя в благопристойный вид, умывшись в хамаме приятной прохладной водой и, словно на ватных ногах, не говоря уже о том, что, шатаясь, как пьяная и придерживаясь рукой за мраморную стену, сама не заметила того, как доковыляла до главной кухни, где кизляр-ага Сюмбюль за что-то отчитывал поваров, обратилась к одному из них, вероятно самому главному и пузатому: --Шекер, ага, пожалуйста приготовь мятную, либо лимонную настойку.—чем привлекла к себе внимание кизляра-аги, встревоженно уставившегося на несчастную фаворитку, казнённого три дня тому назад, Шехзаде Баязида и обеспокоенно спросил: --Что это с тобой, Хатун? У тебя, просто ужасно плачевный вид. Уж, ни заболела, не приведи Аллах?—в то время, пока кто-то из помощников Шекера-аги незамедлительно приступил к изготовлению мятно-лимонного шербета, приведя это к тому, что юная наложница, вновь измождённо вздохнула: --Ой, Сюмбюль-ага, да не пойму я что-то. Меня всё утро мутит…—и не договорив, не смогла больше бороться с, одолевающей её всю, невыносимой слабостью и, слегка пошатнувшись, рухнула к главному гаремному евнуху на руки, как скошенная серпом жнива, чем вызвала у того ещё большее негодование, заставив, мгновенно переглянуться с главным поваром, который лишь растерянно пожал плечами, не зная, что и сказать другу, который, вновь тяжело вздохнул: --Вот же наказание!—и, крайне бережно подхватив девушку на руки, быстро покинул дворцовую кухню, предварительно ногой распахнув арочную дубовую дверь, и отправился в лазарет для того, чтобы главная акушерка смогла внимательно осмотреть Айшегуль Хатун и выяснить причину её дурного самочувствия, хотя кизляр-ага Сюмбюль, к своему страху и несчастью наложницы, догадывался о том, что с ней происходит, благодаря чему его сердце сжалось от искренней жалости к ней, ведь теперь бедняжку ничего не спасёт от операции по насильственному извлечению ребёнка из стройного, как ствол молодой сосны, тела его матери. И вот они уже находились в просторном помещении дворцового госпиталя, где главная акушерка внимательно осматривала и приводила в чувства дражайшую фаворитку покойного Шехзаде Баязида, из-за чего её морщинистое лицо с каждой минутой становилось всё смурнее и смурнее с каждой минутой, что вводило, стоявшего немного поодаль от них, кизляра-агу Сюмбюля в ещё большее беспокойство, вызывая в нём лёгкое раздражение. --Ну, что с ней, Хатун? Говори уже, а то я тут с вами с ума скоро сойду!—не выдержав длительности ожидания, раздражительно спросил он у акушерки, завершившей внимательный осмотр несчастной рабыни и с печальным вздохом объявившей главному аге сразу после того, как подошла к нему с почтительным поклоном: --Девушка полностью здорова. Причин для беспокойства нет, но… Она не договорила из-за того, что даже не знала, как и сказать о наличии, обнаруженной ею, беременности у Айшегуль Хатун, из-за чего, вновь печально вздохнула, чем напрягла главного евнуха ещё сильнее, заставив, начать нервничать. --Что ты у неё нашла?—всё с тем же раздражением, вновь спросил у акушерки Сюмбюль-ага, смотря на полноватую женщину испытывающим пристальным взглядом выразительных карих глаз, что заставило собеседницу тяжело вздохнуть и, ничего не скрывая, доложить: --Фаворитка покойного Шехзаде Баязида беременна. Между ними воцарилось длительное очень мрачное молчание, во время которого оба с искренним сочувствием принялись смотреть на несчастную наложницу, которая уже постепенно пришла в себя, но по-прежнему ничего не понимая того, что с ней, вдруг, такое происходит сегодня, сидела на узкой одноместной кушетке и приводила в благопристойный вид простенькое шёлковое сиреневое платье, погружённая в глубокую задумчивость. --Дай ей лекарство провоцирующее выкидыш, чтобы она избавилась от ребёнка ещё до возвращения во дворец Повелителя с семейством этим вечером. Лучше пусть всё произойдёт в тайне от них, так мы хоть спасём несчастную девушку от ссылки на рынок, либо во дворец слёз!—собравшись, наконец, с мыслями и не терпя никаких возражений, хладнокровно распорядился кизляр-ага, заставив акушерку, понимающе тяжело вздохнуть и, поняв, что это самое лучшее решение, подошла к шкафчику с лекарствами и многочисленными целительными зельями, молчаливо покопалась в них и, найдя, наконец, необходимое, налила нужную дозу в медный кубок и, подав его изумлённой наложнице, приказала: --Выпей! Это исцелит тебя. Ничего не понимающая юная девушка, хотя её по-прежнему мучили масса вопросов, на которые никак не могла найти ответы, измождённо вздохнула: --Хорошо, Хатун!—покорно взяла из рук акушерки, протянутый ей кубок с каким-то, как она думала, лекарством и, робко поднеся его к чувственным алым губам, выпила всё без остатка и вернула кубок обратно под одобрительный кивок пожилой женщины, погрузившись в ожидание момента улучшения её самочувствия, но вместо него, несчастную девушку скрутило от невыносимой боли внизу живота, благодаря которой она, вновь потеряла сознание под пристальным вниманием акушерки с помощницами, вновь занявшимися ею, для чего им потребовалось достаточно времени вместе с терпением кизляра-аги, решившим, оставить наложницу на попечении акушерок, а сам вернулся к делам гарема, готовя его к возвращению венценосной семьи. А между тем над столицей Османской Империи Стамбулом плавно сгустились сумерки и стало совсем темно. Слуги дворца Топкапы во всех просторных помещениях зажгли настенные факелы и канделябры, что сделало его намного уютнее, благодаря чему вся дворцовая челядь, завершив все свои повседневные дела готовилась к вечернему намазу и ужину. Именно, в эту самую минуту, в него и прибыла молодая султанская семья, сопровождаемая преданными слугами, возглавляемыми хранителем главных покоев, Искандером-беем, готовым в любой момент сопроводить молодого Падишаха в морг, куда тот, пока не торопился отправиться, из-за чего внезапно остановился вместе с дражайшей возлюбленной и, одарив её ласковым взглядом, заботливо проговорил: --Ты, наверное, желаешь пойти в хаммам для того, чтобы немного отдохнуть с дальней дороги? Не буду тебя задерживать. Лучше пойду и лично удостоверюсь в том, что Баязид нам больше ничем не угрожает. Жди меня в хаммаме, Санавбер. Я скоро присоединюсь к тебе.—и, с огромной нежностью погладив возлюбленную по румяным бархатистым щекам, отправился вместе с телохранителем-наставником в дворцовый морг, провожаемый заворожённым, полным огромного обожания, бирюзовым взглядом юной супруги, почувствовавшей себя немного скованно от его, переполненных обжигающей её, головокружительной страстью слов, заставивших Султаншу затрепетать от, испытываемых ею, пламенных порочных чувств, благодаря которым разгорячённое сердце бешено забилось в упругой соблазнительной груди, а очаровательное лицо запылало румянцем смущения с неловкостью. --Как прикажете, Повелитель!—чуть слышно выдохнула главная Хасеки, постепенно собравшись с мыслями и почтительно поклонилась, но уже ему уходящему, вернее сказать, уже успевшему скрыться у неё из виду, оставляя дражайшую возлюбленную в гордом одиночестве стоять посреди просторного мраморного коридора, залитого лёгким медным мерцанием, исходящим от горящего пламени в чугунных настенных факелах, погружённую в глубокую мрачную задумчивость, из которой главную Хасеки вывела, вышедшая к ней на встречу чем-то очень сильно озадаченная ункяр-калфа Нигяр. Она, мягко и крайне бесшумно приблизившись к юной госпоже, поприветствовала её грациозным почтительным поклоном, с доброжелательной улыбкой произнеся лишь одно: --С возвращением во дворец Топкапы, Султанша. Юная Хасеки ответила ункяр-калфе взаимной доброжелательностью и лишь только после этого принялась приглушённым тоном беседовать с ней о том, всё ли хорошо во дворце, откуда и узнала о внезапном недомогании Айшегуль Хатун, которая, в данную минуту, находится под заботливым присмотром главной акушерки с молодыми помощницами, заверившей их всех о том, что с наложницей ничего опасного нет. Вероятно, бедняжка чрезмерно изпереживалась за покойного Шехзаде Баязида, которого трепетно любила и боготворила, вызвав в главной Хасеки понимающий печальный вздох: --Дай, Аллах, ей сил для исцеления! Время лечит любые раны, даже душевные.—с которым она, не говоря больше ни единого слова, отправилась в хаммам, предназначенный для представителей султанской семьи, провожаемая одобрительным кивком темноволосой головы мудрой ункяр-калфы. Что совсем нельзя было сказать о, находящейся всё это время в мрачном молчании рядом с невесткой, Михримах Султан, которая почувствовала неладное во внезапной болезни, случившейся с Айшегуль Хатун, у которой всегда был крепкий организм, благодаря чему в светлой голове Султанши солнца и луны закралось подозрение о том, что возможно девчонка беременна, а акушерка вместе с кизляром-агой из искренней жалости к ней пытаются это отчаянно скрыть от султанской семьи. Только она не так проста, как они все думают. Сейчас Михримах Султан им всем устроит такую взбучку, что заговорщикам мало не покажется, от воинственных мыслей о чём, она сдержано вздохнула и направилась в дворцовый лазарет, но, не доходя до него немного, застала у самого его выхода, о чём-то тихо беседующих друг с другом, главную лекаршу, которая давала очаровательной юной черноволосой пациентке, каковой являлась, уже чувствовавшая себя гораздо лучше, Айшегуль Хатун какие-то рекомендации, что девушка внимательно выслушивала и понимающе кивала. --Да, Хатун, я всё поняла. Можете не волноваться.—заверила она акушерку, отдавшую очаровательной юной пациентке молчаливое позволение на возвращение в гарем, куда та и отправилась незамедлительно, но, не пройдя и нескольких шагов, оказалась остановленна, стремительно подошедшей к ней, Михримах Султан, которая обличительно принялась смотреть на бывшую фаворитку покойного младшего брата, от чего Айшегуль Хатун почувствовала себя крайне скованно и неуютно, но не смотря на это, судорожно сглотнула и почтительно поклонилась. --Может быть это даже к лучшему, что у тебя произошёл выкидыш, но не думай о том, что он спасёт тебя от ссылки на невольничий рынок, где тебя продадут в один из портовых борделей, Хатун. Завтра же утром тебя не будет здесь во дворце.—с хладнокровным равнодушием произнесла Султанша солнца и луны, но, внимательно проследив за тем, как наложница внезапно побледнела, но понимая одно, что, если она сейчас что-либо не предпримет для своего спасения, то завтра она станет одной из бардельных несчастных рабынь, благодаря чему, мгновенно рухнула к ногам мудрой госпожи и слёзно принялась умолять её о пощаде, обещая, что никогда не вспомнит о несчастном Шехзаде и ни в коем случае не станет докучать разговорами о нём султанской чете, которым даже мстить не будет, Михримах вновь сдержано вздохнула и, не на долго призадумавшись, загадочно заулыбалась и, наконец, уступчиво заключила.—Хорошо, Айшегуль, ты остаёшься во дворце, но в качестве простой кухонной рабыни, да и то лишь до тех пор, пока тебе не подберут подходящего жениха, но не надейся на то, что он будет молод и хорош собой. --Благодарю вас за милость, госпожа!—с неистовым жаром выдохнула юная девушка, пламенно поцеловав полы роскошного одеяния Султанши солнца и луны, которая, не произнося больше ни единого слова, с царственной грацией продолжила путь до своих покоев, а именно в покои Валиде Султан, оставляя ошеломлённую рабыню в гордом одиночестве, стоять на коленях посреди просторного коридора, погружённую в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей сейчас быть, хотя и прекрасно понимала, что заступиться за неё может лишь одна главная Хасеки Санавбер Султан и Султан Селим хан, к которым она и решила пойти рано утром, хотя и понимала, что за этот решительный шаг Михримах Султан ей ещё жестоко отомстит, но отважной и выбравшей для себя преданную службу у главной Хасеки, Айшегуль Хатун было уже всё равно. Но, а, что же касается очаровательной главной Хасеки Санавбер Султан, то она, спустя буквально несколько мгновений, уже нежилась в мраморной ванне с приятно тёплой водой в просторном помещении дворцового хаммама, не обращая никакого внимания на, окутавшее её лёгкое медное мерцание, исходящее от горящих в золотых, расставленных всюду слугами, канделябрах, свечей, а всё из-за того, что была глубоко погружена в мрачную задумчивость о своей несчастной подруге-шпионке Айшегуль, посмевшей, не кстати, влюбиться в их общего врага Шехзаде Баязида, раз даже заболела от горя и тоски по нему. Вот только, а вдруг Айшегуль не только больна, но ещё и беременна, что вполне себе, оказалось бы вероятно, учитывая то, что парочка делила ложе на протяжении всего этого последнего месяца?! «Вот же, глупая рабыня! Зачем ей эта никому не нужная головная боль?!»--пронеслось в златокудрой голове Султанши, горько ухмыльнувшейся, хотя и прекрасно понимающей бывшую служанку, не говоря уже о том, что искренне и чисто по-женски ей сочувствуя, ведь юная главная Хасеки всем сердцем с душой люто ненавидела своего шурина за то, с какой беспощадной жестокостью он обошёлся с Селимом, но не его гарем, благодаря чему, вновь тяжело вздохнула и отчаянно попробовала расслабиться, вернее даже уже начала дремать, как, в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились тяжёлые деревянные створки широкой арочной двери, и в просторное помещение с арками и с колоннами мягкой уверенной походкой вошёл Султан Селим, успевший облачиться в светлую шёлковую полупрозрачную рубаху свободного покроя и синие шаровары, до сих пор в хрупкой душе не в силах поверить в то, что его младший брат всё-таки мёртв, хотя и час тому назад лично убедившийся в этом, благодаря чему его, истерзанное невыносимыми душевными и физическими страданиями, разгорячённое доброе сердце до сих пор билось в мужественной мускулистой груди, как сумасшедшее, а из ясных серо-голубых глаз по румяным щекам текли горькие слёзы, вызванные тягостным напряжением всех этих последних нескольких дней, навалившимся на бедняку, словно неподъёмному булыжнику, разрушившимся в один миг, заставляя парня, учащённо дышать и жадно глотать ртом воздух, которого ему не хватало в данную минуту, благодаря чему, Селим, пока не замечая дражайшую возлюбленную, облокотился сильными руками о мраморную чашу восьмиугольной ванны, где находилась Санавбер, уже успевшая вовремя опомниться и, заметив, что с её любимым мужчиной творится что-то странное, незамедлительно приблизилась к нему и, заботливо обвив мужественную шею изящными руками, принялась с неистовым жаром целовать ему бледное лицо и тёплые мягкие губы, ласково приговаривая лишь одно: --Всё хорошо, любовь моя! Нам больше никто и ничто не будет угрожать. Всё прошло. Успокойся. Я рядом с тобой. Так будет всегда, пока мы живы, да и никакая смерть нас не разлучит. Слышишь, Селим! Юноша, вновь измождённо вздохнул: --Да, милая моя Санавбер! Слышу!—и, инстинктивно обняв стройный стан возлюбленной, отдался на волю их пламенным чувствам, совершенно не заметив того, как оказался в приятной тёплой воде, куда его затянула дражайшая возлюбленная, с неистовым головокружительным пылом ласкающая, что помогло парню постепенно полностью расслабиться и окончательно забыться под умелыми заботливыми руками единственной возлюбленной, продолжающей утешать его и шептать о том, что они едины и их никто не посмеет разлучить, не говоря уже о том, что причинить новую боль, во что верилось, конечно с большим трудом. --Знаешь, милая моя Санавбер, войдя в морг и увидев моего несчастного младшего брата, лежащим в ледяной ванне, я едва не лишился чувств, а сердце моё сдавила такая невыносимая боль, что я чуть не умер сам, из-за чего из последних сил и уже теряя сознание, приказал стражникам похоронить Баязида в мавзолее моего среднего брата Шехзаде Мехмета незамедлительно, не откладывая на утро!—печально вздыхая, поделился с дражайшей возлюбленной юный Падишах в тот момент, когда они уже находились в просторных светлых покоях главной Хасеки Санавбер Султан, удобно лёжа на мягких подушках с парчовой наволочкой и перине, скрываемой под шёлковой золотистой простынёй и тёплым одеялом, крепко прижавшись друг к другу и обнявшись. Молодой человек хорошо ощущал то, с какой искренней нежностью любимая поглаживает его по румяным щекам, самозабвенно утопая в ласковой бездне его серо-голубых глаз, омрачённых глубокой задумчивостью, и внимательно слушает душевный, но при этом, переполненный невыносимого душевного переживания, рассказ. --Может, так даже лучше будет для всех нас и моего шурина, что он будет похоронен тайно и без лишней толпы!—печально вздыхая, поддержала возлюбленного Санавбер, слегка приподнявшись и удобно сев на их общей постели, не обращая никакого внимания на, уже догоревшие и потухшие в золотых канделябрах, свечи, благодаря чему в просторной комнате стало совсем темно, а всё из-за того, что мрачные мысли юной Султанши, вновь перенесли её к несчастной Айшегуль Хатун, печальная судьба которой не давала главной Хасеки никакого покоя, что ни укрылось от внимания Султана Селима, понимающе тяжело вздохнувшего и, случайно догадавшись о причине внезапной грусти, возникшей в голубых глазах любимой женщины, мудро заключившего: --Тебе всё никак не даёт душевного покоя дальнейшая печальная судьба Айшегуль Хатун, душа моя?! Можешь перестать печалиться, ибо я позволяю тебе взять её в услужение и под защиту, ведь мне, тоже не по душе то, что её собираются утром продать в портовый бардель, как и многих фавориток Баязида, которых он приглашал к себе на хальвет, пока был жив. Я вступаюсь за Айшегуль в награду за её бескорыстную преданность нам с тобой, а то, что она полюбила его, так ведь сердцу не прикажешь, кого любить, а кого нет.—и, не желая больше продолжать весь этот их, крайне печальный душевный разговор, заставляющий возлюбленную пару, вновь и вновь измождённо вздыхать и грустить, решительно уложил немного ошеломлённую и разрумяненную от бурных порочных чувств, любимую обратно на мягкие подушки и, нависнув над ней, словно несокрушимая скала, воссоединился с ней в долгом очень пламенной поцелуе, перед чем она не смогла устоять и, полностью отдавшись их взаимным жарким головокружительным ласкам, забыла обо всём на свете. Только рано утром, когда возлюбленная юная правящая чета уже крепко спала, прижавшись друг к другу и обнявшись, не зависимо от того, что на ясном небосклоне уже взошло солнце, осветив всё вокруг яркими золотисто-медными лучами, согревающими их приятным теплом, что заставило пару инстинктивно морщиться, к широкой арочной двери решительно подошла Айшегуль Хатун и собралась уже было войти вовнутрь, как путь туда ей преградили евнухи-стражники, облачённые в красное форменное одеяние. --Главная Хасеки не сможет тебя принять, Хатун! Она отдыхает в обществе Повелителя. Они ещё спят! Приди позже!—с хладнокровным безразличием распорядился один из них, не учтя одного, что его слова оказались хорошо услышаны, уже проснувшимися венценосными возлюбленными, ещё самозабвенно нежащимися в заботливых объятиях друг друга, но уже испытывающими крайнее недовольство на то, что их кто-то из гаремных рабынь посмел разбудить в такую рань. --О, милостивейший Аллах! Кого там принесло чуть свет?! Почему людям не спиттся?!—с нескрываемым раздражением и единогласно спросили друг у друга Селим с Санавбер, невольно приведя это к тому, что звонко рассмеялись, но, понимая о том, что незванный ранний посетитель так и не уйдёт, не добившись встречи с ними, измождённо вздохнули и крайне нехотя отстранились, что позволило молодому Повелителю накинуть на шёлковую тёмно-зелёную с жёлто-коричневатым оттенком пижаму парчовый безрукавный халат и, выбравшись из постели, хорошо ощущая на себе, прикованный к нему, взгляд огромного обожания милой Санавбер, продолжающей недовольно надувать чувственные, взывающие к бесконечным головокружительным поцелуям, губки, чем заставила Селима инстинктивно обернуться к ней и добродушно просмеяться: --Не злись, любимая, я скоро к тебе вернусь! И лишь только после этого, юный падишах решительно подошёл к двери и, взявшись сильными руками за золотые ручки, надавил на них и, когда створки, наконец, крайне бесшумно распахнулись, он уверенной мягкой походкой вышел из роскошных покоев горячо любимой жены в мраморный, залитый яркими солнечными золотисто-медными лучами, гаремный коридор, где его уже замерев в почтительном приветственном поклоне, смиренно ждала Айшегуль Хатун, не смея, поднять на Падишаха светлых глаз, но, выдохнув лишь одно: --Я искренне желаю Вам самого доброго дня, Повелитель!—что вызвало в парне взаимную добродушную улыбку, во время чего от его внимательного пристального взгляда ни укрылось то, что под маской искренней доброжелательности девушка тщательно скрывает, постепенно нарастающую в её хрупкой душе невыносимую панику, из-за чего, вновь приветливо ей улыбнулся и успокоил: --Возвращайся в общую комнату и ничего не бойся, Хатун. Ты остаёшься в моём гареме, а значит и в этом дворце, но в качестве верной служанки-няни моим с Санавбер Султан детям. Такова наша с ней тебе награда за преданность.—и, не говоря больше ни единого слова, вернулся в покои к возлюбленной, провожаемый благодарственным поклоном Айшегуль Хатун из ясных серых глаз которой, вновь брызнули слёзы, но, в этот раз, вовсе не горя, а искреннего счастья, с которыми она, простояв так пару-тройку минут смотря ему вслед, наконец, с плавной грациозностью развернулась и вернулась в десткие покои к малышам Султанской четы, которая уже, вновь забылась крепким сном.