Созвездие Зверя

Ремус возмущённо сопел, в жалкой попытке унять загнанное дыхание. Его достало. Все, блядь, достало. Настолько, что при всем том скопище людей внизу, он один-одинёшенек заперся в небольшой пустой комнатке наверху. И какой черт его за ногу дернул, что он пошел именно сюда, а не напрямую к выходу? Проблем было бы меньше, меньше головняков, меньше боли, которая поселилась где-то в сердце и донимала его весь вечер своими идиотскими приступами ревности. Он вообще не должен ревновать, не его это. Он не имеет на это ни малейшего права - претендовать на что-то, что так блядски близко и пиздецки далеко одновременно. Не имеет ебаного права сидеть здесь, обхватив ноги руками, и надеяться, что "кто-то" там внизу сейчас тоже думает о нем. Этого "кого-то" бы побесить, вывести на чёртовы эмоции, чтобы разорался, как обезумевший, чтобы руки расквасил о стены, чтобы его обычно ровный голос стал похож на скрежет железа. Он глянул на бутылку пива, которую предусмотрительно прихватил с собой. Не водка, конечно, но тоже сойдет. Надо же быть таким припизднутым, чтобы размечтаться, подумать только, о нормальных отношениях с Сириусом Блэком! Надо же быть таким, блядь, уебком! Да легче многотонный поезд сдвинуть с места своими силами, без палочки и прочего магического дерьма, чем быть рядом с ним. Легче сразу приказать глупому сердцу не пропускать удары, как только взгляд встречается с его глазами. Легче потопить в себе все эти начинающиеся «ты мне нравишься» и послать их на хуй, скидывая в канаву, полную разлагающихся чувств. Харкнуть в них и уйти куда подальше. Легче сразу от всего отказаться, чем страдать через год-другой, лёжа на койке, задыхаясь от простреливающей боли в грудной клетке. Когда он будет задушено кричать в подушку. Когда все станет безвозвратно хуево. Когда все рассыпется на квинтиллион мелких кусочков, которые не собрать руками — поранишься. Когда они уже не смогут быть вместе из-за того, что этот "кто-то" сраный блядун. И Ремус уверен, так и будет. Нет иного варианта, выхода нет. Ничего нет, кроме давящего сомнения и никчёмной надежды на лучший исход. Лучше не будет. Будь надежда более-менее осязаемой, он бы заехал ей по дых, лишая возможности вдохнуть хоть толи́ку кислорода. Растоптал бы ее, как несколько минут назад растоптали его — и в ту же канаву, все по накатанной. Таким сладким чувствам, как надежда рядом с ним не место. Вообще никому не место, если это не долбаный Сириус Блэк. Но жизнь та ещё сука. Нахуй все. Сегодня он остаётся один. Просидит тут до самого рассвета, а потом незаметно свалит, перешагивая через надравшиеся до беспамятства тела. Может и сам налакается и вырубится от бессилия. Он вытер пот, выступивший на висках, и потянулся за пивом. Жаль, взял лишь одно. Ему бы и десяти сейчас было мало. Захмелевший взгляд равнодушно блуждал по комнате, выискивая хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Трещины на стенах. Уродливый фасад хижины, проглядывающийся сквозь неровности потолка. Ублюдский рисунок на стене, изображающий ИХ. И когда только этот засранец успел? Псина, воющая на луну, и несколько скупых звёзд точками поставленные чёрным карандашом мозолит глаз похлеще, чем руки Кэти, обвивающие шею Сириуса. Он проглотил хмельное и неровной походкой потащился к этим каракулям. Как курица лапой, ей богу. Хоть бы на курсы сходил, прежде чем браться за такое дело. Люпин безжалостно залил пенящимся ячменным стену. Хотелось ещё и бутылку о нее разбить, да разве он решится на это? Пожалуй, что нет. Шума много, народ ещё сбежится. Нахуй ему не сдалось чужое внимание. Мазнув ботинком по темному пятну, он вернулся на прежнее место в середину комнаты. Сидел тут, как сумасшедший в одиночной камере. Не Джеймсу нужно было одеться в обитателя психиатрической больницы, а ему. Он вздрагивал от каждого громкого отголоска фильма. Там верещала девица, словно бы ей брюхо вспороли зубчатым ножом. А он продолжал сверлить взглядом проступающий сквозь пятно рисунок, который так и не смог стереть. Даже когда скрипнули ступени, заскрежетали несмазанные петли двери, он не обернулся. — Я знал, что найду тебя здесь, — улыбнулся Блэк, расставляя руки в попытке пройти по прямой и не свалиться. В конце концов, он не настолько сильно надрался, чтобы пропахать носом деревянные половицы. — Даже спрашивать не буду откуда. — Лунатик устало вздохнул. Он распрямил ноги и опёрся руками о неожиданно чистый пол. Посмотрел вверх, словно пытался увидеть сверкающие на ночном небе далекие звёзды через хлипкую крышу хижины. И через нее вполне возможно было разглядеть их ещё пару дней назад, до того, как Хвост не взялся за ремонт. Он знатно расстарался, готовясь к вечеринке. Залатал крышу, выгреб весь мусор, замазал однотонной серой краской следы от когтей оборотня, которые обычно встречались лишь внизу, на первом этаже. Притащил странный оранжевый диван не пойми откуда и большой обеденный стол с резными ножками, под одну из которых пришлось подложить толстую книгу, чтобы он не расшатывался. Прикрепил к потолку навесные фигурки забавных, ничуть не страшных приведений и танцующих скелетов. Даже тыквы — и те расставил у крыльца со скрипящими ступенями. Он сумел вдохнуть в это мертвое место жизнь и теперь Ремусу не казалось, что покосившийся дом создан лишь для нечеловеческой боли. Тут стало уютно, исчезла пыль, копившаяся на шкафах месяцами, подоконники оказались вовсе не грязно-серого, а приятного бежевого цвета. Он словно бы оказался в совершенно другой хижине. — Почему ты вдруг ушел? Там довольно весело. — Сириус приблизился к Люпину, вставая за его спиной и немного наклонился, передавая ему банку пива. — Прихватил для тебя. Без извинений, без прелюдий, вот так врываться, словно бы ни черта не произошло. Словно бы не он недавно самостоятельно обнял девчонку, а сейчас стоит позади Люпина, вплотную, будто срастись с ним собирается. Все нутро разрывает от этой близости. Его нужно прогнать, сказать что-то настолько обидное, чтобы он сам послал его на хуй и пулей вылетел из комнаты. Чтобы не смел смотреть на него таким пронзительно добрым взглядом, который щекоткой отдавался в животе. — Ты такой заботливый, смотри, как бы у меня от этого ебало не треснуло, — съязвил Лунатик, выхватывая холодную жестяную банку. Электрический раскат кольнул кончики пальцев, которыми он только что задел его руку. И лишь от этого он уже готов простить его. За то, что пришел. За то, что принес. За то, что он чертов Сириус Блэк. Впору было обижаться на самого себя. На свою до усрачки добрую натуру. На алкогольный дурман, заставляющий его кидаться из крайности в крайность: от обиды до благодарности, от "нравится" до "ненавижу". И обратно. По кругу. Всегда. Блэк немного пошатнулся, машинально цепляясь за его плечи. Всё-таки он был пьян чуть сильнее, чем предполагал. Мрачный взгляд Рема согревал почище водки с клюквой. Как ещё можно было объяснить то, что ему во мгновение стало нестерпимо жарко? Его волосы почти касались лица оборотня, пока тот сердито наблюдал за нетрезвым другом. Даже в перевернутом для взгляда виде, он оставался таким же восхитительно красивым. Люпин сломался. Окончательно, блядь, и бесповоротно. Одновременно хочется диаметрально противоположных вещей. Прогнать. Рвать связки в крике. Упиваться одиночеством. Молить остаться. Дотронуться. — Так и будешь стоять? — чуть севшим от напряжения голосом спросил Люпин, отмечая, что те звёзды о которых он только что думал, ни в какое сравнение не идут с глазами Блэка. Радужка словно была соткана из туманной мглы. Про такие говорят, что в них можно утонуть. Что ж, он готов был утопиться хоть сейчас, будь у него такая возможность. У него в башке одна каша. Действия расходятся с мыслями. Всё вокруг безликое и серое, когда на горизонте мельтешит его высокая фигура. А ее словно специально подсвечивают неоном, выделяя для верности, чтобы Ремус заметил, запомнил, зафиксировал где-то на подкорке. — Нет, я лишь немного… — он склонился, устраивая холодные пальцы на нижней челюсти, заставляя Ремуса ещё сильнее откинуть голову назад. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты чертовски горячий? — прошептал Сириус еле касаясь его губ. Люпина натурально повело. Без шансов. Без права на отказ. Он застыл соляным столбом, не в силах даже пощечину мерзавцу влепить, заорать, чтобы тот помыл свои грязные руки, которыми лапал Кэти. Проспиртовал их к чертовой матери до побелевшей кожи, до жжения. Чтобы катился к черту и не возвращался, пока не научится верности. Сириус мог видеть, как резко вздымается грудная клетка Рема, как бешено пульсирует яремная вена на абсолютно открытой шее, как дёрнулся его кадык, когда он нервно сглатывал слюну, а капелька пота срывается вниз, скрываясь за линией ключиц. На этой шее хотелось оставить бурый засос, чтобы ни одна сука даже смотреть не смела в его сторону. Оставить на нем свою метку, вылизать каждый сантиметр медленно и мучительно для самого себя. Он видел, что Лунатик злится. Пожалуй, это даже заводит. Мчаться на полной скорости на красный куда интереснее. — К примеру, когда у меня была лихорадка? — его голос сделался похожим на скрежет наждачной бумаги, дыхание отдавало дурманящим хмелем, который так и подмывало вдохнуть поглубже. Сопротивление бесполезно. Ремус поднял белый флаг. Он сдался. Проиграл в который, блядь, раз. — К примеру, — Сириус обвел языком кромку его зубов, избегая прикосновений к слизистой, заводя себя пуще прежнего, — каждый чертов раз, стоит тебе только появиться в комнате. — он сдавленно охнул, как только язык Ремуса мокро прошёлся по его собственному. — Даже когда на улице валит снег, а температура давно ниже нуля, ты блядски горячий. Блэк заткнул его, прежде чем Люпин успел ответить, невнятно мыча ему в рот. Ему точно не показалось, это был самый порочный звук из всех, что приходилось слышать. Пульс перевалил за сотню, а то и за все двести, бухая в висках. Мать не сумела убить его, зато Ремус имел все шансы, заставляя Сириуса испытывать ужасную аритмию. Слегка шероховатый язык нетерпеливо вылизывал основание нёба, ровные скользкие от обилия слюны зубы, переплетался с чужим. Он словно бы выпивал Лунатика, не упуская ни капли. Ремус осатанело кусал его, сминал губы, сильнее, чем давал кулаком под дых, в яростной попытке протолкнуть язык глубже. Больно бился зубами о его собственные, угрожающе рычал, словно бы действительно собирался загрызть. Даже с закрытыми глазами он мог понять, что на лбу Лунатика вздулась вена. От злости. От решимости. От черт знает чего ещё. Губы ссаднило от укусов, выбивая из головы последние мозги. Он отчаянно сдерживал задушенный стон, рвущийся наружу. Так вот, что означало выражение до звёздочек в глазах, теперь он понял. Теперь прочувствовал гнев Люпина, осознал, что он так долго держал в себе, раз тот так пошло вылизывает его рот, клацает зубами, рвет нутро, убивает метким выстрелом в самое сердце этим откровенным безумием. Без малейшего намека на нежность или хотя бы снисхождение, с хлюпающим звуком, который пробирает от макушки до кончиков пальцев. Ремусу пиздец. Всей его жизни, всем планам, убеждениям, принципам - всему пиздец. Ширинка вздута, плотная ткань давит на член, упорно вжимая твердую донельзя плоть в живот. Там уже мокро. Жарко. Стыдно. Там тоже пиздец. Нужно остановиться. Отдышаться. Унять возбуждение. Получается лишь уцепиться за волосы Блэка мертвой хваткой. Хрипло застонать в жалкой попытке снова вцепиться в его губы передними зубами. Получается только промахнувшись, размашисто облизать его идеально выбритую щеку, оставляя на языке соленый привкус испарины пота. Блэку не нужно много времени, чтобы сжать в кулаке горчичный свитер и с силой потянуть его вниз, утягивая туда же Ремуса, даже не заботясь, чтобы тот не приложился об пол черепом с глухим ударом. Не больше секунды на то, чтобы растянуться следом, ударяясь коленями и локтями, прижать его всем весом. Люпин звучно выругался, ему не нравилось терять контроль. Свитер задрался, оголяя спину, в которую уже засели несколько заноз. Кажется, он забыл, как дышать, хоть умел это с самого рождения. Забыл как думать. Как говорить, потому что из глотки вырывались лишь нечленораздельные хриплые звуки. Потому что казалось, что он расплавился, растекся по полу, как та лужа пива, которым он пытался стереть рисунок Блэка. Убрать его не получилось. Собрать себя тоже. Он распластался на шершавых досках, как шлюха, разводя ноги, чтобы член не взорвался от обжигающей пульсации. Он не понимал, чего хочется больше: удавиться от отчаяния или остаться в этом моменте навсегда, чувствуя, тяжесть Сириуса, его руки на обнажённом животе, слыша его рваное дыхание. Чувствуя его горячий язык, словно бы он только что глотнул кипятка. Вдыхать воздух с душком темного эля, что выдыхает Блэк прямо ему в глотку. Он дышал им. Цеплялся за него, царапая шею, сминал руками напряжённые перекатывающиеся от порывистых движений мышцы спины. Он почти вскрикнул, когда Сириус с чавкающим звуком оторвался от поцелуя, и его губы всосали незащищённую кожу на шее, опаляя ее. Забористо выругался, надраивая ту, словно бы Ремус оказался донельзя грязным, хотя душ принимал пару часов назад. Где-то на фоне орали испуганные фильмом девчонки. Где-то на фоне он сам себе говорил сорваться и убежать. Где-то на фоне башка гудела, как после недельного запоя. Где-то на фоне Сириус сипло говорил ему, что он приятный на вкус. Ремусу приходится закусить щеку, чтобы не принять его слова за чистую монету. — Не вздумай на меня обижаться. И вот так уходить. Даже не думай, что ты мне не нужен. Не смей убегать от меня, когда так нуждаюсь в тебе. — голос Сириуса словно бы переломали. Прошлись кирзовыми сапогами по тонкому льду, кроша его в неровные геометрические фигуры. Он как кость поперек горла, как лужа натекшая с одежды после ливня, как тот, кто был жизненно необходим. От него воротило. От него хотелось бежать. От него дурманом несло за милю. От него невозможно было скрыться даже через океан.  — Пошел бы лучше к Кэти. — он с надломом выплевывает слова, пропитанные яростью, — Я тебе нахуй не сдался. Ты не способен измениться. Неисправим. — Ты прав, я уже давно не гожусь на роль примерного мальчика, — Блэк выдыхает ему в надплечье, заставляя ненароком толкнуться ему в пах. Задохнуться от того, какой у этого выблядка внушительный стояк. Начисто забыть о том, что собирался сбросить его с себя и уйти. — На хуй Кэти. На хуй их всех. Как я вообще могу на кого-то смотреть, когда рядом ТЫ? На Люпина словно бы по неосторожности пролили гидроксид натрия. Его разъедает, он пузырится, трескается, разваливается. Но ему, блядь, никогда ещё не было так хорошо. Под кем-то. На ком-то. С кем-то. — Господи-Боже, скажи мне хоть что-нибудь! — Сириус чуть приподнялся, чтобы взглянуть на его раскрасневшееся лицо. На голове чёрте-что. Будто он не знал, что такое расческа. Или это от того, что Ремус тянул его за волосы, не отпуская от себя. — Иначе я просто… Рука Блэка давящим выверенным движением прошлась вниз по прессу, прямиком до ремня, который он расстегнул в одно движение, словно бы это было так легко. Туда где пульсирует. Туда, где адски ноет. — Хорошо! — слабо выдыхает Лунатик, еле успевая перехватить его кисть, в то время, как аккуратные пальцы оттянули резинку боксеров. Сириус застыл, будто повинуясь каждому слову. Прикажи Ремус ему сейчас же проваливать, он это сделает даже не подумав. Не хотелось его останавливать, не хотелось хватать пропахший перегаром воздух, как рыба выброшенная на берег. Было лишь желание вернуть руку на место, уложить ее на пах, порочно сжимая его пальцы своими на тягостно крепко стоящем члене. Люпин не такой. Он не станет. Ни за какие коврижки. Ни за что. Он подавил себя, проезжаясь по собственным неумолимым мыслям «вернуть все как было» каменным катком. — Что ты хочешь от меня слышать? — он устал. Так, что веки еле поднимались. Люпин откинул голову назад, вновь ударяясь о пол. Поебать. Пусть лучше болит, чем думает о стояке Сириуса. — Что ты больше не злишься. — он столкнулся с ним лбом, перемещая руки к волосам Ремуса. Оглаживая их. Вновь вдыхая убийственный запах. — Я больше не злюсь, — вторя ему повторил Люпин, подыхая от собственной слабости по имени Сириус Блэк.