Созвездие Зверя

Эта ночь совсем неправильная. И дом какой-то неправильный. А рядом с Джеймсом совсем неправильный Северус. Он не бунтует, не звереет, не щетинится, из рук его не вырывается. Будто и вовсе не замечает, что Поттер уже полчаса как крепко удерживает его в объятиях сидя на расшатанных дощечках пола. А ноги затекли, все тело ноет, но он не отпускает, только крепче жмёт к себе, только бы оживить. Потому что то, что рядом с ним трудно назвать живым. Потому что то, что рядом с ним почти не дышит. То, что рядом с ним не двигается и не рычит. То, что рядом с ним тяжёлое и ржавым железом отдает, а может и свинцом. Это совсем совсем-совсем не Северус. Это его неудачная имитация. Дохуя хуевая проекция. Дрянная фальшивка. Просто кто-то его подменил, когда Джеймс пил вторую чашку чая на кухне у Лин и доедал остатки пирога. Просто вот-вот откроется входная дверь дома под номером тринадцать и войдёт уже настоящий Снейп. Оскалится на Поттера изуверски, как умеет только он, обзовет его «ебнутым» и холодно, но уже так по-родному велит съебать с пола, ведь там сквозняк. Из окон-то дует, придурок, там рамы неплотные, там сквозь трещины ветер, их заделать надо, а Лось тут расселся и прохлаждается, когда дел ещё хуева куча. И он отчаянно кидает взгляд на дверь, а та закрыта. Не открывается. Не ломится в нее настоящий Снейп. Осознание колючими мурашками прокрадывается куда-то к брюху. Настоящий у него на руках. Настоящий истерзан. Настоящий час назад цеплялся за его руку, ладонь вжимал в свой лоб, кричал, выл от блядской безнадеги, безвольно оседал, когда гриффиндорец тащил его на себе в дом напротив. Подальше от ошарашенной Лин. Подальше от запаха пирога в перемешку с кислой рвотой, от омута ебаной памяти, где всё ещё были воспоминания круговоротом ху́евым: от ножа к таблеткам. От таблеток к ножу. Северуса уже не трясет, на руки Джеймса уже не капает горячим и тот размяк, развалился, прислонившись спиной к груди гриффиндорца. И судя по всему продолжал разваливаться не только снаружи, но и внутри. Джеймс почти слышит, как там надламывается, обрывается, обвисает мертвым. И хочется, так блядски хочется, чтобы Снейп сказал наконец, чтобы Поттер отъебался, отвял, руки свои буржуйские от него отцепил, не то слизеринец те переломает. Чтобы на ноги поднялся, отряхнулся от пыли привычным жестом и заявил, что это помешательство было временным. Что он уже в порядке. Уже живой. Только тогда Джеймс тоже будет в порядке. Только тогда сможет думать нормально, ответить ему так же колко сможет. Но тот не встаёт. Не говорит. А дышит ли вообще? Поттер расцепляет руки и мажет по едва тёплому телу, останавливая ладонь на груди. Там ещё бьётся. Там немного шевелится. Там меланхолия размером с бесконечный космос и звёзд там не видно, ни солнца, ни луны, ни пояса астероидов, ни даже блядских спутников. Там темень страшная. Там паршивая рвань. Это впервые, когда Северус доверяет себя Поттеру настолько. Настолько покорно. Настолько молча. Настолько тупо. И это реально, блядь, тупо, думать, что это так заебато, когда тебе не оказывают яростного сопротивления, дают коснуться, дают обнять, дают руку удерживать на груди сколько ему, Джеймсу, вздумается. Это впервые, когда Поттеру не нравится его касаться Без сопротивления нечестно. Без криков не по-слизерински. Без «иди ты на хуй, Поттер» невозможно. Хочется рявкнуть, чтобы собрался уже, тряпка! Хочется по щекам красным, солёным его отхуярить да так, чтобы отпечаток горячий оставить. — Северус! — отнимает руку от груди нехотя и потрясывает за непривычно расслабленные плечи. — Хоть слово мне скажи! — голос совсем иссохся да охрип, будто кричал на том пыльном красном ковре вовсе не Северус, а сам Джеймс. Ни звука, ни даже вялой реакции. Совсем ничего. Приходится ещё раз проверить пульс слизеринца, чтобы вновь убедиться — живой. И сколько еще раз он будет так делать один черт знает. Однозначно много. Раз в пять или десять минут, потому что ему страшно. Действительно страшно. Никогда он не видел, чтобы людей настолько разрывало, словно внутри ебанула ядерная дрянь, давным-давно заложенная кем-то отвратительно-ужасным. Никогда не слышал такого нечеловеческого воя, который до сих пор в ушах стоит: «пожалуйста, нет!». И боль Северуса неожиданно хочется забрать себе. Хоть немного. Хоть в половину эти поражающие лёгкие струпья впитать в себя, чтобы Снейпу стало легче. Чтобы тот прекратил молчаливую пытку. Себя. Поттера. По большей части, конечно же Поттера. Он же эгоист. Долбаный обмудок, да. Какой есть. Джеймс вздыхает и зарывается пальцами в угольные волосы пока можно. Пока ему разрешают. Пока не закончится этот кошмар. И поскорее бы. А те на ощупь приятные и его ладонь мозолистая слишком неотёсанная для них. Но он все равно на них посягает, все равно пропускает меж пальцев пряди и еле сдерживается, чтобы не поднести те к лицу, не вдохнуть запах. Каким же нужно быть законченным ублюдком, чтобы ловить от этого кайф. Каким же нужно быть уёбком, чтобы продолжать касаться так жадно. Ведь до этого не давали, рычали, по рукам хлестко хуярили. Дорвался. Дотянулся на мгновение до недосягаемого, до запретного. До адски желанного. Ощущение времени совсем его подводит, как и запоздалое осознание, что Снейпу, должно быть холодно и ему бы в кровать. Ему бы поспать хоть немного. На него слишком многое навалилось. Джеймс аккуратно его отстраняет, усаживает, просит, чтобы немного потерпел, продержался. Поднимается на шаткие ноги, те затекли совсем. Теперь икры неприятно показывает, а ступни он и вовсе почти не чувствует. Северуса тоже шатает и всего на минуту гриффиндорцу кажется, что тот его услышал и сейчас прилагает все усилия, чтобы не рухнуть на пол, гулко ударяясь головой. Он снова сгребает его и вздрагивает, когда чувствует, что Северус вцепился в его кофту. Идут они медленно, едва ли твердо. На кровать Джеймс сваливает почти неподвижное тело, которое тут же отворачивается к стене, с досадным облегчением. Дышит сбито, словно не слизеринца на себе тащил, а огромного цербера, который вырывался. Выступившую испарину стирает с висков и следом валится. И плевать, что кровать совсем крошечная для двоих. Плевать, что ноги всё ещё на холодном полу. Плевать даже на то, что собственная рука в самоволку нашаривает ладонь Северуса. Ведь тому поддержка нужна. А ему самому нужно немножко Снейпа. Совсем чуть-чуть. Самую малость. *** Он открывает глаза, которые приходится тут же зажмурить от болезненно яркого света сочащегося из незашторенного окна. — Твою мать! — шепчет осипше, чувствуя, как по потяжелевший голове разливается дрянная пульсирующая боль, черт бы ее побрал. Думает не перебрал ли вчера лишнего? Да только быстро понимает, что нет. Лучше бы перебрал. Лучше бы напился. Разлепляет глаза снова, а те резью окатывает, словно в них плеснули хреновой щелочью, да настолько едкой, что с уголка уже скатывается слеза. Хочется кофе и ещё, пожалуй, немного сдохнуть, ведь все тело в свинце и его гвоздит к кровати, а в коленях ломит так, что ему непременно должны диагностировать хронический артрит. Только вот к доктору он не собирается. Он приподнимается на локте, смотрит пристально на спокойное лицо спящего слизеринца. Если бы не вчерашние обстоятельства, за голову бы схватился и разулыбался как последний идиот. Потому что ночь в одной кровати с Северусом это предел его совсем не робких мечтаний. Почти предел Там дальше то, о чем пацаны не говорят. Там дальше то, чего пацаны не делают друг с другом никогда и ни при каких блядских обстоятельствах. И дальше об этом думать нельзя. Он ведёт рукой по грудной клетке Северуса до того самого места, к которому уже прикоснулся, кажется, не меньше тысячи раз. Может этот и есть тысяча первый. Он смаргивает остатки былой сонливости, потому сейчас не до сна. Потому что вчера Северуса вырвало съеденным пирогом и в его желудке пусто. Надо накормить. Надо откачать. Надо вывести из всепоглощающей меланхолии. Надо встать. Проклятая простыня шуршит под телом, когда он елозит на месте, скидывая с себя руку слизеринца, которую сам на себя же и положил, создавая блядскую имитацию объятий. Имитация сработала Кое-как собрав себя, он встаёт и шлёпает голыми пятками по полу до кухни. Хорошо, что вчера догадался раскочегарить камин и теперь в доме совсем уж жарко. Настолько, что посреди ночи ему пришлось стянуть кофту. В кухне порядок, это он вчера постарался. Сам. Подумать только, надраивал полы да все остальные вертикальные и горизонтальные поверхности из-за чего кожа на ладонях побелела и стала ещё более шершавой, почти пергаментной. Останавливается у холодильника, открывает натужно лязгнувшую дверцу и видит лишь десяток яиц. Словно отец Северуса кроме них ничем и не питался. И как-то совсем уж отстранённо думает, что нужно бы закупиться едой, потому ни сегодня ни завтра в Хогвартс они не вернутся. Черт его знает сколько Снейп будет приходить в себя и надо бы написать Дамблдору, но это потом. Все потом. Он выхватывает из каретки сразу четыре яйца и пялится на них. Нет, он точно, абсолютно точно ёбнулся, раз готовит слизеринцу завтрак, когда готовить-то совсем не умеет. Да черт возьми, Джеймс не сваренное всмятку яйцо держит в руках в первый раз. Оно холодное и он знает, что то нужно разбить чтобы приготовить. Что плиту, хуевину это маггловскую, включить нужно и даже, что масло на сковороду плеснуть. Все это знает, но никогда не делал. В этом доме у него слишком много всего в первый раз. В первый раз взял тряпку в руки и протер полы. В первый раз занимался уборкой. В первый раз решил попробовать приготовить еду. В первый раз Северус позволял ему так долго находиться рядом с ним и не сбегал. В первый раз Поттер обнимал его настолько продолжительно. Со Снейпом все превращается в первый раз. Яйца выглядят так себе, все в отвратительно-желтых пятнах и он промывает их под проточной водой дочиста, по случайности сжав одно так, что оно идёт трещинами. Не рассчитал, бывает. Его разбивает первым и чертова холодящая липня попадает на живот мерзким прозрачным. Как будто кто-то водянисто кончил ему на живот, ей-богу. — Сука. — шипит и снова руки под воду, смывая с себя стынущую дрянь. Остальное в мусорку, потому даже блядское яйцо разбить правильно не может. С остальными справляется и то кое-как. Очищенную сковороду он находит на столе и теперь главная задача поджечь плиту, что выходит достаточно быстро для мага, который раньше ее и в глаза-то не видел. Спасибо маггловедению и единственному уроку, который он запомнил. Будет чем выебнуться на следующей лекции. Он зевает отчаянно, до хруста в челюсти, ведь ночью почти не спал. С виду, возможно, Поттер напоминал больного извращенца, который ночами пялит на сокурсника каждые полчаса, хотя ему всего навсего было жизненно необходимо проверить насколько у Северуса плавное дыхание и как бьётся его сердце. В то время, как за собственными ребрами творился ебаный пиздец. И кажется ребра эти уже расшатались от набата гулкого. Бам-бам-бам Касается своей груди рассеянно, наблюдая за тем, как прозрачная жижа в чугу́нке становится белой и под кончиками пальцев чувствует аритмичные басы. Докатился до аритмии. Докатился до того, что стоит полуобнажённый на кухне и самостоятельно готовит сраную яичницу для Снейпа. Не смешно ли? Вообще ни капельки. Это какой-то тупой сюр. Мрачный и нихуя не романтичный. Хотя полуобнажёнными готовят завтрак для человека с которым провели всю ночь в одной, сука, кровати только в бульварных романах, которые девчонки с гриффиндора читали тоннами. И если бы это было так, то его немедленно бы обняли сзади, шепча на ухо слащавые глупости. Но это же Поттер. Его угораздило попасть скорее в хоррор. Или в дохуя нуарный детектив, если уж на то пошло. Только для детектива тут загадок было слишком мало. Все ответы на поверхности. Разгадывать решительно нечего. Ведь главной загадкой для него было — почему ему вдруг понравился Снейп. И ответ пришел довольно быстро, как раз когда они сидели эти треклятые минуты на дощечатом полу с подгнившими досками. Просто потому что. Потому что слизеринец не считает Поттера ебаным идеалом. Тут скорее наоборот. Потому что оскал ему к лицу. Потому что ядовитые слова жгут кожу почище шипящего масла, которое сейчас стреляет брызгами ему на руки и торс. Потому что к Северусу нужен особый подход — с ним не как со всеми, он действительно другой. Другой уровень — остальные ему не ровня. Потому что дохуя умный и порой задумчиво выдает такие факты, о которых Джеймс ни сном ни духом. Чего только стоил его монолог об озоне. В такие моменты он завораживает и смотреть на него без улыбки просто невозможно. Потому что с ним пиздецки сложно и ахуительно легко одновременно и этот диссонанс вышибает почву из-под ног. Потому что чувства обнажились в одночасье и стали острее самого заточенного ножа. Просто потому что в груди какое-то непонятное чувство, которое он всё ещё не может правильно назвать, верно идентифицировать. Что-то дочерта незнакомое. Что-то дочерта липкое и сладкое. Что-то слишком приятное и тягучее. И все это вызывает лишь одна чертова мысль о Северусе, который до сих пор спит. Которого он всю ночь держал за руку. От рассуждений его отрывает резкий запах горелого и он спешно стаскивает сковороду с плиты. Внизу яичница покрылась чернющей коркой. Хорошо, что хоть не до углей. Он подцепляет кончиками пальцев белок, чертыхается, ведь пиздец горячо и закидывает кусочек себе в рот. На вкус дерьмово. Пресно, без соли, без специй, зато с душой. Зато сам. В первый раз. Он в душе не ебет как теперь исправить это, с позволения сказать, блюдо. И поэтому тащит в спальню так как есть. Останавливается на полпути, ещё раз смотрит на подгоревшую яичницу с тремя ровными кружками желтизны и двигает дальше.