Созвездие Зверя

Доброта не приводит ни к чему хорошему, Ремус знает. Сейчас на своей же волчьей шкуре испытывает это дрянное чувство, когда согласился помочь, а нахуй это сделал не знает. Может отказывать не умеет. Может просто ебанулся за последнее время, когда только и делал, что учился, да наконец решил развеяться. И сейчас охота развеяться лишь блядским прахом, потому что вся эта хуета лоснящаяся дороговизной не для него. Пепел путается в волосах, а он путается мыслями. Вот же дерьмо. Полнейшее, блядь, дерьмо. Предложение Хлои застало его врасплох, когда он шатался по замку, не зная чем себя занять. А чем-то ведь надо было, черт его дери. С тех пор, как Сириус в спешке свинтил из спальни прошло уже два дня. Дело срочное видите ли. На несколько дней и пару ночей. Он косится на часы, подавляя желание высчитать часы и минуты. Не будет. Не станет. Уже высчитал, потому что с тех пор, как спутался с Блэком у него случился непроизвольный вывих психики. Там что-то щёлкнуло, гиря вниз, пружина вверх, балансир сбился, а шестерёнки и вовсе сточились. И это лучший вывод к которому он пришел, когда Хлои предложила ему сходить с ней «развеяться». Не то слово ты подобрала, детка. Совсем не то. Он-то думал, что они пропустят по стаканчику за недавнее знакомство, а она притащила его на хуев прием. С такого он уже сбегал и сейчас эта мысль все не давала покоя. Напиздеть с три короба и драпануть. Но он же дохуя хороший для этого. Слишком, сука, воспитанный. Вот и приходится морозить зад, выкуривая одну за одной. — И почему мы раньше общались? — Хлои выпускает тонкую струйку дыма, кутаясь в мантию, только бы ветер не холодил голые лодыжки. — Я не шибко общительный человек. — вот тут не соврал. Не слишком общительный, но слишком отмороженный. Пожалуй, об этом её стоило предупредить с самого начала, когда они пару месяцев назад зависали в библиотеке. До невозможности тупо признавать это только сейчас, но он наконец понял, что тот разговор Хлои и Сириуса в Хогвартс-Экспрессе больше его не беспокоит. И если тогда он был на 80% уверен, что тот ей нравится, то сейчас на все 99% кажется, что она заинтересована именно в Люпине. Вот тут она здорово просчиталась. Лажанула по максимуму. Он уже понял, что не создан для отношений. Не стоит даже пытаться. Уже попытался и получил по морде ссаной тряпкой. Больше не надо, спасибо. — Ты тогда здорово выручил меня с эссе. — ах, ну точно же. Он и забыл с чего началась вся эта хуеплетень. Пару дней безвылазного ебалова с древними книгами и все готово — вот тебе эссе. Но он в тот день видимо выпил что-то не то, раз решил продолжить общение. Хотя на деле просто увидел, как Сириус отлично, просто великолепно, до рвотных позывов пиздато проводит время с Бенни. Люпин тоже так может. Ему тоже есть с кем время провести. Есть с кем в Хогсмид выбраться, утрись, Блэк. — Пустяки. — сигарета подозрительно быстро скуривается и за следующей он уже не тянется. Останавливает себя. Баста. И так в лёгких кроме едких духов Хлои и смоли ничерта не осталось. Молодняк, толпящийся у входа стыл бельмом на глазу. Этих тут было побольше, чем господ да дам в преклонном возрасте. Да и место для приема такое странное выбрали — целый гостиничный комплекс нахуя то. Весь в шике, в блеске, ультрамодный и ультразаебатый. Чтобы снять тут номер, нужно ограбить пару ячеек Гринготтса, по крайней мере Ремусу так кажется. А чтобы снять весь ресторан на крыше нужно быть как минимум владельцем Гринготтса. Они двигают ко входу, пробираясь через толпу обсуждающую новости, как будто тем дело до этого есть и пробираются к лифту. Огромному, в котором ни у кого даже намека на лёгкую клаустрофобию не появится. Он весь в зеркале, словно Ремус оступился и попал в дрянную комнату где есть только он да Хлои, он да Хлои, он да Хлои ещё тысячу раз. Не по себе тут. Потолок — и тот отражает его макушку. Кажется, у тех, кто тут часто бывает самолюбование в приоритете иначе нахуя тут столько отражающих поверхностей просто непонятно. Лифт зависает на одном из этажей пропуская к ним несколько человек. Таких же смазанных и разодетых в те же шмотки, что и скопище внизу. Теперь двоится в глазах не только из-за зеркал. Все до хера одинаковые и это, честно говоря, даже жутко. Ещё жутко то, что лифт движется совсем беззвучно: ни лязга канатов, ни наружного рева механизма натяжения. Ничего. Только разговоры, которых не хочется слышать. Лучше лязг, лучше гул. Ремус вылавливает в однотонной кучке знакомую фигуру. Пялится на нее в зеркало и где-то в застенках хуярит знакомое «бам». — Лита? — он хмурится, припоминая при каких обстоятельствах они виделись. Закусывает щеку до боли понимая, что это будущая Блэк. Девушка оборачивается и ее лицо совсем другое. Не избитое хреновой надменностью, не освежеванное оскалом высокомерия. — Ремус! Какая неожиданная встреча. — она проталкивается вперёд, оказываясь рядом с ним. И господи-боже, Хлои закатывает глаза, словно ей туда соли засыпали, а Люпин чуть не давится со смеху. Так выглядит ревность со стороны? Убого. Повторите пожалуйста, он не насмотрелся. — Какими судьбами? — Меня пригласила Хлои, — хочется ответить, что это нелепая случайность и его тут вообще быть не должно, просто кто-то где-то накосячил со списком гостей. Спросить где тут кнопка аварийной остановки и выпрыгнуть прямиком в шахту, но вместо этого он указывает на пуффендуйку. — Познакомьтесь… — Да-да, мы хорошо друг друга знаем. — Лита взмахивает рукой настолько неестественно, насколько это вообще возможно и только сейчас Ремус видит что у той адски помятый вид, не спит она совсем, что-ли? — Присоединишься к нам? — в любом случае лучше тусоваться с ними двумя, чем с одной лишь Хлои, которая то и дело липнет к Люпину. С некоторых пор ему кажется, что нежные прикосновения это не его. Вся эта херота мягкая до тошноты, отросшие ноготки на шее, тьфу, чушь собачья. Твёрже надо. Решительнее. А эту субтильность засуньте себе в зад, она уже заебала. — Не вижу причин для отказа. Ремус тоже их не видит. Вообще ничего из этого предпочел бы не видеть. Стоит только выйти из лифта, как дышать становится значительно легче, учитывая, что они взобрались на самый верх. На открытую крышу, откуда открывается великолепный вид, Рем уверен, хоть ещё и не подходил к аккуратным бортикам, на которые так и тянуло усесться. Холода нет, душняка тоже и в сумерках поблескивает аквамарином защитный барьер. Тут словно самое начало лета, а там, за ним, лютует ветер, подгоняет дрогнущих людей, заставляя их натягивать капюшоны. И музыка здесь не та, что была в поместье Альфарда, нет режущих слух скрипок, нет сраного заунывного мотива. Под ту, что здесь можно даже танцевать. Люпин оглядывается — не ошибся ли приемами? Этот больше похож на выпускной для высокородных отпрысков. — Я не совсем понимаю суть приема. — он стаскивает со стола первый попавшийся напиток и бредёт к намеченному месту, где почти никого нет. А вид на ночной город действительно красивый. Внизу не видно людей, там точки вместо них копошатся. На такой высоте он ещё не бывал. Давно понял, что полеты на метле не для него, тут же мутить начинает, а блевать на семидесятифутовой высоте такое себе удовольствие, он-то знает. Пробовал. Не понравилось. — Родители хотели встретиться с партнёрами по бизнесу, а нас, детишек, сплавили сюда. — Хлои безразлично окидывает взглядом пару девушек, которые поприветствовали ее, но останавливаться для разговора так и не стали. Странные между всеми тут отношения. Будто ненавидят друг друга и даже не скрывают. А Ремус вот привык скрывать. Он многое скрывает. — Как поживает Сириус? — рядом с Лунатиком опускается Лита, устраивая между ног бутылку текилы. Успела ведь ухватить. И теперь ему до черта интересно почему она одета не как все здешние девчонки, а совершенно по-простому. И почему ее не смущают косые взгляды. Что-то с ней не так. Может в ней тоже это что-то сломалось, как и в Ремусе? Может поэтому с ней было не так неуютно, как с остальными. — Не знаю. — он откидывает голову назад и смотрит в небо. На чёртову звезду Сириус. Непроизвольно. Он не сам. Он бы не смотрел, если бы мог, но из этой точки ее видно особенно хорошо. Она яркая, такая же, как Блэк. Она не меркнет и не исчезает, даже если он закрывает глаза, так же как и Блэк. От этого поганца не убежишь. — Вы же вроде лучшие друзья. — Лестрейндж мастерски откупоривает крышку и швыряет ее под ноги танцующим. — В последнее время Ремус проводил много времени со мной. — как бы между прочим вставляет Хлои. И рот ей хочется заткнуть немедленно. Ему и самому хочется узнать как там Блэк. Где там Блэк. С кем там Блэк. Но спросить решительно не у кого, поэтому ему только и остаётся, что смотреть на блядски холодную звезду, да сжимать в запотевшей ладони хрусталь. — Так он тебе не сказал, значит. — Лита поджимает губы и напряжённо думает. А от слов ее становится по-настоящему жарко. Хочется притвориться, что ему начисто поебать чего там Блэк не сказал, но выходит только сжать пасть, чтобы не вымаливать рассказать ему все до единого слова. И кажется ещё секунда и все моральные ограничения полетят туда же, куда и крышка от текилы. Ее растопчут. Размажут. И он скатится окончательно. «Господи-боже, просто скажи мне» — Он расторг соглашение. — реальность в трещины, в дребизги, в сраное крошево осыпается битым стеклом все туда же — под ноги. И дышать уже приходится рвано, загнанно скрючиться в три погибели и по карманам спешно шариться, только бы выцепить одеревеневшими пальцами полупустую пачку. Только бы успеть прикурить и хренов тремор унять. Только бы услышать это снова. — Что? — спрашивает, как будто не слышал. Как будто забыл резко что ему только что ответили. И не верит, ведь если услышит опять, то сорвётся с этой мразотной крыши вниз. — Отменяется всё. — она стряхивает с руки чуть пролитую текилу и снова делает шумный глоток, с наслаждением щелкает языком, облизывает проспиртованные губы, — обидно немного, — усмехается горько, как будто бы вовсе не немного, — заявился пару ночей назад в дождь, мокрющий, сказал, что поговорил с отцом, что это его решение, ещё много чего, не для лишних ушей, — многозначительно косится на Хлои, — и укатил. Накатывающую истерику приходится удавить на корню. Иначе она удавит уже его. Он всё ещё не верит, но Лите уж точно не за чем лгать о таких серьезных вещах. На Хлои, которая ничерта не понимает и тупо пялится то на него, то на Лестрейндж уже напрочь поебать. Она какие-то вопросы задаёт, лопочет что-то о том, что Ремусу должно быть стало холодно, ведь он весь дрожит, пытается повесить на него чей-то отвратительно кичливый пиджак, который Люпин борзо сбрасывает. Пачка сигарет в руке измята и он не уверен удастся ли ему сейчас выкурить хоть одну, ведь наверняка сломал их. Как и себя. Как и Сириуса Который на кой-то хер решил расторгнуть помолвку. Отказался от всего значит. От жизни нормальной, к которой стремились такие, как Ремус, убежал. И голова не варит, не додумывает зачем, не понимает. Только колотит мысли о черепушку, одну, вторую, третью. Бам-бам-бам Или это сердце? Не ясно. Нихуя блядь не ясно. Он тащится к курилке, откуда выходит пара парней, плечом задевает одного и даже не думает извиняться. Не до этого дерьма и поебать, что в спину прилетает «уебок». Он и без них это знает. Спасибо, что напомнили. Паршивая ломка от сигарет грозится перерасти к ломке по Сириусу и он торопливо чиркает зажигалкой, напрочь забыв о палочке. Какая нахуй магия, когда его так колошматит? Чирк-чирк-чирк Не работает, тоже сломалась. Да что за день-то такой. Что за жизнь такая, что в его ободранных руках ломается все? Или он такой дохуя неаккуратный, что приводит в негодность всю эту дрянь. Он втягивает дымоган носом и слизистую выжигает к чертям от того, как тут накурено. — Тц, всегда бесило то, как ты обращаешься с огнем. — тело тут же коченеет и теперь он точно может сойти за покойника, только вот тремора у тех не бывает. Взгляд липнет к поднесенной Зиппо, огонь вот-вот спалит брови, волосню нестриженную пять с лихуем месяцев, свисающую на лоб и его самого, потому что это блядь, кажется просто невозможным в который раз за день, но голос слишком родной, чтобы его не узнать. С насмешливыми нотками, будто увидел тут что-то смешное, а не оборотня борющегося с приступом сраным. Рука все ещё перед его носом, в зубах всё ещё сигарета, да только фильтр он уже изжевал на нервяке и эта летит вниз, приходится достать новую, тоже почти изжеванную и прикурить ее. Так-то лучше. — Знаешь, я удивился, когда Питер сказал мне, что ты поперся на эту срань. Ты же такое не любишь. — Сириус облакачивается спиной о стеклянную затемненную стену, на его кожанке янтарные выбоины света прожекторов сверху. Теперь Люпин залипает на нем. Черта там на звезду какую-то далёкую на небе смотреть, когда тут вторая неугасаемая собственной персоной, спустя почти трое суток, стоит. Ремус тянет дым, а из него тянет жилы, словно намотали их на кулак и рвут беспощадно. Он не это имел ввиду, когда возмущался прикосновениям нежными Хлои. Не настолько жёстко. Не настолько больно. Хватит — Не люблю. — подтверждает. Каждое его слово готов подтвердить, только бы отпустило. Не отпускает, ещё хлеще берет за хребет ледяной рукой и дышать становится совсем нереально. Реален тут только Блэк. Остальное мазня ебаная. Бутафория. Мишура. — Так самоотверженно с твоей стороны пойти сюда с Хлои. Люпин смотрит на него и крышу сносит в пекло ада — серьгу в губе сменил, теперь там черная, волосы по-другому уложил и так идёт даже больше. Хотя куда уже больше? Куда ещё красивее? Остановите планету, он не поспевает. Он не может больше. Он задыхается. — Я не знал что меня потащат сюда. — и нахуй оправдывается, как нашкодивший ребенок не знает, но чувство вины захлестывает лишь с новой убойной силой. Сириус тянет к нему руку и тот отшатывается, как от огня. Потому что реально горячо. Потому что по-настоящему жарко. Потому что его тогда и в правду отсюда ветром унесет, как уносит пепел тлеющей херовины меж пальцев. — И когда ты стал меня так бояться, — Блэк усмехается, почти как Лита, почти с отчаянием. Действительно, когда? Наверное, с того момента, когда понял, что смертельно боится его потерять. Или когда старался забить на эту мысль и вычленял Сириуса из своей жизни, старательно зачеркивая его имя где-то за грудиной черным маркером. Да только маркер попался бракованный. Имя один хуй проступало вызывающим красным. Искрилось, люменисцентом светило, словно говоря «не сможешь, не забудешь». А он и не смог Ремуса натурально знобит, права была Хлои. Только не от холода, не от жара, что взбирался по шее, когда Блэк так смотрит пристально, а от бессилия. Собственного ебаного бессилия. Не может развернуться и уйти — ноги не слушаются. Не может снова схватиться за глянцевый маркер и размашисто зачеркнуть имя — тут же снова появится, прожигая едкую черноту. И гореть ещё ярче будет, паля к чертовой матери кости. — Закончил свои важные дела? — голос тонет в гремящей музыке, перезвоне бокалов и радостных криках «до дна». До дна, говорите? Так он уже там. Дальше некуда. — Ага, — отчужденно кивает, будто ему и вовсе плевать. — С переменным успехом. — закусывает нижнюю губу и Ремус уже не различает что там вокруг да около. Потому что внутри него вовсе не переменная, а вполне себе статичная чумная дрянь, сворачивающая внутренности. — Зачем ты расторг соглашение с семьёй Лестрейндж? — вопрос вырывается как-то сам по себе. И Люпин даже прикрывает рот рукой, да поздно метаться. Алкоголь тому виной или ебаное любопытство — уже не важно. Единственное важное стоит напротив — Смысла не вижу, — поджигает новую сигарету, щёлкая без конца крышкой зажигалки. Даже это простое действие завораживает. И если в руках Ремуса все ломается да по швам трещит, то в руках Блэка все становится удивительно прекрасным. Поэтому Люпин и бежит от него. Тронет Сириуса — как тот в негодность придет. Он не готов ломать. Он не готов разрушать нечто настолько удушливо-восхитительное. — Она очень расстроена, что ты ей сказал? — а голова все кружится, точно он бадяжной дури хапнул. И она все ещё в нем. А он все ещё в ахуе, ведь не в силах свой напор остановить, ведь таблетки в комнате забыл, ведь он второй раз за ебучих пять месяцев говорит с Блэком. И не это страшно, а то, что на этого полудурка накинуться хочется не то с кулаками, не то с лютой жаждой. Вмазать по красивому, господи-боже, по такому блядски красивому, сука, лицу, или просто протянуть руку и дотронуться до тёплой щетинистой щеки. Дочерта мягко. Как он совсем не любит. Прочертить линию по шее до будто бы специально открытой ключицы. Дочерта нежно, как ему совсем не нравится. И эту трогательную сентиментальность выхаркать хочется, да только она уже не в глотке, а многим дальше. Рядом с его именем полыхает. И чтобы ее достать придется грудину медицинской пилой вскрывать, придется ребра ломать хрустко, придется подзапариться. — Сказал, что уже влюблен. — сигарета отправляется мимо мусорного ведра прямиком на глянцевый пол и искры разлетаются десятком отражений. А Люпин отправляется в хреново забвение, потому что сердце оказывается где-то в районе пяток или тоже уже валяется на глянце — шаг влево и растопчешь. В глотке сохнет и уже даже дрянная местная алкашка подойдёт и похуй, что буржуйская, осушит и не поморщится. — Влюблен и поэтому не могу втупую жениться. В черепе, в котором уже позорно разъезжаются швы, молотом бьёт «влюблен-влюблен-влюблен». В кого-то. В кого-то влюблён. Сириус в кого-то влюблён. Ремус в полубреду. Да нет же. В полнейшем, блядь, бреду. В растерянности. В чертовой прострации, когда судорожно сжимает и разжимает кулаки, когда из рук валится пачка смятая, когда до него доходит в кого. В того, кто был рядом, когда не было Люпина. В того, кто ошивался впритирку, лип безбожно, окучивал. В того, чей запах, блядский боже, отвратительный цитрусовый запах, Ремус терпеть не мог. И теперь ненавидит его ещё больше. Всем раздробленным месивом в которое изрубил то, что сердцем теперь и назвать трудно. Там вороть из агонистично трепыхающейся мышцы, там рвань гнилая. Там всё ещё больно. Он пятится, шепчет, что ему идти надо. Там срочно. Там горит. Там без него не справятся. Там безотлагательно от слова совсем. Шаг Два Три Срывается с места, убеждая себя, что так даже правильней. Что так даже лучше. Что так не сломает Блэка окончательно. А Сириус и вовсе застыл, на него прессом многотонным давит. На него цепи тяжёлые надели, ноги в бетон, руки в оковы — пошевелиться не может, потому что сказал единственное, что пришло в голову. Единственную правду Когда оцепенение проходит, Ремуса уже не видно, зато видно, как дёргается кадык Блэка. Как он обессиленно опускается на дощечатую лавку. Как бездумно пялится на то место, где только что стоял Люпин. Как едва слышно шепчет: — Влюблен в тебя…