На часах

На часах почти восемь, когда врач объявляет, что Каспбрак в коме. Начинает что-то говорить про повреждение рефлексогенных зон и тяжелую кровопотерю, объясняет, чем это чревато, но Ричи не слушает. Он растерянно стоит, прислонившись к холодной стене, и на автомате кивает в такт словам медика. Кажется, только бетонная твердь позволяет ему оставаться в сознании. Стоит чуть-чуть отойти и он сам провалится в бесконечное чёрное болото отчаяния, которое быстро заполонит легкие и потопит, не оставив даже шанса на выживание. В подобный момент Эдди заботливо предложил бы ему ингалятор. Описав ситуацию, доктор удаляется, тихо постукивая резиновыми подошвами по безликому кафелю и закрывает за собой дверь, оставляя Ричи в звенящей тишине собственных мыслей. Неподалёку сидят остальные неудачники. Майк с Биллом тупо сверлят взглядом дверь соседней палаты, изредка утешая друг друга, мол, все будет хорошо, Эдвард сильный, он выкарабкается. Но каждый раз слыша это, Беверли прячет лицо в ладонях, а обнимающий её Бен смахивает подступающие слезы рукавом рубашки. Все кончено. Они победили. Но какой ценой? Ричи вспоминает, как когда они были детьми, Эдди поранил ногу стеклом, упав с велосипеда. Тогда он утёр струйку крови вечно обитающим в поясной сумке бинтом и прочёл Балаболу целую лекцию, в основном про столбняк, гангрену и сепсис. Ах, Эдс, если б ты только знал. На негнущихся ногах Тозиер идёт к остальным. Шаги даются ему тяжело, будто кто-то добрый заковал его щиколотки в тяжёлые кандалы и отправил прогуляться по хрупкому льду. Билл встаёт, приобнимает Ричи за плечи и мягко отводит к своему месту. Все они молчат. Все всё понимают. Беверли со Стеном поняли ещё в детстве, наблюдая между Эдди и Ричи лёгкую, почти магическую химию, едва осязаемую для того, чтобы сделать хоть какие-то выводы. Билл понял гораздо позже, когда спустя двадцать семь лет Тозиер услышал, что Эдди женат. Ричи не такой хороший актёр, как ему хотелось бы, и в его взгляде читается давно забытое чувство, старательно похороненное за все эти годы где-то на отшибе сознания. Бен понял, когда не смог удержать Ричи от побега в разрушающийся дом. Увидев озверевшее от боли лицо человека, явно готового убить за Эдди и умереть за него же - у Хэнскома просто не осталось вариантов, кроме как ослабить хватку и отпустить его. А Майк просто знал. Всегда знал, но не придавал этому значения. Никто не успел осознать, как ему это удалось, но факт оставался фактом - Ричи каким-то чудом вытащил едва дышащего Каспбрака практически с того света, буквально за секунды до того как на месте ветхого здания осталась лишь груда камней да щепок, запорошенная сизой пылью, подгоняемой ветром. На часах почти десять, когда с помощью сговорчивости Бена врач позволяет зайти в палату. К тому времени они уже успевают зализать небольшие раны. Кто-то с помощью пластырей, а кто-то с помощью терпкого виски, обнаруженного в магазине напротив. Ричи сидит, обхватив плечи руками, и никак не может заставить себя подняться. Он отчётливо представляет, что ждёт его за дверью и отчаянно сопротивляется, не готовый принять реальность такой, какая она есть. Здесь можно строить иллюзии, что всё будет хорошо. Можно представить, что Эдди просто спит и вот-вот проснётся, несмотря на все прогнозы врачей и практически не совместимые с жизнью травмы. Можно просидеть под этой дверью до глубокой старости, ожидая, как однажды она распахнётся и самый дорогой на свете голос скажет своё коронное "Не зови меня Эдс!". Но нет. Тозиер слишком долго боялся. Он угрохал всю свою сознательную жизнь не на борьбу со страхом, а на его упорное игнорирование, и вот, теперь он абсолютно разбитый сидит в захудалой больнице, которую его первая и самая сильная любовь, вероятно, никогда уже не покинет. Также, как и не узнает о его чувствах. Собравшись духом, ребята переглядываются и по одному исчезают в палате. Ричи заходит последним. Каспбрак лежит на больничной койке, в окружении поддерживающих и наблюдающих за его жизнью аппаратов. Его щёки впали, а кожа смотрится серой в холодном свете люминесцентных ламп, отчего создаётся впечатление, что он скончался. Сердце Ричи сжимается. Он подходит ближе и оборачивается на друзей, но никто из них не решается что-то сказать. Тишину в помещении нарушает лишь шум аппарата искусственной вентиляции лёгких и писк кардиомонитора, на экране которого ленивой змейкой вьётся сердцебиение Каспбрака - его жизнь. Опустившись на колени возле кровати, Тозиер с осторожностью накрывает ладонью прохладную руку Эдди, испытывая огромное желание сжать её до посинения, в надежде что хотя бы боль или эффект неожиданности приведёт друга в чувство и заставит его брыкаться или дать отпор. Да хоть вмазать ему по челюсти. Сделать что угодно, лишь бы он не выглядел так хрупко. Не был таким неподвижным. Остальные тоже потихоньку подходят к безмятежно лежащему Каспбраку, но только Беверли решается мягко провести рукой по его волосам. Реакцией на это ей служит глубокий выдох и Беверли начинает тихо смеяться, роняя слёзы на белое одеяло. — Он жив. Он правда жив, — всё повторяет она, распаляясь сильнее, пока Бен не берет её под руку и не выводит из палаты. Не проходит и минуты, как за дверью слышится болезненный вой и все понимают, о чём это: они все чувствуют себя виноватыми и, вероятно, никогда не смогут себя простить. Билл выходит следом. Он не смог спасти брата, не смог спасти Стена и даже не попытался спасти Эдди. От отвращения к самому себе лоб покрывается липким потом и его рвёт в ближайшем туалете. В палате с Каспбраком остаются лишь Майк и Ричи. — Ты молодец, приятель, — шепчет Майк, склонившись над койкой, и вымучено улыбается. — Ты справишься, Эдди. Не сдавайся. Пока Майк продолжает внушать неподвижному Каспбраку мотивирующие фразы, Ричи раздраженно закатывает глаза, почти шокированный тем, как легко и быстро можно обратиться в последнего циника — всего за сутки. Ему сложно ждать и он встает. Отходит к стоящему у стены стулу и садится, тупо ожидая, пока Майк свалит из палаты и оставит их наедине, но тот понимает намёк лишь тогда, когда Тозиер начинает нервно потряхивать ногой, стуча по полу. Дверь закрывается. Ричи смотрит на экран с кардиограммой и пытается собраться с мыслями, которые куда-то улетучились в этот самый момент, как назло. — Я... — выдавливает он и затыкается. Слова упорно не приходят на ум и он чувствует, будто проваливает самый главный стэндап в своей жизни. Прочистив горло, он пересаживается на край койки Эдди и касается бедром его накрытой ступни. Обхватив её ладонью, Тозиер улыбается и пытается снова. — Жаль, конечно, что ты не услышишь, но сейчас у меня мало вариантов, — с грустной усмешкой он смотрит на выражение лица Эдди, но на нем нет эмоций. Отчаяние подкатывает к горлу и Ричи приходится сглотнуть. — Когда мы были детьми, ты был для меня... Наверное, ты и сам не знал, но ты оберегал меня. Дело не в том, что ты постоянно обрабатывал мои раны антисептиком из своей дурацкой сумки, и не в том, что ты предостерегал меня делать глупости — ты просто всегда был рядом, Эдс. Ты знал, кто я такой, и все равно держался меня, а я так хотел быть как ты. Я восхищался тобой. Я хотел проводить с тобой каждую минуту этой долбаной жизни, даже когда вёл себя отвратительно. Даже когда ты вёл себя отвратительно. Даже когда ты влюбился в девушку из аптеки, — его губы сжались и он потёр ребром ладони веки, начавшие опасно зудеть. — А потом я уехал и забыл тебя, Эдс, представляешь? Не могу сказать, как это вышло, но тебе вряд ли интересно слушать мои домыслы и конспиргологические теории, так что давай это опустим. Наверное, я просто испугался. Себя, твоей реакции, обстоятельств... Не знаю чего, в общем, но вышло именно так. А теперь я чувствую, что жизнь проходила мимо все эти годы. Я лишил себя чего-то настолько значимого, что все отведённое мне до сих пор время превратилось в бессмысленное существование. Сублимацию. И даже если ты не здесь, даже если ты не ответишь, я просто обязан открыться, потому что иначе я так и не начну жить по-настоящему, понимаешь? — непослушные капли все таки скатываются с уголков его глаз. Ричи глубоко выдыхает, ощущая, как сердце быстро колошматит грудную клетку, пытаясь в страхе сбежать. — В общем, я люблю тебя, Эдди. Всегда любил, всегда буду и это всегда будешь ты. Я готов жить за нас двоих если придётся, но знаешь, больше всего на свете я был бы рад, если бы ты сейчас просто открыл глаза. Ты мог бы даже послать меня после всех этих слов. Избить, разорвать со мной все отношения и уехать домой к Майре- это неважно. Ты был бы жив и я был бы счастлив. Последнее слово звучит фальшиво. Ричи еле выдавливает его надломленным голосом и наклоняется, обхватывая голову руками, пока его сотрясает мелкая дрожь. Беззвучный плач сменяется громкими всхлипываниями и ему приходится обнять себя за плечи, чтобы не сломаться; не рассыпаться от боли на миллионы осколков, из которых сейчас состоит это живое и бесполезное тело. Подняв лицо, Ричи видит капельницу и грешным делом начинает думать, что в больнице наверняка найдётся что-нибудь для быстрого суицида, но от этих мыслей становится только хуже —Эдди пожертвовал собой не для того, чтобы его выжившие друзья затем накладывали на себя руки. — Вот так, Эдс. Видимо, на этом мы попрощаемся, — заставив себя встать, Тозиер шмыгает носом и отходит к двери. На безмятежном лице Каспбрака не дергается ни один мускул, но Ричи долго смотрит, старательно запоминая все черты любимого лица и втайне надеясь на чудо, которого не происходит. Уже не стесняясь, Ричи с размазанными по лицу слезами выходит в коридор и тут же падает в объятия Бена, неудачно выбравшего момент, чтобы встать. Возня не прекращается. Ребята плачут и разговаривают, снова плачут, обнимаются и снова разговаривают, пока персонал больницы не возникает на горизонте и не отправляет их восвояси, а в общей суматохе тонет, не имея ни малейшего шанса быть услышанным, еле живое: — Не зови меня Эдс. *** Идёт двадцать восьмой год. Ричи снова видит, как дом на Нейболт рушится, и вопит, подрываясь с кровати. Седовласый мужчина рядом с ним распахивает глаза и обеспокоенно поворачивается. — Господи, Тозиер, ты в своём уме? — он смотрит на часы и сонно потирает чешущийся шрам на щеке. — Ещё шести нет. — Прости! Мне приснилось, что Соня привезла близнецов. — Так она и привезла их вчера, дятел. — Правда? Тогда сейчас я буду орать намеренно, — ухмыляется Ричи. Он заползает под одеяло и сжимает Эдди в объятиях, пока тот не начинает сопротивляться. — Проверь уже свою память, наконец, — ворчит Каспбрак, зевая, а Ричи молчит. На часах почти шесть, когда он, седой и морщинистый, лежит, обхватив руками самого любимого человека. На часах почти шесть, когда в соседней спальне мирно посапывает их дочь, недавно уложившая проснувшихся детей спать. На часах почти шесть, когда Ричи в очередной раз понимает, как счастлив.